Лисья ловушка

      Выступление Эдвены намечено на восемь часов, все гости собираются с семи. Я приехала в половину восьмого, дабы не скучать в компании незнакомых людей. В зал, где проходит ещё и выставка фотографа, известного в узких кругах, я вошла киноверсией самой себя. Идеальный лаконичный макияж и помада, которая, по уверениям визажиста, не сотрётся даже в бою, прекрасно скрыл погрехи моего лица; прическу мне сделали достаточно простую, но элегантную: прямые волосы с косым пробором, хоть я так никогда не ношу. Платье подчёркивает каждый изгиб моего тела, и многие приглашённые богачи обращают на меня внимание. Сливки сливок сегодня собрались здесь: представители аристократии, бизнесмены, медийные лица, пара моделей, которых уже обступили поклонники из верхушки общества, вокруг вьётся аромат денег и дорогой кожи. Шуршат платья, блестят шелка и бесценные украшения, голоса мужчин обсуждают политику и своих прекрасных жён. Вот теперь я точно почувствовала себя букашкой на теле элиты Лондона.       Эдвену я до сих пор не увидела, поэтому решила ознакомиться с выставкой и выпить пару бокалов шампанского. Ещё я не видела Симона, значит, он решил пренебречь выступлением жены, что ужасно не по-джентельмннски с его стороны. Мне же лучше. Предлагали ещё канапе, но меня они не впечатлили. Я часто бывала на подобных мероприятиях, поэтому перед нынешнем хорошо поела, дабы не отвлекаться на крохотные деликатесы. Выставка состоит из фотографий, вызывающих невероятное тепло в душе: желтоватый, словно под старину, светофильтр, загадочные модели в элегантных мягких позах, яркие пейзажи со сверкающей синевой моря. Фотографии, точно окна в прошлое, завораживают своей простотой и изяществом. — Я Вас раньше не встречала? — мелодичный голос с французским акцентом заставляет обратить внимание на его обладательницу. Рядом со мной стоит красивая статная женщина со светлыми волосами и зелёным, как сосновый бор, глазами. Её губы тронула спокойная улыбка, и ей интересно узнать, кто я такая. — Думаю, нет, — отвечаю я, улыбнувшись в ответ. — Лира Вестхауз, по приглашению миссис Тарковски. — Эдвена всегда знала толк в красивых дамах. Очень приятно, я Аврора Дюран, Вы рассматриваете мои фотографии, — женщина не похожа на фотографа в моём привычном понимании. Ей бы больше пошла роль загадочной вдовы в фильмах детективного жанра. — О-о, рада познакомиться. Мне невероятно нравится Ваша выставка, — мы чуть отошли с Авророй, чтобы не мешать остальным. — Благодарю, приятно видеть новых людей, наслаждающихся моим творчеством, — Аврора продолжает улыбаться, перехватывает у официанта два бокала шампанского и протягивает один мне. — За сим, спешу откланяться. Нужно пообщаться с другими посетителями, — мы чокаемся бокалами и женщина, откланявшись, уходит. Странное ощущение классового неравенства легло на мои голые плечи противной шалью.       Я допила шампанское, поморщилась, ещё раз окинула взглядом людей, стоя у огромного расписного кувшина. Народу поприбавилось. В отличие от них, я прошла без очереди и миновала досмотр сумочки — хоть что-то возвысило меня над британской элитой. Наконец мимо прошёл официант, на поднос которого мне удалось поставить пустой бокал, молодой человек предложил белое вино, на что я с радостью согласилась. Трезвой в таком месте мне разонравилось быть. Конечно, в Ордене меня учили держаться на светских мероприятиях, но сейчас это не имеет смысла, поэтому я просто играю роль тёмной лошадки. Богачи редко принимают в свои разговоры незнакомых девиц, у которых на лбу написано «свежее мясо». С умным видом продолжила рассматривать фотографии и подслушивать чужие разговоры. Две женщины обменивались неоднозначными намёками, из которых я поняла, что они хотят удалиться и закинуться какой-то дурью. Понятно, как развлекаются английские