7.
3 сентября 2022 г., 10:19
Я опустошена. Дни тянутся медленно и будто нехотя, обливаются дождём, дышат холодным ветром. Пару раз мы виделись с миссис Рид, пересекаясь в ближайшем магазине. Подстать погоде, я раскисла, подкармлмваю свою меланхолию сопливыми романами и фильмами. Девять дней мы с Эдвеной практически не общаемся, она лишь узнала, как у меня дела, и всё. Для неё действительно, кажется, ничего не было. Саманта знала, о чём говорит, но я просто не хотела в это верить. Сегодня утром Малена удивилась моему виду, потерявшему изящество и привычную глазу аккуратность, побеспокоилась о моём здоровье, спросила, не случилось ли чего, я отмахнулась, сославшись на погоду и метеозависимость. При сегодняшней встрече женщина покачала головой и цокнула, пригласила на чай, от чего я не хотела отказываться, я нуждаюсь в компании. Малена щедро плеснула мне шерри, сказав, что хандру снимет на раз. Её весёлый золотистый ретривер, почувствовав моё состояние, всячески старается поднять мне настроение, вьётся вокруг, тычется носом в ноги и визгливо лает, за что Малена чуть прикрикивает на него. Я чуть отвлекаюсь от мыслей об Эдвене, но понимаю, что дома снова в них утону. Миссис Рид щебечет о сыне, какой он хороший, как хорошо учится и радует всю семью, практически всё пропускаю мимо ушей, изучаю взглядом кухню, усеянную множеством мелких штуковин: открытки, магнитики на холодильнике, чудные перечницу с солонкой в виде попугайчиков, льняную скатерть с вышитыми лентами цветами. Чем больше мелочей — тем меньше их значение. В кухне Эдвены было не так. Я чуть мотнула головой, отгоняя её образ. Малена накормила меня равиоли с уткой, дождь за окном стих, но точно ненадолго, Рид выслушала о моих печалях, представленных без лишних подробностей, подбодрила словами, мол, любовь зла, для чего даже не обязательно влюбляться в козла, сказала, что история моей жизни ещё на первых главах, и я обязательно встречу того самого, — «или ту самую», подумалось мне, — главное не ставить на себе крест, для чего я слишком красива. Малене действительно удалось поднять моё настроение, возможно, дело в шерри, и откопать самооценку в горе великолепия Эдвены. Миссис Рид предложила прогуляться с ней и Уилсоном, от чего я отказалась, всё ещё не желая выходить на облитый дождём Лондон, и вернулась домой.
Девятый день я рисую Эдвену на большом листе формата А2. Рисую и понимаю, что это величайшее творение, которое я могла сделать своими руками. Её голос отзывается эхом во мне. Я больше не хочу перечитывать романы Спаркса, не могу слушать Милен Фармер, которая напоминает слишком о многом. Приходится довольствоваться всем, чем угодно, не напоминающим о ней. Но я упорно пишу акварелью, развожу алые полосы вина, стекающего со стола, изображаю белую мантию в виде сложенных крыльев и водружаю на тёмные волосы Эдвены громоздкую корону. И её глаза сверкают во тьме. С каждым мазком на сердце появляется новая горящая полоса, я останавливаюсь, когда становится невыносимо. Смываю с рук краски, смешивая их в безобразное тёмное пятно в раковине. Мне часто причиняли боль, о чём напоминают шрамы, но с болью тела я знаю, как справляться — иногда достаточно просто нырнуть в ледяную ванну, — но что делать, когда больно внутри, не знаю совершенно. Я видела фамилию Тарковски в новостях, в журнальных статьях, отслеживающих каждый вздох именитого человека. Эдвена на снимках — изящна и грациозна, с большими солнцезащитными очками на носу. На снимках — так далеко.
Слышу вибрацию телефона где-то на диване, под пачками кислых конфет и соленого попкорна, откапываю его, ориентируясь на звук. И надеюсь увидеть имя Эдвены. Чудо не происходит, отвечать приходится Джиму.
— Да? — говорю я, с некоторым раздражением.
— Ты что-то затихла, вторую неделю ни слуху ни духу в Лондоне. Что произошло? — голос Джима чуть размывается шумом машин, он говорит по телефону за рулём.
