Мой в̶о̶о̶б̶р̶а̶ж̶а̶е̶м̶ы̶й̶ друг

Когда я открываю глаза, то вижу Алека. Он сидит на корточках рядом со мной, подперев подбородок ладонью. Его черные волосы растрепаны, как всегда, карие глаза неотрывно смотрят на меня. Он не изменился, ему всегда будет шестнадцать. — Я подвел тебя, — говорю я и поднимаюсь с пола, при этом мое тело остается лежать, — Алек! Я плачу и тянусь к нему, он обнимает меня, говорит: «тшшш!» и, раскачиваясь вместе со мной, как с ребенком на руках, шепчет: — Ты ни в чем не виноват. — Нет. Я не справился. Мне снова больно. Я хочу домой! Алек, пожалуйста, забери меня с собой. Давай станем частью неба? Давай растворимся в нем? Мы будем высоко — там никто и никогда не сделает нам больно! Алек, пожалуйста… Он обнимает мое лицо руками, вытирая пальцами слезы, он улыбается. — Рано. Слишком рано. Живи еще. — Зачем? Ведь я не вижу в этом смысла. — Ты справишься, — говорит он ласково, — ты справишься. — Обещаешь? — Обещаю. — Как в детстве? — Как в детстве. — Не уходи, Алек. Мне страшно. — Ты больше не одинок… В эти мгновения я обнимаю его крепче. Я говорю ему: «Спасибо». Спасибо, Алек. Ведь это ты спас меня. И теперь я по тебе очень скучаю. Но если ты уходишь. Если ты хочешь, чтобы я был сильным, — то, клянусь тебе, я справлюсь. Я справлюсь ради тебя. Обещаю. Ведь я люблю тебя, мой единственный друг.

***

На следующий день я сижу на кровати, осознавая, что произошло. Мир вокруг меня кажется как никогда прежде реальным. Я вижу взвесь пыли в лучах солнца, вижу сброшенное на пол одеяло и рисунки, которыми увешана стена над рабочим столом, — все другое. Живое и яркое. Во мне больше нет грусти, лишь безразличие. Он ушел и забрал всю боль вместе с собой. Я смотрю через окно на синее небо, касаюсь губами подушечек двух пальцев и направляю их в окно. Я прощаюсь с ним, потому что больше не чувствую его присутствия рядом. Был ли это сон? Если так, то это был прекрасный сон, ведь мы снова говорили как в детстве. Был ли Алек моим ангелом-хранителем? И если да, то будет ли он наблюдать за мной с неба? В любом случае я ему благодарен. Теперь он и я — мы свободны.

***

Через три дня я осознал, что общение с Марком подошло к логическому концу. Он не писал мне. Я не писал ему. Мы остались в друзьях друг у друга и лишь зеленой онлайн-отметкой давали понять, что наша жизнь продолжается, как и прежде. Я не держал на него зла. После того утра, когда я попрощался с Алеком бесповоротно, я стал на удивление спокоен. Во мне проснулась жажда рисовать, и я писал картины. Мне больше хотелось слушать, и я молчал. После ярмарки, на которой мне удалось продать практически все свои картины, палатку закрыли. Я вернулся за стойку кассы в магазин Любы и пробежался по объявлениям о работе. Она была убедительной — говорила, что мне лучше оставаться здесь, что мне не нужно платить за жилье, а дополнительные деньги они всегда смогут мне выдать. Но у Любы была своя семья, а я хотел освободиться из-под ее опеки. Вскоре мне удалось устроиться официантом в бар и снять квартиру. Работа с людьми давалась мне тяжело первое время — я часто уставал от их эмоций и шума вокруг, но вскоре научился быть обходительным и отпускать легко все мелочи. Через месяц моя жизнь закипела и насытилась эмоциями — у меня появились друзья, потому что я начал знакомиться и посещать клубы по интересам, искать новых впечатлений от жизни. Моя терапия подошла к концу. Больше я не сомневался в себе и в своих силах. Перестал принимать лекарства. И хотя мне не всегда удавалось держать эмоции под контролем, я научился быть собой. Таким, какой я есть. Многое во мне изменилось. Неизменными оставались только подработки у Любы и мои картины. И так за повседневной суетой наступил август.