богачки. До начала выступления Эдвены осталось каких-то десять минут, я решила поспешить занять столик в первом ряду, на одном из мест как раз стоит табличка с моим именем. Рядом уже заняты почти все места: справа сидит рыжая женщина, под пядесят, если судить по шее, в красивом платье насыщенного изумрудного цвета и в таких же перчатках почти до середины плеча; слева через два места, полубоком к белому стулу в центре импровизированной сцены, где и будет играть Эдвена, устроился мужчина, по всей видимости, разменявший пятый десяток, справа от него сидит девушка примерно моего возраста в нежном платье цвета морской волны без рукавов и с широким воротом с кружевной вставкой. Пустующее место должна занять некая Саманта Дэвис, чьё имя кажется мне смутно знакомым, но через секунду я поняла, что путаю её с героиней Самантой Джонс из «Секса в большом городе». Уже восемь, но Эдвена не появляется, мне приносят бокал красного сладкого вина, хоть я и не припомню, чтобы его заказывала. Кажется, это от женщины моих снов. Оборачиваюсь пару раз в поисках её, но это снова успехом не увенчалось. В центр сцены выходит какой-то мужчина в красивом чёрном костюме с вышитыми бордовыми китайскими драконами и объявляет неподражаемую Эдвену Аддерли-Тарковски. В отличие от повседневной жизни, выступает она под двойной фамилией, чем, по всей видимости, отдаёт дань семье, несколько членов которой сидят в зале.       Выходит она. Всё, что я раньше считала красивым, полностью теряет смысл. Эдвена выплывает воплощением всех мифических богинь в одном человеке. Белоснежное длинное платье, белая мантия, почти касающаяся пола, подчёркивают её ангельскую натуру, волосы мягкими волнами ложатся на её плечи, над правым виском сверкает серебряная заколка в виде оливковой ветви, голубые глаза искрятся в свете белых ламп, и всё в Эдвене заставляет моё сердце биться быстрее. Бокал с красным вином замирает на полпути к моему рту, что невольно открылся в немом восхищении. Зал аплодирует появлению Мисс Совершенства, что кладёт изящную кисть на грудь и чуть склоняется, приветствуя гостей. Я потеряла смыслы всего существующего, видя смысл только в ней. Губы растягиваются в улыбке, кажется, я даже моргать перестала, сердцу слишком тесно в корсете, дыхание перехватило и лёгкие горят, подобно лесам, что жрёт неукротимый огонь. Я готова пасть на колени перед Эдвеной, воплотить её в тысяче картин и фресок. Я совершенно потеряла голову, когда женщина, найдя меня взглядом, улыбнулась. Мне одной, словно никого нет больше в этой вселенной. Сейчас я по-настоящему жива.       Эдвена садится на подготовленное место, выносят её фигуристую чёрную матовую виолончель и изящный смычок, осторожным кивком она благодарит помощника и тот уходит. Женщина начинает играть, управляя виртуозным танцем смычка на струнах. Помещение наполняется величественным звуком, что полностью подчиняется лишь одному человеку. Душа Эдвены оголяется перед зрителями, большинство которых видят лишь мастерство виолончелистки, но не я. Музыка всегда была моей симфонической галереей, я вижу каждый звук переливом чувств и ярких красок, которыми музыканты пишут свои произведения. Эдвена рисует смычком вместо кистей на холсте белых стен, на холстах чужих душ, свой Лондон, свою любовь, пишет свои слёзы и гнев. Она, как величайшее произведение искусства, завораживает необъятной красотой и той грацией, что свергла мою. Я чувствую себя другим человеком, совершенно в другом месте: на бескрайней солнечной поляне, наполненной душистыми цветами и крохотными птичками, в окружении мягких трав и пушистых облаков. Эдвена играет всем сразу и никому одновременно, она исповедуется каждому из нас. Гости завороженно смотрят на человека, что делает невозможное с одной лишь виолончелью и невероятным талантом. Эда играет мне, поверх