Вдоль рельсов

"Да как такое может быть! Это… это просто мираж!" Я даже не заметил как это случилось, казалось, я в мгновение ока очутился на другом конце поезда, бежал похоже, словно ошпаренный, рассекая воздух лицом. Тяжёлые глубокие вдохи обжигали уставшие легкие, казалось, я скоро согнусь пополам. Болел живот, голова кружилась и трешала, мир ходил ходуном. Я стал переходить на шаг, страх, придававший мне сил на бег отступал. Остановку я совершил в вагоне абсолютно нормальном, ноги ослабли, бежать больше ни я ни они не могли. С грохотом тело рухнуло на ближайшее сидение, а голова невольно упала к окну. Я снова приблизился к темноте и вдруг я почувствовал будто чернота глядит на меня с той же усталостью, что и я на нее. Мы были как кот и мышь, уставшие от бесконечной беготни, хотя, никто за мной не гнался, а я ни от кого не убегал. В этом безумном поезде кроме себя самого не встретил я больше ни одной живой души, но казалось, будто эта самая душа была у самого поезда, я ощущал ее, чувствовал каждым сантиметром своего тела. Наконец я увидел в окне полупризрачное отражение, неяркое, но явное из-за света ламп. Каким жалким я тогда себе показался, замученным, ничтожным. Хотя, откровенно, таким я видел себя почти каждый день. Да…из отражения глядел мне в глаза неудачник-пианист, без собственной семьи, без хорошего жилья (о да, почётный обладатель съёмной коммуналки) с мизерной зарплатой репетитора. Это то к чему я стремился всю жизнь? Неужели я зря получал удары по пальцам, не спал ночами, разучивал все эти сонаты, этюды и прочую ерунду!? Черт… и ведь если я сейчас умер, мне и оставить после себя нечего. Только этот жалкий перенос. В отражении предательски блеснули глаза. Я весь покрылся липким стыдом перед собственной честью. Мерзкое чувство, воистину отвратительное. Опять потерял счет времени, нужно было идти. Я собрался с силами и привстал. Обернулся еще раз на пустоту, она смотрела уже даже не враждебно, а с каким-то сочувствием или даже жалостью. Вдруг меня с силой прижало к окну, лицо словно растеклось по холодной глади. Будто сильный ветер окатил меня холодным воздушным потоком. Я вновь приземлился на деревянную седушку (ощущение такое будто меня намеренно приземлили). Пару секунд в ушах стоял громкий гул, будто рядом промчался еще один поезд, а потом… — Ну, и что же ты здесь забыл?- донесся до меня какой-то добрый старческий голос. В вагоне вновь воцарилась тишина, веки разомкнулись и я увидел перед собой пожилого человека, прямо напротив. Это был полноватый мужчина лет эдак 60-70, у него был маленький нос-картошкой со слегка раздутыми ноздрями и небольшие глазки грязновато-синего цвета. Мощные руки сжимали открытую газетку. Пенсионер был одет в голубую рубашку с коротким рукавом, неаккуратно заправленную грязновато-белые брюки. Мужчина вовсе не смотрел на меня, его сосредоточенный взгляд был полностью отдан этой самой газете. Я слегка оглянулся вокруг, в поезде посветлело, лампы больше не горели, а из окон (божечки!) струился приглушённый свет. За пластиной стекла простиралась железная дорога…. только ехали мы не вдоль, а поперёк. Все небо было в сероватых тучах, я постарался осмотреть округу, но от этого меня отвлек мой новый попутчик: — Чего молчишь-то? Что забыл здесь, спрашиваю. Я все еще немного пребывал в шоке, и еле-еле промямлил: — А-а вы кто? Старик с напускным осуждением помотал головой и сказал: — Ай-ай-ай, неправильные вопросы задаёшь, да еще и на правильные не отвечаешь. Я замялся, но собравшись серьезно ответил. — Вы знаете, что это за место? Что я здесь делаю? — А вот это уже хорошие вопросы,- он одобрительно кивнул.- Что это за место и сам я не знаю, но зато прекрасно понимаю почему ты здесь. Зачем под поезд кинулся, дорогой мой? — Как кинулся? - внутри все похолодело.- Я ведь просто зашёл в вагон! — Это тебе так кажется, здесь кроме самоубийц никого и не бывает. Я задумался… попытался вспомнить процесс посадки и свое поведение на перроне. "Я ведь…просто залез в вагон. Быть того не может, чтобы я оказался под рельсами, но…. Может я изначально сел именно в этот поезд?" Меня осинило. "Точно!Бабка! Еще тогда она… бурчала себе под нос слова злополучной песни! Значит я и не ехал в нормальном поезде вовсе… это был все этот же… безумный…так значит, я погиб!?" — Почему я не помню, что умер!?