Вдоль рельсов

А в ответ только гудки и шипящий гул… Нотки отчаяния начали подступать к горлу, вырываясь из глотки тихим негодованием. Я прислонился к холодной стене (хотя, никакая морозность не могла сравниться с той, что под влиянием испуга заставляла волосы вздыматься на голове) и, обмякнув, сполз обратно на пол электрички. "Да уж…"- подумал я тогда.- "какой же я все-таки трус". Голова со звоном ударилась о стенку, в ушах по новой раздался зацикленный голос диктора. "Что это было? Человек? Реальный голос? Или может, моя собственная фантазия? Это определённо должен быть сон, иллюзия. В жизни такого не бывает, мне просто нужно проснуться." Поток моих мыслей споткнулся и словно полетел с лестницы: "Как это — просто?" - звякнуло где-то на подкорках сознания. Я опять посмотрел на синяк, была ли эта боль на самом деле? Может это лишь фантомные ощущения, ошибка разума, которая мешает мне мыслить трезво. Сразу пришел в голову старый-добрый совет; по заветам книг и некоторых фильмов, чтобы определить степень явности происходящего нужно ущипнуть себя. Рука будто сама потянулась к коже, неприятным осинным укусом раздалась боль в области щеки. Похоже, все же не сплю. Надежда на простой выход из ситуации рассыпалась в пух и прах. За левым плечом я будто почувствовал сверлящий взгляд смерти. Казалось, лед серебристой стали ее косы почти касался моей шеи. Мертв ли я? Жив ли я? Сплю ли я? Проснусь ли? Ноги вновь позволили мне подняться. Ну, нет, я чувствую, что жизнь все еще в моем теле и даже если это не так, пока дышу, могу надеяться. Это как любая гипотеза, стоит просто попробовать опровергнуть. Я решил взять на веру факт своей жизни и реальности происходящего, в процессе моего прибывания здесь я смогу подтвердить или… Все же о втором варианте думать не хотелось. Пораскинув мозгами (всегда находил эту фразу странной, кто вообще раскидывает мозги), я подумал о возможности наличия здесь машиниста. Даже если это какой-то безумец, я смогу лучше понять ситуацию. Опять ошпарило. Кипяток осознания не прекращал литься мне на макушку. Я ведь вовсе и не знаю в какую сторону едет поезд! Организм даже интуитивно не ощущал движения куда-либо, только дрожь пола и повороты. И… уверенность в направлении моего падения покинула меня. В право? В лево? Прямо? Я решил идти наугад, поезд не может быть вечным, рано или поздно я приду к его концу или началу. Достав из сумки маленький карманный ножик, я чиркнул на стенке небольшую пометку в виде креста, для более ясного отсчёта вагонов (если не повезёт с направлением, вернусь сюда). От предыдущего места все еще пух череп, не хотелось опять очутиться там, так что, надавив посильнее на дверь, я вошёл в следующий вагон. К моему удивлению, он оказался абсолютно обычным, все было на месте, и полки, и старые кожаные седушечки с железными ручками, правда мерзость жёлтых ламп все еще давила на чувствительный глаз. Сначала нос туфель с опаской касался пола, но спустя пару шагов я уже шел своим обычным ходом. Миновал один вагон, потом второй, третий, казались они все одинаковыми, ничего не менялось. Мышцы и нервы, прежде натянутые как струны, мягко расслабились. Продолжало сопровождать ощущение, что темнота сверлит меня взглядом и будто голодный кот примыкает к стеклу аквариума, а я золотая рыбка, единственной защитой которой служит пластина окон. Дверь, сдвиг, вагон, звон шагов, дверь, сдвиг, вагон, звон шагов и опять все по-новой. "Семь, восемь, девять…" - повторял я про себя. Оставалось еще три вагона до конца, никогда я не видел, чтобы в электричках было больше двенадцати. Дверь, сдвиг, вагон, звон. - Тринадцать. Теперь