всех нот, слышимых другим. Она танцует со мной под дождём и ныряет в самое сердце шумного океана, затаскивая меня глубоко под воду, в мир по ту сторону солёной громады. Она играет на тугих струнах моей души, развязывая петли верёвок вокруг шеи. Я чувствую солоноватый привкус во рту и понимаю, что плачу. Слёзы аккуратно промакиваю, надеясь, что этого никто не заметил. Эдвена играет последние аккорды своей молитвы, и через пару мгновений зал взрывается бурей аплодисментов. Меня подхватывает что-то невидимое, и я поднимаюсь с места, как и многие гости рядом со мной. Эдвена делает глубокий поклон, опираясь на виолончель, которую уже спешит забрать помощник. Я чувствую одуряющее тепло и воодушевление, пронизывающие меня, улыбаюсь женщине напротив, что, кажется, даже не ожидала такой реакции зала. Когда буря эмоций стихает, Эдвена идёт к гостям. Я затерялась в толпе, что уже переместилась в другую часть помещения, и снова потеряла из виду свою Афродиту. Вышло так, что я снова оказалась у большого расписного кувшина. Руки у меня чуть дрожат, и я даже не понимаю, чего хочу, как вдруг народ расступается передо мной и Эдвена, подобно Моисею, раздвинувшему море, идёт в мою сторону. Я двигаюсь навстречу, и в каком-то обоюдном порыве, мы обнимаем друг друга. — Это было невероятно, Эда, просто… я слов подобрать не могу, — чувствую, что вот-вот я разговорюсь, и меня будет уже не заткнуть. Эдвена улыбается, смотрит в мои глаза, и касается большими пальцами моих щёк, по которым несколько минут назад текли слёзы. — Благодарю, дорогая. Я сама даже не ожидала такого, — говорит Эда, я чувствую, как её руки подрагивают. — Ты такая красивая. — Душа женщины плещется дурманным морем в глазах, её музыка снесла стены не только в моём сознании. — Если я красива, ты — богиня по сравнению со мной. Всегда мечтала увидеть ангела. — Мы стоим интимно близко, в личных пространствах друг друга, дышим одним воздухом, смешанным с ароматами дорогих духов. Читаем в глазах всё то, что не скажем вслух. Я влюблена. Бесповоротно и окончательно.       Эдвена берёт меня за руку и ведёт мимо людей, желающих с ней поговорить, но она, извинившись, минует их, обещая вернуться совсем скоро. Мы проходим залы, официантов и охрану, держим курс к служебному выходу. Прохладный лондонский воздух, удушливо пропитанный дождём, врезается в мои лёгкие, отчего я почти захлебываюсь, лицо целует прохладный ветер, и я наконец чувствую себя птицей в полёте. Эдвена достаёт пачку сигарет и блестящую зажигалку из алого цвета сумочки, я, даже не раздумывая, беру предложенную сигарету. — Весь день думала об этом, — шепчет Эдвена, выпуская едкий дым из лёгких. Я давно не курила, поэтому меня чуть ведёт с первой затяжки. Чувствую, сколько мной выпито за вечер, и обещаю себе, что пить буду меньше. По-настоящему пьяна я только Эдвеной, задушившей все мои принципы хорошего охотника. — О чём ты рассказываешь своей музыкой? — спрашиваю я, делая более уверенную затяжку. Сейчас Эдвена кажется другой, настоящей версией себя: загадочная, маняще неприкосновенная и хрупкая, как первая любовь. — Обо всём том, что нельзя сказать вслух. О надеждах, невидимой красоте запретной страсти и о далёких бескрайних морях, где русалки топят корабли, — Эдвена покачивается, переступая с каблука на носок, оправляет полы мантии, словно распуская крылья. В тусклом желтоватом свете уличных фонарей она снова кажется неземным дарованием, её лицо окутывает сизый дым с чуть заметной ванильной горечью, мимолётно размывая идеальные черты. Думаю о том, с какой завидной прытью я бы нырнула с тонущего корабля в её объятья. Где-то совсем далеко шумит Лондон, чужие голоса оживляют вечерний город, напоминая, что мы никогда не останемся одни. — О чём ты думаешь? — Что хотела бы уехать с тобой в домик на берегу моря, где нет