***

Солнце огненно-красное, небо густеет от туч, деревья в парках и на улочках города переживают свой максимальный расцвет — они созревают, опускают ветви ближе к земле и готовятся к осени, чтобы осыпаться красками на тротуары под ноги прохожих. — Постоишь на кассе? — просит Люба. Я киваю, наблюдая, как грифель моего карандаша вырисовывает мохнатые иголки ели, рядом с которой опускается будто бы с неба деревянная качель. Свою будущую серию картин я решаю посвятить стихам Мандельштама и делаю наброски каждой идеи. Звенят колокольчики у двери. Еще немного — лишь пару штрихов на веточки, и я поднимаю свой взгляд для приветствия. На пороге стоит Марк. Он остриг волосы, и теперь они лежат в аккуратной прическе, которая ему, конечно же, очень идет. Странно его видеть. Внутри нет боли. Я улыбаюсь, давая понять, что все хорошо. Он подходит. Пока я вывожу очередную ветку, чувствую, как учащается сердцебиение. Первые недели после того, как мы прекратили общение, я думал, что повел себя неправильно, что требовал к себе больших чувств, хотя мы могли общаться и без них. С другой стороны, я понимал, что Марк мог оставить на мне шрамы гораздо глубже, чем на коже, — внутри моего сердца. Поэтому отчасти я был благодарен за то, что все между нами закончилось именно так — неловко и стыдно, безвозвратно. — Мы можем поговорить? — спрашивает он тихо. Я поднимаю на него взгляд. Он серьезен — в карих глазах печаль. Видимо, с ним что-то случилось. Оглянувшись, я замечаю, как Люба разговаривает с кем-то. — Давай встретимся в два часа на набережной? — предлагаю я. Кивнув, он уходит. Я будто бы впервые провожаю его спину взглядом. Странное чувство — ни тепло, ни холодно. Мы словно никогда не знакомились прежде. А может быть, это действительно так? Ведь в последнее время мне кажется, будто я открыл глаза и начал жить совсем недавно.

