Стихи
26 августа 2022 г., 09:06
Всю ночь мне снится какая-то чепуха. Я открываю глаза, так и не разобравшись, кем в этих снах был я. На часах 3:45, но вряд ли я смогу снова поспать. Мозг подсовывает мне мысли о Марке, я сопротивляюсь, заверяя, что не собираюсь в него влюбляться. Затем начинаю думать о том, что мной недоволен дядя, что подвожу Любу; затем думаю, что хочу сбежать от Любы и хорошенько врезать дяде. Мне порядком надоел его раздраженный взгляд.
Клубок из мыслей путается больше. В конце концов мне удается заснуть. Но вскоре звенит будильник. В душе я смываю липкий пот, а после, взглянув в отражение, вижу, что радостное и эйфоричное состояние закончилось. Я всегда понимаю по глазам, в какой нахожусь «стадии». Мое настроение сменилось полностью. Не хотелось бы, чтобы Марк видел меня таким. Почему-то мне кажется, что если рядом с ним я не буду забавным и интересным, то ему со мной наскучит.
Через час я прижимаюсь лбом к стене. Настроение без улучшений — чувствую себя хреново. Я надеваю черный худи с капюшоном и джинсы, но все равно зябну. Бросаюсь на расправленный диван, подминая под собой одеяло, и пишу Любе, что чувствую себя неважно. Она соглашается подменить меня в палатке. Теперь остается провести этот день спокойно, иначе меня вновь может застигнуть припадок. А если он все-таки случится, то я хотя бы буду в стенах своей комнаты.
Я пишу Светлане, что «нырнул в кроличью нору», она спрашивает, были ли у меня накануне эмоциональные потрясения. Я не уверен, что после нашей встречи у меня наберется какое-то потрясение. Раздражение от дяди уже родное и естественное. Возможно, причина все-таки в том, что я долго нахожусь среди людей — с ними нужно вести себя вежливо и держать себя под контролем, а это всегда дается мне тяжело.
Светлана предлагает мне сделать упражнение «Дождь». Я представляю ливень, и мне становится немного легче. Вытерев слезы, решаюсь порисовать. В это время пишет Марк. Он спрашивает, сможем ли мы встретиться сегодня. Я очень хочу его видеть, но боюсь, что мое состояние ему не понравится. С другой стороны, есть одна вещь, которую мне нужно сделать непременно, и я пишу:
Сегодня в два часа дня я буду сидеть на набережной и читать стихи Мандельштама
***
Солнце выскальзывает из-за туч и ныряет в них обратно, ветер поднимает на воде сильную рябь. Уголки сборника подогнуты на страничках с моими любимыми стихами. Некоторые четверостишия я выделял маркером, некоторые закладкой — мой маленький сборник давно превратился в молитвенник. Краем глаза я замечаю Марка. Он шагает бодро. Мне не хорошо. Скамью трясет, когда он падает рядом. — Я думал, что ты шутишь. Мои губы приподнимаются в слабой улыбке. — Я всегда читаю стихи Мандельштама, когда мне плохо. — Тебе плохо? Я закрываю томик стихов и смотрю на него осторожно. — Такое бывает. Иногда я готов горы свернуть, иногда хочу провалиться под землю. Я вижу его глаза и пугаюсь тех чувств, которые они вызывают, смотрю на рябь, бегущую по воде. — Красиво здесь, правда? — Мне стоит уйти? — Если хочешь. — Ты как хочешь? — Я рад тебя видеть. — Незаметно. — Мне просто очень тяжело это показать сейчас. Прости. — Не извиняйся. Что-то случилось? Я пожимаю плечами и смотрю на него вновь. Он очень красивый. Он сидит рядом, но мне кажется, что между нами пропасть. Я забираюсь на скамью с ногами и открываю зажатые пальцем страницы. — Ты не против, если я почитаю вслух? — Читай. Наверное, в этот момент все и должно решиться. Он знал меня веселым и прямым — это его не оттолкнуло, сейчас он узнает меня печальным, и если это поставит между нами точку, то так тому и быть. Я хочу быть собой, а я очень разный, к сожалению. Я читаю стихи строка за строкой, выдерживая паузы на пунктуации и ритм. Закончив, смотрю на него робко. Он улыбается немного. — Никогда не читал его стихи. — Правда? — Да. — Почему? Он жмет плечами. — Когда я был в твоем возрасте, то часами сидел в библиотеке и дома, читая классическую литературу и стихи. — Не верится, что ты меня старше. — Мне самому иногда в это не верится. Каждый свой день рождения я встречаю с мыслью, что вот теперь во мне что-то изменится, но ничего не меняется из года в год. Я когда будто застыл шестнадцатилетним. — Это плохо? Теперь я пожимаю плечами и открываю любимые строки, читаю:Только детские книги читать, Только детские думы лелеять, Все большое далеко развеять, Из глубокой печали восстать. Я от жизни смертельно устал, Ничего от нее не приемлю, Но люблю мою бедную землю Оттого, что иной не видал. Я качался в далеком саду На простой деревянной качели, И высокие темные ели Вспоминаю в туманном бреду.