никого — лишь шум воды и чайки, врезающиеся в розовое полотно заката, — я всегда умела красиво говорить, черпая эпитеты у великих писателей. — Я бы воплотила твою музыку в настоящем. — Ты уже её воплотила, — Эдвена улыбается и тушит сигарету о кирпичную стену, её последние искры рассыпаются во мгле и безмолвно угасают. — Разве? — говорю я невпопад, не думая, что вылетело из моих губ, идеально накрашеных алой помадой. Больше не хочу держать себя на коротком поводке, хоть раз в жизни я хочу насладиться самым опасным чувством, что погубило стольких людей, сломало и разбило. Я хочу почувствовать эту боль. Мы обе знаем, чего хотим. Кого хотим. В тёмном переулке нет никого, кроме нас и нашей тайны. Я не заметила, как докурила несколькими затяжками, искорка вылетает из моих пальцев. И говорю одним лишь взглядом.       Мои руки лежат на талии Эдвены, мы дышим в унисон. Даже высота моих каблуков не позволяет поровняться с ростом женщины. Я неожиданно грубо притягиваю Эдвену, от чего точёные каблуки грубо скрипят по бетону, из её груди вырывается вздох, прежде чем я аккуратно касаюсь её губ своими. Женщина запускает пальцы в мои волосы, притягивая ближе и целует-целует-целует. Я забываю всё, всех и вся, упиваюсь вишнёвым привкусом чужой помады и дыма, отчаянно выдыхаю, когда чувствую, как язык Эды обводит нижнюю губу. Ноги подкашиваются, но она крепко держит меня, не даёт упасть. И никакие слова уже не сравнятся с тем, что я хочу сказать. Мы чувствуем одно и то же, немо клянёмся, что это не сломает нас, хоть обе и знаем правду. Эдвена сводит меня с ума, её горячее дыхание обжигает лицо, волной спускается под сердце, проходится по каждому миллиметру тела. Я хочу развязать корсет, разодрать грудь и разломить рёбра, лишь бы сердцу было где биться. Лишь бы оно отчаянно вдохнуло всю Эдвену. В голове лишь она, её тело, стянутое белой плотной тканью и наковальня, в висках отбивающая чечётку. Мы отрываемся друг от друга, сбивчиво перехватывая клочки воздуха, пахнущего дождём. Её пальцы проходятся по моим щекам и мы ничего не говорим, зная, что всё уже сказано. Меня трясёт, весь винный градус, кажется, выбило шквалом эмоций, но я чувствую себя безбожно пьяной.       Как в бреду, я возвращюсь с Эдвеной в шумный зал, резонирующий в ушах противным звоном. В зеркале по пути оценили свой внешний вид, Эдвена чуть поправила мантию, натянула улыбку, дабы не нарваться на вопросы гостей. Я вся сгораю изнутри, задыхаясь дурманящим дымом, меня ведёт от тепла чужих губ, что я всё ещё чувствую, происходящее вокруг кажется картонной декорацией всех моих ощущений. И я снова будто осталась одиночкой в толпе. Но теперь Эдвена не захотела отпускать меня, и мы пошли знакомить новую персону — Лиру Вестхауз — с кругом общения миссис Аддерли-Тарковски. Оказывается, всё время я хотела втереться в компанию не к тем, Аврору Дюран сама Эдвена не особо жалует, что я поняла по их скупому общению, а вот загадочная Саманта Дэвис оказалась близким по духу человеком. Саманта показалась мне действительно приятной, с ней рядом была её жена, обаятельная дама с ведьминскими кудрявыми волосами и лисьими зелёными глазами, Вафида Митчелл, что носит под сердцем ребёнка. В их компании мы очень приятно провели время, Эдвена иногда отходила к другим гостям, жаждущих её внимания. На горизонте Симона так и не появилось, что означало, он всё-таки уехал. Саманта не выведывала у меня, как мы познакомились с Эдвеной, ведь, оказалось, была уже наслышана обо мне. Мне рассказали о красивой свадьбе Дэвис и Митчелл, как они пришли к решению завести ребёнка, что меня действительно очень поразило. Эти девушки оказались самыми чудесными аристократами, — после Эдвены, конечно, — с которыми мне посчастливилось познакомиться. Волей случая мы с Самантой остались один на один, и она, вложив всю