Сорняк в саду величественных роз

      — Леди Аррогант, Вам не здоровится? — Кайра с трудом смогла найти в себе силы приоткрыть глаза и тут же об этом пожалела: свет солнца был таким болезненным, так беспощадно прожег роговицу, и без того изничтоженную солью собственных слез. Великий Змей, как много времени прошло с того момента, как она, напрочь истощенная рыданиями, вернувшись с ночного купания в озере, сумела заснуть? Часа полтора, а может и больше… Все равно этого мало для того, чтобы не ощущать явное недомогание из-за пробуждения. Просыпаться и вовсе не хотелось в особенности от воспоминаний вчерашнего позднего вечера. Если она покинет покои, должно быть каждый обитатель Улья, завидев ее приближение, начнет презрительно шептаться и распускать все более и более изощренные слухи. Прекрасный дар на именины… — Что с Вашим лицом? Такие отеки и мешки под глазами, неужто Вы снова зачитались перед сном? — Не унималась Гранда, пытаясь поставить дочку Магистра обратно в свою колею, но этим утром она была особенно ослабшая и разбитая. — Вы хоть бы перед именинами выспались, знаете же, что с виновника торжественного дня глаз сводить не будут…       «Об этом наверняка уже и так позаботились.» — Опустила голову Кайра, прикусывая слизистую поверхность щеки, чтобы отвлечь себя болью физической от душевных терзаний. Как ей пережить весь этот ужас? Будто ежедневных испытаний в виде жизни с роем озлобленных насекомых было недостаточно! Кому ее рождение так сильно досадило, кроме ее отца? Самому Змееглавому Богу, который в качестве возмездия решил обречь ее на пожизненное мучение? Кайра чувствовала, как от досады ей хочется выть и сдирать с себя кожу, пытаясь отмыться и очиститься от грязи, которой ее запачкали чужие слова и мысли. Ни одна девица из дома-удовольствия не чувствовала себя такой же грешницей, а ведь в ее действиях было куда больше похоти, извращенностей и непотребства. Намеренных грехов. Не таких, какие были у самой младшей Аррогант.       — С этого дня Вы больше не дитя, а женщина. — Брюнетка встрепенулась от этих слов, понимая что зваться «женщиной», все равно что приобрести множество новых обязанностей, а вместе с ними и трудностей. — Теперь на Вас будут заглядываться претенденты на руку и сердце, Вам следует присмотреть себе подходящего кандидата и побеседовать с Магистром. — Гранда, что есть мочи, пыталась вывести девушку из состояния ступора, как-то отвлечь от тревоги неизвестного происхождения или даже заинтересовать в реальных событиях.       — Не думаю, что это увенчается успехом. — Голос ее был ее сиплым и тихим, дрожал и совершенно не скрывал состояние ее раненной души. Ей до изнеможения не хотелось ни именин, ни церемонии, ни даже кислорода в легких. Лучше остаться наедине с собой, лучше ночью разбиться о меловые скалы и раскроить себе череп, чтоб уже наверняка не прийти в сознание и не вернуться в постель, с ужасом дожидаясь нового утра.       — В этот день Вы и не должны думать. Ваша задача — блистать и цвести. — Гарта взяла густой металлический гребень, намереваясь расчесать спутанные, непослушные кудряшки. Обычная щетка с этими волосами никогда не справлялась, то ли дело крупнозубцовый гребень, способный распутать и придать каждой кудряшке свое направление.       «Разве можно цвести и блистать в день смерти матери, которую сама же убила своим проклятым появлением на свет?» — Кайра столько раз сталкивалась с обвинением в смерти Ниары Марбл — женщины, которую она никогда не видела, но погубила, еще даже не открыв глаз и не закричав, расправив легкие. Покойная бабушка рассказывала, что будучи в положении, мать была уверена, что родит мальчика, очередного способного наследника великого рода магов. Об этом ей говорил каждый лекарь, целитель, ухаживающий за ней и наблюдающий за течением беременности. День родов был для нее сравним с пытками, ведь все, что могло пойти не так, пошло еще хуже, чем кто-либо мог представить. Сперва открылось неостановимое кровотечение, и от чрезмерной потери крови леди Марбл и вовсе перестала ощущать схватки, да и вообще какую-либо деятельность. Магистру Арроганту был предоставлен судьбоносный выбор: кому он сохранит жизнь матери или своему чаду? Ослепленный несбыточными надеждами об очередном сыне, о его великих свершениях и продолжении жизни великой династии, он выразил свое решение. И даже ни единый мускул его не дрогнул, когда он ознаменовал трепещущее и такое жестокое избрание.       