— Приезжай ко мне. Нужно выплакаться, — я вздыхаю, возя шуршащей упаковкой по дивану.
— Хорошо, буду только через пару часов. Возьму тебе эклеров, птичка, — Джим говорит с дружеской добротой, скорее всего, прекрасно понимая, в чём дело.
— Буду ждать. До встречи. — прежде чем положить трубку утыкаюсь лицом в ткань дивана и выдавливаю просьбу привезти обезболивающие. Ко всему прочему, у меня вчера начались месячные, что усугубляет ситуацию с самобичеванием, все лекарства, унимающие боль, я умяла, и лавандовое эфирное масло не спасает.
Заставляю себя прибраться в квартире, распахнуть настежь окна и впустить воздух, стянутый влагой. Тёмные тучи опустились на Лондон, царапая о Биг-Бен грузные бока, подгоняют прохожих, пугая очередной волной проливного дождя. Вдыхаю аромат города, пронизанный духом Эдвены, эта мысль отрезвляет, но я не запрещаю себе думать о ней, прекрасно зная, что сделаю хуже. Как там говорят — проживи свою боль? До приезда друга я навожу порядок, поняв, что одной мне за девять дней можно действительно сильно намусорить. Самое ненавистное — мыть полы, из-за этого без швабры мне пришлось корячиться как Горбуну из Нотр-Дама и проклинать весь мир. Швабра то была, но как-то я додумалась перевезти её в дом у моря, это была не лучшая идея. Джим поднялся по чёрной лестнице, дабы не привлекать лишнего внимания, как и обещал, принёс эклеры с заварным кремом из моей любимой пекарни и ведёрко мятного мороженого с шоколадной крошкой. Мужчина не смог не прокомментировать мой ужасный внешний вид:
— Тебя как будто драли без устали, — смеётся Джим, приобняв меня. — Ты где откопала этот прикид? — старые лосины и бесформенная футболка, убитые уборками и рисованием, всегда лежали глубоко в шкафу.
— Где откопала — там больше нет, — бурчу я, принимая в штыки шутки о себе.
— Так-так? — Джим быстро заприметил на рабочем столе мои художества. Только не это. — Это что ты тут изображаешь? Размазанные об реальность мозги?
— Просто вспоминаю уроки рисования. Иди вон, садись, — подталкиваю друга в кухню и практически насильно усаживаю за стол.
— Сейчас расскажу кое-что, может, подбодрю, — Джим берёт эклер с тарелочки, на которую я их выложила, и принимает позу пижонистого хлыща. — В общем, пресса ещё не пронюхала об этом, но наши ребята уже в курсе. Тарковски лежит в больнице. Состояние нестабильное. — После этих слов я действительно чуть оживилась. Скоро в моих руках окажется свежая шкура мёртвого лиса.
— Вот это действительно те новости, с которыми тебя не стыдно к себе запускать. Может, дадут отпуск, — замечталась я об отдыхе у осеннего моря.
— Давай теперь ты рассказывай, что у тебя тут происходит. Как сходила на выставку Авроры Дюран? — факт того, что Джим знает о моих светских развлечениях, нисколько не удивил.
— Просто восхитительно. Как человек она мне не особо понравилась, но вот её работы — такая красота. Знаешь, как будто в прошлое смотришь. Многие гости пришли не ради неё. Там ещё… ещё играла Эдвена на виолончели. Тогда я и поняла, что окончательно потеряла голову. Понимаешь, такого раньше не было. Нас учили не чувствовать ничего, но против природы не пойдешь. Ну я и поплыла по течению, — верчу по столу стакан с холодным зелёным чаем, что напрягает Джима больше, чем мой рассказ, и тяжко вздыхаю.
— Ты всегда отличалась тем, что забывала главную часть всех правил. Разве оно звучит «забудь о человеческих чувствах» или всё-таки «не отвлекаться ни на что, что мешает выполнению задания»? — Джим кладёт локти на стол, чуть подавшись вперёд. — Ты осторожно подобралась к цели, дело практически выполнено, и всё, что касалось твоего свободного времени, Совет не волнует. Хоть я и не в восторге от твоего увлечения миссис Тарковски, тебе же это не помешало.
