Мой в̶о̶о̶б̶р̶а̶ж̶а̶е̶м̶ы̶й̶ друг

Когда я шнурую ботинки, то замечаю на себе его взгляд. Марк стоит возле стойки, ожидая свою обувь, и оглядывается на меня. Нет ничего такого в том, чтобы просто оглянуться на человека, с которым впервые идешь в боулинг. Но он смотрит на меня дольше положенных секунд. Прямо как в музее в день нашего знакомства. Поднявшись на ноги, я стягиваю волосы на затылке в хвост, смотрю на себя в зеркало и вновь замечаю в отражении, как он смотрит, — это завораживает и тревожит. Ведь я не знаю, чего он ждет от нашей встречи. Зона разбега, как и диванчики перед ней, погружены в неоновый сумрак. Мы садимся под синим плафоном. Пролистав меню, я бросаю его на стол и объявляю, что собираюсь выпить. — Тебе продадут? — усмехается Марк. Обернувшись на полпути, я шокирую его с улыбкой: — Мне двадцать один! Довольный собой, иду к барной стойке, в холодильнике напротив стоят бутылки «Garage» со вкусом лимона — явно просятся в мои руки. Марк подстраивается сбоку, у него все еще круглые глаза: — Не ожидал? — догадываюсь я. — По тебе не видно, сколько лет. Он хмурится, окидывая меня взглядом. Я протягиваю паспорт кассирше. Он вдруг просит: — Возьми мне. — Я не собираюсь спаивать несовершеннолетних, — улыбаюсь я в его серьезные глаза. — Мне в августе восемнадцать, — парирует он. — Еще два месяца впереди — доживи, — не унимаюсь я. — Так ты возьмешь? Он будто ставит ультиматум и уходит, оставляя за собой точку. — Два «гаража», — прошу я. Я сажусь на диванчики, выставляя бутылки на столе. Марк настраивает табло игроков. — Как тебя назвать? — Радужный пони! Я делаю первый глоток, он подходит, вертит бутылку в руках, спрашивает: — Крепче не было? В его возрасте я впервые пробовал алкоголь, а он ведет себя так, будто перепробовал уже все на свете. — Крепче мне нельзя. Тебе, кстати, тоже. Он делает глоток, высоко задрав голову, — шея у него крепкая, мышцы сильные — я мысленно рисую ее на холсте. Улыбаюсь: — Только родителям не рассказывай, что ты гулял с геем, который тебя спаивал. Я срываюсь с места под его взглядом и, схватив шар, пускаю его по накатанной дорожке — БАХ! — точное попадание в цель! От восторга даже подпрыгиваю на месте, не каждый день я в ударе. Когда нагибаюсь, хватая новый шар, он спрашивает: — Ты уверен? — В чем? — В том, что ты гей. — Странный вопрос, — я вновь отхожу к дорожке и кричу, объясняя: — я в себе не сомневаюсь! — мяч сбивает не все кегли, и прожорливая машина загребает их в яму. Я оглядываюсь на Марка: — А ты? Он молчит, делает глоток и поднимается, хватая синий шар. Не услышав ответа, я развиваю мысль: — Думаю, по шкале Кинси ты натурал с наклонностями в сторону своего пола. — Ясно. Замахнувшись, он отпускает шар — это страйк. Марк подходит к возвратнику, дожидаясь понравившийся ему шарик. Мои догадки на счет него подтвердились — он не опроверг мою мысль, и я бросаю всякие попытки за ним приударить. Стоило только отвлечься, как рядом вновь звучит противное «клац!». Я в это время пью из горла, высоко задрав голову, скашиваю на него недовольный взгляд — Марк увлечен своей игрушкой. Зачем он меня фотографирует? Лучше бы пригласил на свидание девушку! — Освещение здесь хреновое. — Есть вспышка. — …Хотя в таком освещении твои глаза стали совсем черными. Я подсаживаюсь рядом, закинув руку на спинку дивана, и вглядываюсь в его глаза. Наши лица разделяет пара сантиметров — меня несет, и я как обычно бросаю под ноги растерзанную осторожность: — Такие черные, как два омута… Он не отворачивается, и я продолжаю: — Ты знаешь, что глаза — это отражение души? В них можно увидеть суть человека. — И что ты видишь? — спрашивает он таким тоном, что сразу ясно — едва ли ему интересно, но я отвечаю: — Что ты глубже, чем кажешься. Ты умный. Ничего не говоришь о себе — это умно. — Спрашивай. Он дергает плечом и криво улыбается. Я отворачиваюсь и смотрю на дорожки, освещенные диодами. Вряд ли я хочу знать о нем что-то больше — лучше не разочаровываться при первой встрече. Теперь моя очередь загадочно молчать и катать шары. Алкоголь дает о себе знать после третьего страйка. Я очень плохо переношу дозы даже слабой выпивки, но быть не совсем трезвым всяко лучше, чем нервничать и волноваться из-за парня, который просто решил попробовать для себя нечто новое.