- с отчаянием в голосе вырвалось у меня. — Так ты и не умер еще. Если вспомнишь, что забыл — не умрешь. — Откуда вы знаете, что я что-то забыл? Человек слегка предвинулся ко мне, и показал поближе текст газеты. Каждая колонка была исписана в одной и той же фразе — "Кто я такой? Кто я такой? Кто я такой?". — Не знаю сколь времени прошло с того момента, как я сюда попал, но ничего так и не вспомнил, тоже думал, будто просто на электричку сажусь, видать, черти злую шутку сыграли... Видел много других поездов, много людей…. Кто-то бьётся в истерике, боится, видно, кто-то уже отчаялся, -он ненадолго замолчал и тяжко вздохнул.- Сам я похоже уже не выберусь, но пока мой поезд с чужим пересекается, могу кому-нибудь помочь… видишь, едем мы поперёк, это значит, что ты сейчас в моем поезде и в своем одновременно, то есть, на перепутье. Ладно, времени не так много, так и что же ты забыл? — Песенку. Старик залился басистым хохотом. — Дорогой, ты не лишён чувства юмора, как я погляжу! — Да, нет. Я в самом деле забыл песенку… знаете, ну, эту… Голубой вагон, - промямлил я.- Скатертью, скатертью, дальний путь, стелиться и упирается прямо в небо небосклон. Каждому, каждом….. а вот дальше не помню. — Ну… тут я тебе не помощник, слишком много времени я уже здесь, все песни позабылись. Но ты только не отчаивайся, дорогой, и тогда может быть и правда вспомнишь,- снисходительно сказал пенсионер, слегка улыбаясь. — Спасибо, вам… постараюсь…. Я подумал, что же было такого в этой песне, какое мне дело до последней строки? Этот мужчина… он забыл собственную жизнь. Каждый день из его прошлого растворился в предательской памяти, смешанной со временем. А я? Песню. А может в этой обычной строке кроется что-то более ценное. Ладно… как и сказал этот человек, отчаиваться нельзя, всю жизнь я только и делаю, что опускаю руки, может хоть раз попробовать не сдаваться и поверить в свои силы. Может хоть раз я могу поверить в лучший исход? Казалось, в тот момент, я лишь моргнул, но никакого старика уже передо мной не было, может и это был мираж? Поезд вновь преобразился, вернулся жёлтый свет да и, моя подруга — темень. Я больше не боялся ее, она стала будто какой-то дружелюбной, спокойной. Нужно было идти дальше. Я вошёл в следующий вагон и увидел его. Величественный и холодный, он смотрел на меня, а я не смел и шевельнуться и как жалкий подданный пятился назад. Передо мной был тот самый рояль "Stainway & sons" черного цвета, король, нет, даже Бог всех видов фортепиано. Он был просто залит изящным глянцевым блеском, ослепительное сияние позолоченных педалей делало его похожим на утончённого аристократа. Небольшая банкетка с резными ножками словно скромная служанка стояла рядом, стараясь соответствовать изысканности своего господина. Медные струны, выглядывающие изнутри, тоже будто сияли золотом, я хотел слышать как он поет, видеть как сладостью и тягучестью меда наполняет весь поезд его прекрасный голос. Даже если это все какой-то изощрённый Лимб, в жизни я никогда не смогу дотронуться до такого рояля, я дерзнул. Я покусился на его властность, обычно до его клавиш дотрагиваются выдающие маэстро мира, асы в таких же элегантных черных костюмах. Пальцы дотронулись до холодной глади клавиши и фортепиано подало свой тонкий голос, он звучал мощно и объемно. Никогда я прежде не слышал ничего подобного. Нужно было что-то сыграть и тогда мои руки будто сами выдали мотив "Голубого вагона". В этот раз я был спокоен, я поддался этой игре, мне было так хорошо. Теплота и радость разливались по всему телу, это было мое долгожданное счастье. Я забыл обо всем: о страхах, тревогах и сожалениях и запел, так, как никогда бы мои связки мне не позволили : — Скатертью, скатертью, - воздух наполняет лёгкие. – Дальний путь стелиться и упирается прямо в небосклон,- я не мог поверить в то, что это мой голос. Такой мощный и сильный, может это пела моя душа? Она вырвалась из клетки извечной печали, расправила крылья и этой могучей песней понеслась вперед. — Каждому, каждому, в лучшее верится… катится, катится голубой вагон. Звон. Кристаллы стекол попадали на пол. А дальше только ее объятия, объятия, моей дорогой подруги-темноты.