серьезность в слова, произнесла: — Лира, не утопай в Эдвене. Я знаю эту женщину достаточно долго, чтобы говорить о её привычках. Не буду сплетничать за спиной подруги, но правда хочу несколько тебя предостеречь. Ты, я вижу, хороший человек, есть голова на плечах, — Дэвис имеет ввиду не моё анатомическое строение, но наличие отлично функционирующего мозга. — Просто не привязывайся слишком к Аддерли. — Благодарю за заботу о моём ментальном состоянии, Саманта. Я и сама прекрасно это понимаю, честно, но иногда так хочется поддаться моменту, — я улыбаюсь искренности этой женщины и чуть поиподнимаю бокал, на что Дэвис скоро реагирует и повторяет жест. — Предлагаю тост за роковых женщин. — Саманта усмехается и, чуть слышимо цокнув языком и качнув головой, касается бокалом моего.       Вчетвером мы ещё с полчаса посидели за одним из дальних столов, поговорили о покере и бридже, вспомнили недавние скачки, на которых мы были с Эдвеной и Симоном, Саманта с Вафидой поздравили меня с первым выигрышем. Женщины справились о делах мистера Тарковски, получили объяснения, почему он не появился сегодня, и ещё раз поблагодарили Эдвену за приглашение, ведь они так редко встречаются, в основном из-за положения Митчелл, чему я снова восхитилась. Супруги не хотели нас покидать и старались остаться в приятной компании как можно дольше, но беременность, как известно, возлагается на обоих родителей и некоторая усталость тоже. Мы с Эдвеной проводили чудесную пару до их машины, чопорно поцеловались на прощание, они учтиво пригласили нас в гости, и, пожелав приятного вечера, уехали.

***

      Оказавшись в квартире Тарковски, я, как и Эдвена, скидываю туфли, от которых уже порядком гудят ноги. Ещё совсем немного, и лисья ловушка захлопнется. Квартира, подстать хозяевам из элиты, просто роскошная: два этажа, благородные синие и зелёные тона, смешанные с золотыми вставками, мягкий желтоватый свет, кованая винтовая лестница с чёрными матовыми ступенями, смесь мрамора и антикварной стильной мебели, огромный диван из замши цвета горчицы, пёстрые пуфы, громадный книжный стеллаж, где все книги сочетаются между собой и интерьером в целом; большая картина с супругами Тарковски висит на самом видном месте, они словно наблюдают за своим домом. Мы даже не поднялись на второй этаж, но даже тут я поняла, что попала в настоящий дворец, определённо подходящий Эдвене. — Хочешь хорошего вина, дорогая? То, что подавали там, было просто ужасно, — женщина не обращает внимания на свои роскошные владения, что и понятно, и мы проходим в кухню, выдержанную в тёмных зелёных тонах, лишь большой разделочный стол из гладкого чёрного мрамора чёрного цвета с серебристыми каменными жилами. Эдвена, не дождавшись моего ответа, достаёт изящную бутылку и стройные бокалы. — Не откажусь, — улыбаюсь я, устроившись на высоком стуле, элегантно оголяя ногу. Обвожу взглядом кухню и натыкаюсь на оранжевую баночку, которую и хотела — надеялась — увидеть. Дело за малым. Моё сердце трепещет, ведь я вот-вот влезу на ёлку и не ободрусь. Эдвена виртуозно откупоривает бутылку, нахожу даже в этом незамысловатом действии божественное очарование. Я хочу написать её на холсте и повесить картину над кроватью. Мы обе так и остались в платьях, Эдвена лишь скинула мантию на горчичный диван с цветастыми шёлковыми думочками, оголив свои идеальные плечи и заметно рельефные руки. Природа наградила женщину идеальной кожей. Она идеальна. — Как тебе вообще сборище аристократов? — она до конца моей жизни будет припоминать это. Эдвена устраивается рядом со мной и делает глоток вина. — Пожалуйста, я же извинилась, — не могу скрыть усмешку, стало чуть неловко. — Сначала я была как белая ворона, признаюсь честно. Побоялась вклиниваться в болтовню акул бизнеса и светских львиц. Когда появилась ты — всё