— Да я не из-за этого, Джим! Её подруга предупредила меня. Поздно, конечно, но она пыталась. Чтобы я не тонула в Эдвене, чтобы… короче, с этим я провалилась. Насчёт охоты я и не парилась, дело в другом совсем, — смотрю в окно, что вновь облизывают дождевые капли, и ухожу в себя. — Поэтому рисую девятый день и занимаюсь самобичеванием. Эдвена пропала с радаров, не пишет, отвечает ради приличия.
— Значит, вы переспали. Ты посчитала это знаком свыше и решила, что вы две такие счастливые отправитесь в твой прибрежный домик. Так? — Джим раздражает своей любовью говорить чётко и по сути.
— Примерно как-то так, да, — засовываю в рот половину эклера и говорю с набитым ртом. — Это пройдёт?
— В любовных делах я не мастер. Ты же знаешь, я придерживаюсь той же стороны, что и Эдвена. Это, конечно, не очень хорошо, но как уж есть. — Джим неопределенно пожимает плечами. Тут он мне действительно не советчик. — Но, думаю, ты справишься. Устроим тебе выставку в Доме Совета.
— Чтобы вся верхушка прониклась запретными чувствами? — я выдавила усмешку. Глаза снова застилает пелена слёз, размывая картинку передо мной.
— Не надо вот так сидеть и разбирать себя по кускам, от этого Эдвене ни горячо, ни холодно, но тебе — плохо. В общем так, как хороший друг, я тебе не позволю киснуть, ты же не закваска для кефира, в самом деле. Не могу видеть тебя такой. Авила, ты очень красивая и невероятно очаровательная девушка, я очень люблю работать с тобой, ты интересная и разносторонняя личность, умеешь вовремя переключаться. Так что давай, включай экстраверта и переставай кормить меланхолию, — Джим подбадривает меня, от чего на душе становится так тепло. Он встаёт, огибает стол и, положив ладони на мои плечи, чуть потряхивает меня. Буквально — встряхивает.
Около восьми Джиму удаётся вытащить меня из дома. Я отпиралась и с писком бегала от него по квартире, кидалась подушками, всячески старалась отбиться от него, но он оказался сильнее с его убеждениями, что сможет без лишних усилий сбросить меня с балкона — в итоге же окажусь на улице. В общем, из двух зол я выбрала самостоятельно пойти вместе с другом в какое-то «классное место, тебе понравится». Одевалась я тоже под контролем Джима, чтобы выгладела не как забитая мышь, но как львица, натыкающая на каблук мужские сердца, поэтому иду я в юбке-карандаше длины миди из бордовой лаковой кожи, с разрезом на ладонь выше колена, в чёрной полупрозрачной блузке и в черных ботильонах с открытыми носами от Джанвито Росси. На лице нарисовала выражение непрошибаемой суки, которое позволяет смотреть на всех чуток свысока. Разгонять тоску и скуку мы идём в рок-бар, откуда я планирую выползти выпитой до дна.
Поначалу я чувствую себя неуютно среди шумных посетителей. Одиночество в компании попкорна проходило тихо и прекрасно. Здесь одиночество — феерично громкое, липкое и пахнет пивом. Мы с Джимом устроились за круглым столиком у окна — будет хоть не так душно, — он ушёл к бару, дабы не дожидаться официанта, я со скучающим видом рассматриваю людей, помещение, прислушиваюсь к звукам хорошей музыки. Заведение выглядит прилично, неожиданных мордобоев не будет, если только я сама не устрою, чего лучше избежать, многие посетители танцуют под классику рок-н-ролла, отдыхают в своих шумных компаниях, распивают пинты пива одну за другой, создают особенную тёплую атмосферу.
— Леди не пристало сидеть в одиночестве в таком месте, — тяжёлый басистый голос тревожит моё личное пространство. Я обращаю внимание на незнакомого мужчину и взглядом даю понять, что его персона мне не интересна.
— Я не одна, — говорю я, оторвавшись от телефона, где уже несколько минут открыт диалог с Эдвеной, но я просто пялюсь и не могу подобрать слов. Как никогда кстати появляется Джим с двумя бокалами темного пива и, не обратив внимания на коренастого мужчину, сел напротив меня.
— Извиняюсь, хорошего вечера, ребята, — красноречивый взгляд Джима отогнал горе-пикапера от нашего столика.