***

Я прихожу раньше. Сажусь на лавочку с ногами в десяти метрах от воды и смотрю, как волны облизывают камень, а на другой стороне город живет своей обыденной жизнью. Больше я не прячу шрамы за длинными рукавами — мои запястья всегда открыты, два плетеных браслета из кожи на правой руке, пальцы, перепачканные грифелем карандаша, а передо мной необъятное небо. Я смотрю на облака, которые медленно плывут мимо, и чувствую себя самым счастливым на свете… Он приходит и садится рядом бесшумно. Ветер играет прядями его челки, будто подбирая их руками. — Здравствуй. Я улыбаюсь. Он молчит. Я перебираю пальцами тонкую травинку, спрашиваю: — Как у тебя дела? — Поступил. — Поздравляю. Я улыбаюсь искренне. — Скоро уедешь учиться? — Нет. Буду учиться здесь. — Ясно. Его глаза бегают, он вздыхает, он хочет что-то сказать, но не знает, как начать разговор. Я его опережаю: — Все в порядке. Все, что было, — оно в прошлом. Можно сказать, что ничего и не было вовсе. Он бросает на меня раздраженный взгляд. — Что? Разве это плохо? — не могу понять я. Он хмурится. Молчит. — Ты до сих пор остаешься для меня загадкой, — говорю я. — Ты для меня тоже, — говорит он. Тишина не отпугивает и не напрягает. Эта тишина между нами полна криков чайки, я задираю голову и с улыбкой указываю на нее пальцем. — Почему ты пытался покончить с жизнью? Я смотрю, как впереди плещутся волны, играет рябью зеленая вода. Впервые понимаю, что могу рассказать об этом, и говорю так легко, без боли и без сожалений: — Ты знаешь… Это покажется тебе скучным. Никто не бил меня в детстве, но и никогда не любил. В том нежном возрасте, когда дети цепляются за свою маму, когда они просят внимания и хотят играть, — у меня этого не было. Не было своего дома. Не было матери. Мне пришлось много лет жить с родственниками, которые не хотели меня содержать. Дети — они чувствуют, как взрослые к ним относятся. Сколько себя помню, я всегда был один. Я часто просился домой, но мне запрещали об этом просить. Я хотел видеть маму, но мне говорили, что я ей не нужен. Я не хотел в это верить. Светлана говорит, что я родился «без кожи» — я не умел себя защищать, потому что был ребенком и никто не научил меня этому. Никто не говорил, что я особенный, что я хороший. Я лишь чувствовал, как сильно мной все недовольны, видел, как они смотрят, и хотел спрятаться; хотел найти хоть кого-нибудь, кто был бы рядом и спас меня. Но никого рядом не было. Когда я понял, что не нужен, то придумал себе свой собственный мир. Мне было плохо, и я прятался в шкафу или под одеялом и уходил мыслями туда — в место, где меня любят и ждут. Мы начали жить с мамой, когда я был уже подростком. Тогда я думал, что теперь все изменится и у меня появится семья, но ничего не менялось. Она тоже была мной недовольна и выражала это истерикой и криком, а я всегда знал, что ее гнев направлен вовсе не на меня — а на кого-то в ее прошлом, с которым она не могла смириться. Отчаявшись, я все больше и больше погружался в свои фантазии. Каждый раз, стоило мне выйти из дома или сесть в автобус, или заняться монотонной работой — мои глаза застилала дымка иллюзий, мое тело продолжало двигаться и жить, а сам я был внутри своей головы — там, где легко и приятно. Я не смогу описать тебе, какого это — жить только наполовину. Каждый раз, когда я возвращался в реальность, то чувствовал боль и думал, что мне вовсе не нравится жить в этом мире. Тогда и появился Алек. Он был тихим голосом внутри — моим другом, который в минуты отчаянья создавал удивительные сказки, где я всегда был героем. Когда мне хотелось покончить с жизнью, он говорил: «Но разве тебе не нравится наша игра? Разве тебе не нравится тот мир, который мы создали?». И он придумывал что-нибудь новое… Ты знаешь, наш мозг воспринимает фантазии и реальность одинаково — внутри этих иллюзий я становился счастливым и был счастлив в реальности. Эти сказки стали для меня моим собственным наркотиком. Нужно было лишь закрыть глаза, и я видел, что у меня все хорошо и замечательно. Шли годы. Я рос. Алек вырос вместе со мной. Теперь он для меня был таким же реальным человеком, как и любой другой в мире. Но, будучи взрослым, я научился ему сопротивляться. Его сказки больше не могли меня одурманить — я видел, что серая реальность остается таковой. Я не нужен. И я ненавидел себя за то, что я такой. Я начал причинять себе боль, не потому что хотел привлечь внимание. Нет, шрамы мне приходилось скрывать. Я хотел сделать себе больно, потому что искренне верил, что я не достоин быть лучше. Я был не таким, каким должен был быть для окружающих, — слишком эмоциональный, слишком слабый. Я плакал, и меня били за то, что я плачу; я кричал и сопротивлялся, и меня били за то, что я кричал. Мне делали больно не чужие люди — женщина, в которой я больше всех нуждался в детстве. Я все время спрашивал Алека — может быть, сейчас? Сейчас, когда на меня вновь накричали; сейчас, когда вновь унизили меня, — может быть, сейчас пора