изменилось, — после этих слов Эдвена широко улыбнулась. Ей так нравится, как я присаживаюсь на уши. Да мне и самой в кайф. — Саманта с Вафидой тебе очень понравились, как я заметила? — неужели Эдвене интересно, что я думаю о её друзьях. — Могу назвать их своими подругами, прекрасные дамы. Наверное они, единственные, кто знает слишком много обо мне. Даже мой муж столько не знает, — и Эдвена начинает говорить и выговариваться, изливать душу, облитую сладким вином. — У нас договорной брак, моя мама видела в Симоне выгоду, мол, прочное укрепление голубизны наших кровей. Простит меня Бог, мать я терпела всю свою жизнь, сейчас изредка встречаемся лишь по праздникам. От меня ждали детей, но с мужем мы спали, дай вспомнить, пару раз от силы, — я чуть поморщилась и постаралась запить этот жест. Не могу представить такую величественную женщину рядом с Симоном. — С Тарковски мы оба скоро загуляли. Интересно нам было только строить бизнес, который, в случае развода, делится пополам, и каждый останется при своём. Симон начал темнить, что-то делать на стороне, но это меня уже не заботит, главное, чтобы меня не коснулось. В целом, я утолила жажду матери выдать меня замуж, и мечту моего свёкра заполучить такую сноху. Каждый остался при своём. — Я слушала Эдвену, не перебивая, следя за её грациозными жестами и изменениями в лице при упоминании матери, допила вино из своего бокала, наслаждаясь медовым голосом женщины. — Что-то я разговорилась. Благодарю, что выслушала. — Оу, ничего. Тебе позволено делать всё, чего ты только захочешь, — чуть наклоняюсь и кладу ладонь на колено Эдвены. — Ладно, не будем о Симоне. Как насчёт музыки? — спрашивает Эдвена, встав на пол. Я соглашаюсь и она, поколдовав над устройством, тянет ко мне руку, остановившись в центре комнаты.       Наш незатейливый вальс под «L'amour C'est Rien» нашей, как оказалось, любимой Милен Фармер раскачивает юбки, разжигает пламя в груди. Эдвена прекрасно танцует, наши тела чувствуют друг друга, двигаются как идеальный механизм — слаженный и грациозный. В её голубых глазах бушует море, манящие малиновые губы чуть слышно подпевают. Она кружит меня, разворачивает к себе спиной и собирает наши руки на моей талии, кладёт подбородок мне на плечо, я чуть наклоняю голову назад, погружаясь в аромат Эдвены — сладкий лимон и дорогая кожа — и распахиваю настежь душу. Горячее дыхание, подёрнутое флером вина, опаляет шею, по груди бегут мурашки, непроизвольно томно прикрываю глаза. Я ловлю губы Эдвены своими и разворачиваюсь в её руках, стараясь прижаться как можно сильней, этот поцелуй другой, не как в том переулке, слишком яркий, сбивающий радары реальности, пылкий и отчаянный. Эдвена впирается в мраморную столешницу, сбивчиво дышит, рассматривая в моём лице искажающую страсть и шепчет тихо, по-французски, задыхаясь спёртым накалённым воздухом, — baise moi.       Как в лихорадочном бреду, я усаживаю Эдвену на черный мрамор, по которому её платье стекает разлитым молоком, наспех убираю бокалы и бутылку вина на полку под столом. Женщина тянет меня за шею, вовлекая в поцелуй, прохожусь языком по её губам, от чего Эдвена открывает рот чуть шире, я тону в ней, вопреки предостережениям Саманты, но это кажется настолько незначимо, когда я ощущаю, как женщина в моих руках подрагивает от возбуждения. Задираю белую ткань, веду ладонями по плотным бёдрам, Эдвена дышит глубже, откидывает голову назад, я совершенно теряю голову, готова поклясться, собственное имя забыла. Когда мой язык проходится по влажному белому кружеву чужих трусиков, Эдвена не сдерживается, из её груди вырывается глубокий стон, оглушающе звенящий, дающий разрешение на всё, её изящные пальцы путаются в моих волосах, она просит, умоляет, шепчет неразборчиво и горячо. Снимаю дорогое красивое бельё и отбрасываю куда-то в сторону