— Я сначала не хотел, чтобы он уходил, но по твоему выражению лица стало понятно, что скоро этому парню бы влетело, — Джим подталкивает ко мне бокал, покрывшийся испариной, и отпивает из своего.
— С чего это ты не хотел? Думаешь, этот его гнусавый бас меня бы отвлёк?
— Нет, но… переключил бы внимание, — я вопросительно изгибаю бровь, дав понять, что мысль Джима мне не нравится. — Да ладно тебе, обычно ты так и делала — сбегала от своих мыслей к другим людям.
— Сейчас случай не из разряда обычного, Джим, — потягиваю своё пиво с приятным терпким послевкусием и удручённо смотрю на друга, подперев голову рукой. — Давай просто выпьем, немного потанцуем и разойдёмся по домам, без лишних телодвижений.
— Ладно, птичка. Тост за разбитые сердца, — чокаемся донцами бокалов и рассматриваем людей. Мужчина, подходивший ко мне, сидит с друзьями достаточно далеко, чтобы услышать, о чем они говорят, но не достаточно, чтобы не замечать его взор на себе. Я не хочу заострять на этом внимание.
Барное настроение заставляет отвлечься от чего-то мирского, от того, что по ту сторону окна. Хочется хоть на время открыть клетку и выпустить своего внутреннего лисёнка резвиться на лугу большой жизни. Джим подбадривает меня, проводит своеобразную психотерапию, раззадоривая меня и беря на слабо, мы пьём не так много, чтобы убраться в усмерть, но достаточно, чтобы просто плыть по течению. Мы подкалываем друг друга, обсуждаем посетителей, давая им свои сугубо личные оценки, спорим из-за этого и смеёмся. На душе становится легко, голова пустеет, я заливисто смеюсь над глупыми шутками Джима, запрокинув голову, нисколько не стесняясь, хохочу так, что компания ребят за соседним столиком обращает на это внимание и непроизвольно смеётся со мной. Джим был прав, сказав, что я умею переключаться. К своему счастью, я достаточно нагоревалась за почти две недели, и теперь могу нагнать упущенное веселье без зазрения совести.
Через не очень большой промежуток алкогольного градуса, я решаюсь спеть в караоке, к чему меня подтолкнули песни в хорошем исполнении посетителей, под которые мы с Джимом танцевали. С ним танцы совсем другие — не как с Эдвеной, — нам не нужно говорить что-то друг другу и доказывать, не нужно открывать спрятанную правду. Поэтому с Джимом мы только друзья. Поднимаюсь на невысокую сценку, встаю у микрофона и теряюсь в свете белого софита, ослепляющего, превращающего меня в жертву допроса. До музыкального вступления я пою о сумраке ночи, зову невидимую малышку, протягивая ей руку и обещая исполнить её желания. Прекрасно знаю, чьи желания я хочу исполнить. И звучит музыка взрывной волной ярких искристых красок, по моим рукам пробегают мурашки, в груди щемит и, не обращая внимания на бегущие на экранчике строки, пою, отдавшись порыву. Джим стоит недалеко от меня и подкрикивает, хлопает невпопад, чем очень смешит, еле слышно подпевает. К середине «Shadows of the night» ко мне на сцену забегает очаровательная девушка, должно быть, ей только-только исполнилось двадцать один, её медно-рыжие волосы переливаются в белом свете прожектора, стильное чёрное платьице выгодно стягивает фигурку, она улыбается, когда я кивком разрешаю присоединиться. Незнакомке дают микрофон и мы прекрасно спеваемся, повернувшись друг к другу, она протягивает мне руку и я, чуть поколебавшись, всё-таки её взяла. Посетители довольны нашим дуэтом, мы сходим со сцены под одобрительные хлопки, девушка говорит достаточно громко, когда мы останавливаемся у барной стойки, знакомится со мной. Это милое создание зовут Давин, она приехала в Лондон из Штатов учиться по обмену, хочет познакомиться с городом и людьми, поэтому забрела в это место. Мы немного пообщались, выпили по бокалу Космополитен, прежде чем до нас добрался пританцовывающий Джим и, оценив мою новую компанию, вытащил обеих танцевать.