уж точно стало ясно, в этом поезде от нормальной электрички только декорации. В любом случае, факт существования тринадцатого вагона не мог поразить меня больше, чем то, что произошло далее. Как на повторе отодвинул дверь, это был четырнадцатый. Снова пропали сидения, абсолютно пустой вагон. Будто пробкой мне заткнуло трахею, дыхание вновь лишь слегка колебало воздух вокруг. Чутье шептало мне об опасности, хотя, что там шептало, всё нутро буквально кричало об этом. Зоркий глаз опять нашёл к чему прицепиться — что-то белое на полу; прямо у противоположного выхода лежал потрёпанный мой дипломат, а рядом цветом извести мерцали нотные листы. Неожиданная находка своего утерянного имущества даже заставила меня улыбнуться. Я бросился к вещам и стал спешно собирать бумагу в дипломат, от моей торопливости и неосторожности вагон заполнился шелестом, который характерен по обыкновению бухгалтерским кабинетам. Я старался как можно быстрее покинуть неприятный вагон, опять тревога забирала мое сердце в свои объятия. Большой палец неудачно скользнул по белоснежному лезвию пергамента, оставив багрово-красный след. Говорят, бумажные порезы больнее обычных. "Сколько еще травм получу я в этом проклятом поезде?" - с досадой подумал я. Однако это незначительное ранение впервые обратило мое внимание на само содержание листа (прежде собирал неглядя), лучше бы и дальше не смотрел. Глаза полезли на лоб, точнее, забрались на самый затылок от прочтенного: " Золотая коллекция советской мультипликации. Владимир Шаинский, композиция "Голубой Вагон" на пианино . Предательски дрогнула рука, лист с плавностью лебедя улетел на пол. Внутри все похолодело, кисть потянулась к дипломату. Будто дикий зверь, я вывалил листы обратно, на каждом… на каждом, черт возьми, одни и те же буквы и до боли знакомые чернильные ноты! Я забылся в собственной злости и страхе, датый бессмысленной вендеттой, разум мой затуманился. Я взял нотную бумагу, молящую о пощаде шелестом краёв, и с силой потянул. Лист лишь отозвался глухим смешком, не порвался, не погиб. Откуда-то сзади донеслись ритмичные удары — треск по дереву и визг воздуха, который рассекали на куски чем-то тонким и длинным. Да, так звучит боль, моя боль. Так звучит труд, мой труд. Жёлтая лампа замерцала с переменной темнотой где-то в конце вагона, я не решался повернуться. Удары все сильнее, спрятал пальцы в неглубокие карманы пиджака, нужно было бежать, бежать как можно скорее, как я никогда не бегал. Душа с дрожащим трепетом рвалась из клетки ребер, торопясь спастись из этого кошмара, вовсе она не стесняясь трусости своей и маленького, но жестокого предательства тела. Я опять посмотрел на ноты и оцепенел. Каждый мускул в теле будто затвердел, превращая меня в белую недвижимую статую. Ноты и строчки сливались в текст, тот самый, уже ненавистный текст: "Скатертью, скатертью Дальний путь стелется, И упирается прямо в небосклон. Каждому, каждому, Каждому, каждому, Каждому, каждому, Каждому, каждому, Каждому, каждому, Каждому, каждому…." И так до конца страницы. Я смял бумагу, и бросил назад, к моему ужасу комок будто ударился обо что-то громоздкое и только после упал вниз. Сзади находился какой-то предмет, это не могла быть стена, я уверен. Оцепенение сменилось бесконечным всеобъемлющим желанием жить. Что-то приближалось, удары и треск становились все громче. Окаменевшие ноги за доли секунд превратились в стальные пружины, я кинулся к выходу и с неведомой для меня ранее силой снес дверь, да так, что в ответ раздался визг рамы. Я оглянулся. В вагоне стояло наше старое семейное пианино….