дивана, вылизываю горячие складки, чувствую собственное возбуждение, стягивающее живот. Эдвена вьётся и стонет, теряет рассудок, и моё имя тонет в её мольбе не останавливаться, она дёргает ногой, от чего высокий стул с грохотом падает на деревянный пол, её руки прижимают меня сильнее. Прохожусь всей шириной языка по клитору, погружаюсь во влагалище двумя пальцами, от чего женщина судорожно хватает ртом воздух и её стоны разрезают воздух восхитительной ангельской песней. Влезаю на стол, целую изящную напряжённую шею Эдвены, её руки сжимают мои плечи, слишком сильно и отчаянно, она ловит мои губы, сцеловывая свой вкус и стонет сквозь поцелуй. На нас слишком много одежды, но мы не обращаем на это внимания, всё потеряло смысл, кроме этого момента. Эдвена проскальзывает ладонью под моё платье, я ловлю её взгляд, потерявший голубизну, затянутый пьяной страстью, ловлю свой собственный стон, когда чувствую ловкие пальцы в себе. Что-то падает со стола с характерным погремушечным звуком, когда Эдвена перехватывает лидерство, перевернув меня на спину. Лишь бы не упасть со стола. Лишь бы не упасть в безумие. Женщина, убийственно прекрасная, содрогается, её веки дрожжат, подобно крыльям бабочки, и она кончает протяжно громко, поёт, словно её виолончель. Её язык ползёт по моей шее, как змея по песку, извиваясь и осторожно кусая, я задыхаюсь, хватаю ртом сладкий жгучий воздух, и остатком разума понимаю, что я потерялась в Эдвене, что парой движений заставляет меня кончить. Я потеряла контроль над собой, позволив себе стонать слишком громко и безропотно повторять, словно эхо в тоннеле, имя своей богини.       Всё ещё лёжа на столе, всё ещё в шикарных платьях, мы пьём вино и разговариваем, тихо хихикаем, сплетаем наши пальцы. В лице Эдвены я нашла смысл всего, что делаю, в её глазах — моя неправедная жизнь. В них же — моя праведная кончина. Женщина целует меня, так сладко и красноречиво, и я понимаю, что я для неё — безмолвный таинственный океан, в котором она утонула. Мы обе получили то, чего хотели.

***

      Дома я оказываюсь почти в три ночи, не позволив самой себе остаться спать в объятьях моей Гемеры. Мне удалось выхватить момент, идеально подходящий для подмены лекарств Симона, когда Эдвена ненадолго отлучилась, даже снотворное не потребовалось. Нужный мне пузырёк оказался той самой погремушкой, что я столкнула со стола. Я всё ещё чувствую, как дрожат колени, стоны бьются в голове, душат сердце, перед глазами лишь её образ, возведённый в идеаль. Нужно думать о другом, вспомнить то, почему мы познакомились. Просто необходимо вернуть свою сдержанность, выстроенную карточным домиком за годы тренировок. Что будет, если об этом узнает Совет? Я знаю, что может быть. Развязываю корсетную шнуровку, небрежно сбрасываю туфли, кидаю на диван под окном платье и падаю на пол. Вою, подобно волку, закусываю губы и задыхаюсь от обжигающих слёз, небрежно стираю их ладонями, хватаюсь за голову, не понимаю, что со мной творится. Меня ломает изнутри, выкручивает кости, полыхает синим пламенем, застилающим дымчатой пеленой всё вокруг. Я чувствую себя чертовски плохо и одуряюще хорошо одновременно. Прихожу в сознание после душа, закидываю в рот успокоительное и запиваю щедрым глотком холодного чая с жасмином, капли которого падают на мою грудь, с чуть заметными алеющими пятнами. Смотрю на доску. Смотрю и смотрю на её лицо. И срываю все фотографии, все записи и документы, бросаю их на пол небрежным конфетти. Оставляю в центре только одно лицо — Симона Тарковски, напоминая себе, почему я здесь. Напоминая себе, с кого всё началось. Дышу сквозь зубы, дрожу от холодного ветра, врывающегося в окно. Я счастлива? Не знаю ответ на этот вопрос. Без сил падаю на кровать и быстро засыпаю, оглушенная шквалом эмоций и шумом начавшегося ливня. Скоро всё закончится.