***
Джим проводил Давин до такси, пока я приводила себя в порядок в уборной после убойных танцев. После мы двинулись в сторону моего дома, медленно волоча ноги по влажному асфальту. Стопы изрядно подустали, уверена, к утру отекут, градус ударил в голову, сгустил разум и пустил по кругу картинку перед глазами. Мысли об Эдвене не успевают сформироваться в понятное предложение, вижу только её размытый образ, улыбку, вспоминаю аромат и ощущение её кожи под губами. Джим легко толкает меня плечом, от чего я, не успев сориентироваться в пространстве, замахала руками, будто пытаясь взлететь, и чуть не рухнула с высоты каблуков. — Блин, прости пожалуйста, — Джим старается извиниться искренне, но всё равно смеётся. — Я не рассчитал. — Он приобнял меня за плечи, дабы убедиться, что я более-менее твёрдо стою на ногах. — Хочу курить, — пропыхтела я, скинув руку друга с себя. Джим удивился моему желанию, ведь прежде об этой привычке не слышал. Выуживаю из сумочки электронную сигарету со вкусом ванили и делаю затяжку, от которой стразу ведёт и ноги становятся ватными. — Ты на меня так смотришь, будто я ребёнка убила. — Что-то в тебе изменилось всё-таки, — Джим берёт двумя пальцами сигарету из моей руки и, рассмотрев, возвращает на место. — Зависимость — это не хорошо. — Мимо нас ползут желтоватые улицы и мокрые деревья, ветер еле пробивается через влажный туман, вороша мои волосы. — Я могу легко бросить курить. Не в первый раз, — вышагиваю прямыми ногами по брусчатке, стараясь не попасть в щели. — Давай будем честны друг с другом. Мы оба знаем, что я не о курении, птица, — закатываю глаза и бурчу себе под нос, что это не его дело, и что не надо поднимать тему Эдвены каждый час. — Слушай, я… — мою напористую речь перебивает неожиданный звонок телефона. Джим передо мной, Давин я не давала свой номер. Кому ещё приспичило позвонить посреди ночи? Только, если это не… — Эда? — отвечаю я, удивлённо уставившись на не менее заинтересованного Джима. — Он умер, — и беспросветная тишина. Всё вокруг на миг замерло. — Симон… скончался. — Надрывный вздох женщины заставляет моё сердце болезненно сжаться. Задание выполнено. Вопрос только в том, как я к этому отношусь. — Боже… Ты в порядке? Могу приехать, если нужно. — Джим тихо спрашивает, мол, куда я в таком виде поеду, на что я отмахиваюсь. — Соболезную твоей утрате. Это просто ужасно. — Пока что не понимаю, как я. Мне нужно было кому-то сказать об этом. Хочу побыть одна со своими мыслями, дорогая, — Эдвена шумно выдыхает, я слышу тихий стеклянный удар. Она будто поставила бокал на мраморную столешницу. — Скоро эта новость станет достоянием общественности. — И это не нравится Эдвене больше всего. — Я не разбудила тебя? — Оу, нет. Я вышла прогуляться. Эда, можешь звонить в любое время, — мы с Джимом сели на ближайшую скамейку. Моя лаковая юбка не промокнет, но вот джинсы Джима — да, поэтому он пытался смахнуть с сиденья все капельки. — Опять гуляешь в такое время, проказница, — женщина постаралась усмехнуться, но лишь фыркнула, подобно лисице. — Ладно, спасибо, что ответила. Мне нужно прийти в себя. Хорошего вечера. — Спокойной ночи, дорогая. Ты держись. Буду на связи, если что-то понадобится, — говорю я, стараясь хоть как-то подбодрить Эдвену, прекрасно понимая, что это сложно. Знаю, что она чувствует. — Всё наладится. — Очень надеюсь на это, — Эдвена шумно выдыхает и отключается. Я поднимаю взгляд на Джима, который всё-таки не сел на мокрую скамейку, а встал над моей душой, и улыбнулась со словами: «Охота закончена».***