— Это стихотворение всегда мне нравилось. — Как-то тоскливо. Я откидываю голову на спинку скамьи и закрываю глаза: — Небо сегодня пасмурное, и я тоже. Тебе, наверное, неинтересно со мной? — Если мне что-то не понравится, я просто уйду. Я улыбаюсь. — Хорошо. Скрипит замок его рюкзака, я не вижу, что он делает, и немного хмурюсь. — Надеюсь, ты не будешь меня фотографировать? — Нет. — Спасибо. Я вновь открываю глаза и сажусь ровнее. Он достал бутылку с колой. — Будешь? — Пока не хочу. Я еще почитаю? — Читай. — Все-таки ты странный. — Это я-то странный? — он улыбается шире. — Я бы на твоем месте давно сбежал от такого грустного меня подальше. — А может, мне нравится. Он говорит это и отворачивается, смотрит на темную реку, которая проплывает мимо нас. Он сказал это и отвернулся, будто бы не хотел этого говорить… Я все еще не могу понять его, поэтому принимаюсь читать стихи дальше. После каждой строки и четверостишия мне действительно становится легче. Будто я вижу на дне ямы свет и теперь понимаю, как до него добраться. Совсем скоро это состояние пройдет. Затем я закрываю томик и делаю то, что давно не делал. Медленно и с расстановкой, произношу вслух:Я не поэт, Но призван сочинять. Сплетаются во мне душевной лиры звуки, Что не приемлют дня разлуки Пера и строф папирусных бумаг. Я не танцор, Но сами ноги Влекут меня в ту даль дороги, Где гром и музыка в ночи Торжественно звенят. Я не художник, Но знают руки Сколь ценности в труде и скуке — Они тебя в холсте запечатлят. Я не влюблен — Рожден быть одиноким. И сердце слабо бьется поволокой, Но ночью взвоет, взовьется волком — Тебя, тебя… желает знать Опять…
— Чьи это стихи? — Мои. Я смотрю на него. Марк хмурится, а мне отчего-то хочется улыбаться. — В школе я часто сочинял. До тех пор, пока меня не унизили. — В смысле? — Не уверен, что хочу рассказывать. Это на самом деле неприятно вспоминать. — Так ты расскажешь? — он будто снова ставит ультиматум, а не задает вопрос. Я вздыхаю. — Был у нас в школе кружок самодеятельности. Я его долгое время избегал, но в девятом классе присоединился к ним и тоже попробовал писать стихи. Затем на один вечер нас пригласили в библиотеку зачитать работы — я тогда впервые перед кем-то читал вслух. После ко мне подошел один парень и предложил сходить в литературный клуб одного местного писателя — я уже не помню, как его звали. У него был свой клуб, где обитали юные дарования и даже публиковались в разных журналах. Тот парень сказал, что мои стихи могут всем понравиться. Честно, я туда пошел только из-за него. Он был высокий, с длинными волосами ниже плеч, я решил в него влюбиться… — я улыбаюсь, вспоминая все это, — и вот я пришел. Этот мужик-писатель весь вечер распинался о том, как было хорошо раньше и как хреново стало сейчас. Послушал всех в аудитории, кто зачитывал стихи, и оставил свои комментарии. Знаешь, там был один парень — он писал удивительно, я никогда не слышал, чтобы так душевно писали… Так вот, даже ему этот мужик сделал парочку замечаний. Затем он публично заявил, что у них появилось новое лицо, и вызвал меня перед всеми зачитать свое. Я растерялся — у меня все из головы вылетело в тот момент! Я даже свое имя не мог вспомнить. И вот передо мной аудитория и все ждут, что я начну им читать. А этот мужик смотрит и шевелит своими седыми бровями. В общем, я взял свою тетрадь и зачитал стихотворение по этой тетради. А потом началась публичная порка. Этот мужик — он говорил о том, что у молодежи ветер в голове играет, что мы даже не можем запомнить наизусть стихи, которые пишем, и так далее, а потом он так выразился: «В этот клуб не так просто попасть, и это здорово, что вас, молодой человек, пригласили. Но вы же понимаете, что вам здесь не место?». Затем вмешался тот парень, который мне понравился, и предложил понаблюдать за моим ростом. Мужик ответил, что у него нет времени на эксперименты, что он ищет настоящие таланты. Я еле дождался, когда они