***

Не помню, как мы оказались на остановке и кто из нас выиграл. Помню, как рассказал о своей учебе, и это даже его впечатлило. Еще бы — не каждый человек учится на микробиолога, чтобы остаток дней пялиться в микроскоп. Небо алеет на закате, окрашивая серые тучи всеми оттенками рыжего. — Как красиво, — говорю я, — небо меня завораживает. Ты знаешь, иногда я не понимаю людей. Кажется, будто они не видят, какая красота у них над головами, и все смотрят только себе под ноги, как муравьи. Они ничего не замечают. Я оглядывюясь на Марка. Он смотрит на меня и слушает. Его глаза темно-карие, живые — так сильно резонируют со светлыми волосами и теплой загорелой кожей. — Я говорил, что у тебя потрясающие глаза? — Несколько раз. Мне неловко и одиноко. — Как думаешь, для первого знакомства мы неплохо провели время? — Вполне. Он разглядывает носы своих кроссовок, а я чувствую, что вряд ли он захочет дальше продолжать со мной общение. Эта мысль бьет по нервам. Я вижу автобус, проезжающий мимо, говорю с улыбкой: — До встречи. И прыгаю в него, а там, забравшись на сидение, не оглядываюсь, смотрю только через огромное стекло на прохожих. Этот день действительно прошел неплохо, но я устал. Прижавшись виском к стеклу, закрываю глаза и в своих мыслях ластиком стираю сладкий образ Марка, чтобы больше не думать о нем и его не видеть. Эта встреча не могла закончиться для нас иначе — нужно быть идиотом, чтобы верить в любовь с первого взгляда. А я идиотом и был, и не был.

***

Ближе к ночи он присылает мне фото, но я не стараюсь их даже рассмотреть, отсылаю смайлик и выхожу из сети. Завтра моя смена, поэтому я ложусь спать раньше. Среди ночи меня будит оповещение о сообщениях. Я кое-как открываю глаза и не глядя лезу в настройки, чтобы убрать эти надоедливые сигналы. Но телефон в моих руках начинает вибрировать от звонка — звонит Марк. — Да? — Привет. Его голос звучит тише и даже взрослее. Я все никак не могу понять, зачем он мне звонит в два часа ночи, и хмурюсь, потирая лоб. Он спрашивает: — Спишь? — Как видишь, не очень, — усмехаюсь я. — Мы попрощались как-то хреново, — замечает он спокойно. Это его тревожит? — Да? А я думал, ты не захочешь со мной прощаться. — Почему? — Я все испортил. — С чего ты взял? — Не знаю. Мне так показалось. Я даже пожимаю плечами. — Когда кажется — креститься надо. Я слышу, как он улыбается. — Значит, тебе понравилась наша встреча? — Да. — И будет еще одна? — Вполне. Какие у тебя планы на завтра? — Завтра я на работе. Я в принципе на работе всю неделю. — Где работаешь? — В палатке. — Где? — От нашего магазина — художественная лавка — есть палатка на Арбате. Я там рисую, продаю картины и всякое из товаров магазина. Сейчас проходит ярмарка мастеров. — Ты рисуешь? На этот раз он удивлен искренне. — Да. Но не профессионально — любительский уровень. — Покажешь? — Может быть. Мы замолкаем. Я слышу, как он дышит, и сглатываю. — Знаешь, ты конечно очень милый, но я хочу спать. Он смеется и это приятное «хм-хм». — Ты всегда говоришь то, что думаешь, да? — Всегда, — подтверждаю я, добавляя про себя «теперь». — Что ты думаешь обо мне? — О-о! Кто-то напрашивается на комплименты? — Типа того, да. — Давай поговорим об этом при встрече? — Когда встретимся? — Когда захочешь. — Ладно. Я вновь слышу его дыхание, и оно меня волнует. — Спокойной ночи, — сообщаю я. — Сладких снов, — говорит он мягко. Это пожелание и то, как он его произнес, заставляет сердце забиться чаще. Я слышу гудки и убираю телефон, не веря, что только что говорил с ним. Марк — этот парень… Я не могу понять его, так же как не мог понять ту странную картину. Суета сует — сказал Екклесиаст. Все суета…