Неожиданно для самой себя, я попала в самый эпицентр суматохи сплетен о смерти Симона Тарковски. Я ни на шаг не отхожу от Эдвены, она даёт бесконечное множество интервью журналистам, которые грезят, как бы урвать кусок чужого горя, облизать все эмоции, найти в них хоть крупицу неправильного движения. Эдвена неприклонна. Безэмоциональна и смятена. Она практически не спит, отключает телефон на полдня, чтобы хоть в это время не разговаривать ни с кем, и просто сидит на втором этаже своей квартиры, забравшись с ноутбуком на бархатный эркерный диван. Женщина впустила меня в свой дом лишь по прошествии девяти дней после кончины Симона. Выглядит она разбитой, но всё такой же прекрасной, какой я её встречала всегда. Диван в гостиной — ворох документов и всевозможных бумаг, подушки небрежно валяются на полу, на мраморной столешнице в кухне одиноко блестит бутылка белого вина, не распечатанная, и прямо на краю, что кажется, даже порыв ветра её столкнёт. Роскошная картина с супругами Тарковски показалась мне померкшей, потерявшей былые краски, словно её перекрасили, окна распахнуты и уже прохладный ветер позднего лета рвётся в помещение, треплет светлые полупрозрачные тюли. Может, Эдвена не любила супруга, как это делает преданная жена, но он был для неё кем-то достаточно значимым, чтобы омрачить идеальный женский лик своим скорым уходом. До меня плохо доходит, что это всё натворила одна я, но признать это нужно. Часть меня отчаянно хотела признаться, как было на самом деле, почему, кто стоит за моей спиной и держит арбалет у затылка, но я не могу. Нельзя предать единственную семью, которая у меня осталась. Вдова Тарковски небрежно плюхнулась в кресло и слишком грубо описала своё состояние, когда ей приходится искать нужные документы для нотариуса, адвоката, организатора похорон и кого-то там ещё. Я чувствую себя слишком паршиво, холодно и испытываю отвращение к той себе, что была рада чужой смерти и своей свободе. Мнимой свободе птицы со связанными крыльями. Мои руки, что ласкали и любили Эдвену причинили ей боль. Никогда прежде не думала, что стоит за падшими лисами ровно до этой охоты. Надломленная душа женщины мелькает в её взгляде, скрипит в бархатном голосе металлическими осколками, но Эдвена не плачет, глубоко дышит, запрокинув голову и прикрыв глаза. Она устала от всего, что происходит. И что ей приходится разгребать после… меня (?) В день похорон пошёл ливень. Никто из пришедших даже не дрогнул. Такого количества людей на подобном событии я не видела никогда. Сплошная смесь чёрного: небо, машины и чёрные, как смоль, розы, дорогие манто и платья, туфли и шляпки, зонты, перчатки и подводка для глаз, струи туши на щеках и одинокие белые платочки в дрожащих пальцах. Эдвена не плакала. Кивала, благодарила и сжимала чужие руки; обнимала за плечи племянницу, которая так любила дядюшку, подарившего ей породистую кобылицу; торопила гостей под навес, когда на крышку гроба падала последняя горсть земли. Она не плакала, когда говорила об ушедшем муже, благодарила его родителей, склонялась в поклоне перед его дедом, пережившем внука. Я чувствовала себя чужой, потерянной, сидела рядом с Самантой, которая ни сколько не выглядела скорбящей на зло другим, она не спрашивала ни о чём, обернула своим шарфиком мою голую шею, дала чистый кружевной платочек, чтобы я смахнула слезу. Я не плакала по Симону. Мне было тяжело от той боли, что испытал каждый человек, окружавший могилу Тарковски. Могилу, вырытую моими руками. Когда последние слова были сказаны, для слёз не осталось сил, все начали расходиться, прячась под зонтами, что несли охранники, водители и сыновья. Состоятельность каждого человека была видна издалека. Осталась небольшая компания: Эдвена, Саманта, Лукреция — организатор похорон и, по совместительству, бывшая пассия Аддерли, что я поняла по намёкам Дэвис, — и я. Маленькая я в черных широких брюках, промокших под дождём вместе с туфлями, в чёрной шелковой блузке и такого же цвета тренче, с такой же чернильной душой, которой я написала свою судьбу. Мы скоро разошлись, обсудив и лицемерную племянницу, и любовницу Симона, что не пострашилась прийти, и как всё ещё жив дед Тарковски. Пресса обсосала похороны как могла: исхитрилась, посчитала чужие деньги, чванно дала оценку «пиршеству скорби богачей» и плюнула в лицо желчью жёлтой бумаги. Что я натворила… В этот же день, без предупреждения, без записок и звонков, я собрала вещи и уехала на берег Средиземного моря. Опустошённая и бессмысленная.