с этим покончить? Ведь я не нужен ей. Я никому не нужен. Я существовал только ради человека внутри собственной головы, но понимал, что не могу и не хочу больше жить одними лишь мечтами. Но Алек неизменно твердил — подожди, потерпи еще немного, и я ждал. Я вытираю набегающие слезы и, шмыгнув носом, продолжаю, глядя на волны реки: — В тот день, когда она выставила меня из дома, я понял, что это последняя капля. Я больше не мог и не хотел терпеть. Слишком долго от меня требовали быть кем-то другим. Я сдался. Наполнил ванну водой и лег в нее с ножом. В тот момент, когда я порезал себе вены, — я не помню, чтобы мне было больно. Казалось, все это дурной сон, и мне нужно просто поспать, чтобы вновь проснуться в месте, где будет хорошо. Тогда, поняв, что я больше не слушаюсь, Алек забрал мое тело. Я помню только, как очнулся в больнице. Люба сказала, что я сам вышел из ванны, сам позвонил ей и даже приложил тряпку к рукам. Но я не делал этого. Это сделал он — Алек — мой воображаемый друг. Люба тогда рассказала, что голос, когда я звонил ей, был у меня таким спокойным, будто бы ничего не случилось. С тех пор отношения с мамой у меня изменились. Она не знала, что столько лет внутри меня зреет дыра, не знала, что причиняет мне боль. Она всегда считала меня ненормальным и всегда с упреком обвиняла меня в этом. Ей хотелось гордиться мной. Но мы только ранили друг друга. Во время моей терапии мне наконец объяснили, что я, будучи ребенком, родился и был совершенно нормальным — гнилой и токсичной оказалась среда. Я делаю вдох и смолкаю. Сейчас, разбередив душу, чувствую только грусть и усталость, но продолжаю: — Я пережил все это. Теперь я имею право быть самим собой. Алека больше нет. Знаю, это прозвучит дико, но на одном из сеансов терапии мы поговорили. Он сказал, что теперь я сам смогу со всем справиться, и буквально отдал мне мое собственное сердце. Как только он ушел, ушли и иллюзии. Я до сих пор не могу поверить, что столько лет спал. Я не видел этот мир таким, какой он есть. Я никогда не видел небо и будто бы впервые открыл глаза. Это случилось незадолго до того, как мы познакомились. Поэтому, честно говоря, было неправильно требовать от тебя чего-то. Меня захлестнули чувства — я хотел любить. Мне кажется, я сам себе все придумал. Марк молчит. Я вижу, как он делает глубокий вдох и выдыхает мою историю из легких. Мне хочется улыбаться. Я благодарен ему за то, что он выслушал меня. Наконец он хмурится и говорит: — Я поступил неправильно. На самом деле, я планировал только переспать с тобой. Больше ничего. — Это больно слышать, но я рад, что ты честен. — Так вот, я планировал только это, но все получилось не так. Он вновь замолкает. Я вижу его чувства, но не могу понять их. — В тот день ты сказал, что хотел, чтобы первый раз у тебя был с человеком, который тебя любит… — Это уже не имеет значения — опыт есть опыт, — я пожимаю плечами. Марк стискивает зубы, я вижу, как играют его желваки. Облизнув губы, он говорит: — А что, если так и вышло? — Ты не можешь меня любить, — говорю я спокойно. Он молчит, он растерянно смотрит в даль. — Я постоянно думаю о тебе. Даже возвращался сюда, надеялся как-нибудь тебя встретить и послушать, как ты читаешь стихи. И прочитал ту книгу, о которой ты говорил, — что-то про конец света… — Ты мог написать мне… — Нет, не мог, — он опускает голову, и я понимаю, что он все же остается ребенком. Марк продолжает: — После экзаменов я попробовал еще с кем-нибудь познакомиться — без толку, было уже не так, как с тобой. Я думал, что у меня к тебе только физиологическое влечение… Он замолкает, все продолжает хмуриться, а я впервые вижу, как он приоткрывает свое сердце. Мне почему-то кажется, что он тоже одинок… — Я максимум с кем встречался долго — так это с Яриком, месяца три где-то. Но я к нему ничего не чувствовал. Ничего из того, что чувствую сейчас. — Так в чем же разница? Что ты чувствуешь? — Я не знаю! Он раздражается, а я впервые понимаю, чем вызван его гнев, — он растерян. От этого схватывает дыхание — от мысли, что он мог влюбиться в меня… — Скажи мне, чего ты хочешь? Он смотрит на меня — я смотрю на него, и кажется, что все между нами ясно… — Я хочу поцеловать тебя. — Целуй. Мое лицо вновь в его руках, а сердце бьется, будто чайка хлопает крыльями над водой. Мы целуемся долго, и этот поцелуй полон тепла. Я уже позабыл вкус его губ, и теперь он разжигает во мне пламя. Отстранившись, Марк опускает взгляд и говорит: — Я не умею ничего, кроме секса, но ты можешь все остальное… — Ты хочешь со мной встречаться? Он кивает. — Не знаю, — я говорю прерывисто, потому что он так близко, потому что его рука в моих волосах, и я чувствую его запах, — ты эгоист, а я романтик… Уверен, что хочешь проверить, получится ли у нас?.. В ответ он наклоняет голову, а я закрываю глаза, чувствуя его губы. Меня накрывает сладкая волна, и я глажу его спину руками. Он спрашивает на ухо: — Поедешь ко мне? И у меня нет причин отказаться.