закончат, затем собрал вещи и сбежал. Я тогда решил, что не напишу больше ни одной строчки. Так и случилось. Больше я не писал. — Этот мужик мудак, — отвечает Марк. — Знаешь, мои стихи действительно не очень… — Нет. Тебе просто не повезло встретить такого урода. Про твои картины тоже сказали, что они хреновые? — Мои картины? Про них ничего не говорили. Мама, она… Думаю, ей было все равно, — я пожимаю плечами, — да и не важно уже. Выругавшись, Марк кладет локоть на спинку скамьи и хмурый смотрит на воду. — Я бы вмазал этому сукину сыну. — О-о… да ты мой герой! Я улыбаюсь, но он смотрит на меня холодно. — Ты разве сам не хотел послать его? — Хотел, но я… В те годы я еще не умел себя защищать. И вновь мне становится не по себе. Ветер разошелся, путаясь в моих волосах. Я убираю книгу в рюкзак и замечаю в нем скетчбук, достаю его, затем показываю Марку его портрет, пока не передумал. Он двигается ко мне ближе, всматриваясь в рисунок. — Ты хорошо рисуешь, — говорит он, — и стихи пишешь хорошие. Затем он поднимает глаза, и мое сердце проваливается в пятки. Он совсем близко, и я невольно смотрю на его губы. Если бы этот парень знал, о чем я думаю сейчас, — он бы отстранился или же подался вперед? Я опускаю голову, тянусь за своим скетчбуком, а Марк как будто случайно касается моей руки, и она вздрагивает так сильно, что это заметно. Мне стыдно. Я отворачиваюсь, а когда смотрю на него, то вижу, как он улыбается. Ты играешь со мной. Ты играешь со мной — только мне совсем невесело — хочу сказать я, но кусаю губу. Ветер пригнал целое стадо серых туч, и мы уходим с набережной. Я чувствую, что хочу побыть один, и собираюсь прощаться. Всматриваюсь в профиль Марка — он молчит. Не зная, что сказать, я молчу тоже и иду рядом. Наконец он спрашивает: — Ты хочешь? — Мм? Что? Он останавливается, смотрит вдаль и хмурится, затем смотрит на меня, и мне кажется, что он раздражен. — На днях я поеду за город. Хочешь, поедем вместе? — предлагает он. — Просто загород? — Да. Нужно забрать кое-какие вещи. — Ладно, — я пожимаю плечами, — почему нет? — Ты завтра снова в палатке? — Да. — Хорошо. Мы идем дальше. Я не знаю, о чем говорить. Ловлю на себе его взгляды и улыбаюсь немного. — Ты сегодня молчишь, — замечает он. — Иногда нужно и затыкаться. Он смотрит на меня странно. Я вижу в его глазах напряжение, но не понимаю, с чем оно связано. Не понимаю о нем ничего. Как он ко мне относится? Я хочу спросить, но молчу. Боюсь снова все испортить. В конце концов мы прощаемся на остановке. Вернувшись домой, я выпиваю снотворное и ложусь спать. Сон забирает меня бесследно до поздней ночи. А там, проснувшись, я в свете оранжевой лампочки испытываю голод и по еде, и по творчеству. Разложив карандаши и бумагу на столе, ставлю на плиту воду и жду кипения под унылый голос диктора с художественного канала на ютубе. В этот момент звонит телефон. На часах первый час. Вскинув брови, я вижу имя Марка. — Да? — Спишь? Я усмехаюсь. — Нет. Я готовлю спагетти. — Ночью? — Да. Он усмехается тоже. Я слышу, как на его стороне что-то шуршит, он громко выдыхает. — Что ты делаешь? — Курю. — Ты куришь? — Да. Электронную сигарету. — Ладно хоть так. Табак вредный. — Печешься о моем здоровье? — Типа того. Я улыбаюсь. Мне приятно слышать его голос. Марк более откровенным становится только ночью. Его дыхание в самую трубку кажется мне приятным и теплым, не знаю, почему именно такие ассоциации играют во мне. — Скажи что-нибудь, — просит он. — Что например? — Не знаю. Придумай. У тебя неплохо получается. — Это забавно. Ты звонишь мне среди ночи, чтобы послушать мою болтовню? — Да. — Класс… Давай я расскажу тебе, как варю спагетти. Вот я ме-едленно опускаю их в горячую воду… — Очень горячую? — В кипяток. — Продолжай. Я смеюсь. — Кажется, я только что понял термин фуд-порно! Он смеется тоже. Затем успокаивается, и я вновь слышу его дыхание. — Мне нравится, как ты дышишь… Я говорю это и понимаю, что мне стоило бы заткнуться. Он отвечает: — Хорошо… И голос у тебя потрясающий, но об этом я тебе, пожалуй, говорить не буду — думаю я, закусывая губу. — Так что с макаронами? — Спагетти. Они варятся в кипятке. — Ты живешь в общежитии? — Нет. В художественном магазине. В буквальном смысле. Здесь есть комната на втором этаже. В его дыхании я слышу улыбку. — Я пока не учусь, — продолжаю я развивать эту тему. — Почему? — У меня академ. Можно сказать, я в отпуске от обязательств. — Хорошо тебе. — А у тебя как успехи? — Давай не будем обсуждать учебу? — просит он. — Ладно. Прости. — Ты всегда извиняешься. — Привычка. Вновь наступает пауза, я думаю, что вряд ли сяду рисовать уже. Слушаю его дыхание, помешивая воду. — Поговори еще, — просит он снова. — Тебе нравится мой голос? — догадываюсь я. — Да. — Очень приятно. — Очень. Наш разговор звучит странно. — Я не знаю, о чем еще говорить, — признаюсь я, — мы завтра увидимся? — Вряд ли. — Жаль. Он не отвечает, и я понимаю, что это незнание меня тяготит. Мне нужно понять, что происходит между нами, и я спрашиваю прямо: — Слушай… Наше общение. Оно к чему-то может привести? — В смысле? — То есть, я псих несчастный и ты мне нравишься, поэтому я должен знать, как с тобой себя вести, что мне можно говорить, а что не стоит. Если мы общаемся просто как друзья, то скажи мне об этом. Потому что я ничего не понимаю, извини. — Ты опять извиняешься. — Да. Я слышу, как он молчит и дышит. Мне становится больно и тревожно. Потому что мне надоела эта игра. Если он не планирует встречаться со мной, то мне нужно знать это наверняка. — К тому же ты школьник… Я старше — и это уже другая ответственность. — Может, я и школьник, но явно старше тебя. — Почему? — Потому что не парюсь из-за всякой фигни. — Да, ты прав, — нахожусь я, — мне всегда говорили, что я слишком заморачиваюсь. — Тебе правильно говорили. Его дыхание вновь сбивается. Я раздражаюсь. — Ладно. Я, кстати, приготовил спагетти и теперь собираюсь их употребить, так что если ты не хочешь слушать, как я чавкаю, то я отключаюсь. — Приятного аппетита, — говорит он. — Спасибо. На этом наш разговор заканчивается, и я вновь чувствую себя ужасно. Может быть, я действительно думаю лишнее, и его это забавляет? Вот бы перестать вообще думать и просто жить по инерции без всяких забот. Как только я сажусь за свой стол с тарелкой, телефон вновь вибрирует от звонка. Я отвечаю: — Да? — Ты не попрощался. — Точно. Слушая его дыхание, я смотрю в окно и говорю: — Спокойной ночи. Он отвечает будто с улыбкой: — Сладких снов. Это невыносимо. — Зачем ты это делаешь? — Что? — Зачем говоришь со мной так? Марк, я не понимаю… Мне кажется, что ты мучаешь меня. Я слышу, как он смеется, — его дыхание прерывистое, он отвечает: — Да. — Ясно. Тебе это нравится. — Очень. — Тогда приятных снов, Марк. Я собираюсь отключиться, но его голос меня останавливает: — Саша. — Да? — До встречи. Он отключается. Я роняю голову на столешницу. Я не тот человек, который будет всегда спокоен и уравновешен. Марк нравится мне, и я чувствую, что нравлюсь ему тоже, но он играет со мной, будто бы не решаясь переступить какую-то черту. Может быть, в этом виноват я сам? Может быть, я должен вести себя с ним как-то иначе — откуда мне это знать? Никогда в моей жизни подобного не было. Никогда я не гулял подолгу с людьми, которые мне нравились, — они все исчезали, стоило нам лишь поговорить однажды, но с Марком все по-другому. Я напуган и растерян. Быть может, я слукавил, не рассказав Светлане, что Марк и есть самое главное потрясение, которое происходит в моей жизни. Я чувствую злость и не могу сбросить напряжение. Сперва решаю выпить лекарства и вновь заснуть, но потом посылаю все к черту. Спагетти так и остаются остывать на столе, а я впервые за долгое время позволяю всем мыслям о Марке выбраться наружу, заставляю его образ ожить и побыть со мной рядом. Я представляю, как мы целуемся, и позволяю себе ненадолго забыться в приятных ощущениях…