Ребенок, пускай и находился в физиологически-подходящим для родов положении, захлебывался в околоплодных водах, свету предстал с сильнейшим цианозом, с полнейшим отсутствием признаков жизни, но хуже всего было то, что целители ошиблись касаемо пола. Бабушка говорила, что взглянув на захлебнувшийся детский труп, он не выразил ни жалости, ни угрызений совести, ни даже чертовой скорби по медленно умирающей жене и даже по не прожившему и минуты ребенку. Он лишь недовольно хмыкнул, процедив что-то в знак своего разочарования, и громко захлопнул дверь, покидая покои жены.       — Ты должен позвать Адепта Морбиса, целители не справляются, пускай хотя бы магия поможет! Одну из них все еще можно спасти! — Убитая горем леди Марбл прекрасно осознавала, что черствое сердце зятя не растает ни для одного человека в этом мире, даже если речь идет о семье. Она лишь не хотела застать смерть дочери, ведь для любого родителя, в особенности для матери, пережить гибель своего чада, крови от своей крови, невыносимая боль, что принесет отрешенность от жизни и вечную душевную агонию. — Хотя бы одну! Хотя бы Ниару!       — Она мертва, незачем тратить попусту магию исцеления, она может пригодиться в любой момент. — Холодно отозвался мужчина, безразлично сбросив с себя руку пожилой женщины, что схватила его в коридоре и требовала прекратить бездействие.       — Она твоя жена, Маллум! Она подарила тебе троих наследников… — Леди Марбл, срывала голос с каждым вскриком, полным мольбы и взывания к разуму. Женщине было плевать, что она не смеет вот так яростно требовать и демонстрировать свое горе. Ей было все равно до своего титула и тех правил, что она обязана соблюдать. Все чернело вокруг, наполнялось шумом и пустотой, разряженным воздухом, который не вмещал в себе ни единой молекулы кислорода.       — Сегодня она подарила мне разочарование. Дай распоряжение от моего имени похоронить их обеих. — От последнего слова он скривился, будто вкусил лимонную кислоту в чистом виде. Магистр грубо одернул руку и зашагал прочь. За то, что леди Марбл ослушалась его приказа и приложила все свои силы, чтобы вытянуть хотя бы внучку из лап черной старухи смерти. Любопытно, что Боги на каждом клочке земли разные, но смерть все народы видят одинаково. И пускай своим рождением «разочарование» пригласило эту мерзкую жадную старуху в Улей, чтобы та безвозвратно забрала самое дорогое, что осталось у леди Марбл, женщина обрела в нем свое утешение. Для нее девочка, рожденная по ошибке, не была наказанием, карой или платой за грехи. Женщина полюбила отвергнутого ребенка всем сердцем, постаралась вложить в нее все добродетели, что были ей известны, ведь знала, что отец в ней этого не взрастит. Но чем старше становилась маленькая леди, тем больше бабушка убеждалась в своих опасениях: Кайра рождена от любви, а в семейном древе Аррогантов такое понятие отсутствовало.       «Разве я могу праздновать свое рождение, когда оно всем принесло только беды?» — Кайра все чаще приобретала уверенность, что всей неудачи сосланы ей судьбой лишь потому, что она и вовсе не должна была рождаться. Она появилась на свет мертвой, так может не стоило нагло грабить Смерть и пытаться ее спасти?       — Миледи? Вам нехорошо? — Гранда, такая добрая и краснощекая, склонилась к самому лицу маленькой наследницы Магистра, аккуратно приподнимая ее лицо, держась за скулы. — Вас обидели накануне? Снова кто-то из мужчин Аррогантов? — Черноглазая готова была разразиться слезами от того, что на этот раз в ее терзаниях был виноват также и обладатель иной фамилии. Лучше бы так подло поступил, кто угодно, но не приезжий лорд командующий, что изначально отнесся к ней добродушно и с уважением. Она была права, вообразив, что он лишь насмехается над ней и одаривает лживыми комплиментами. Ей и вовсе не стоило доверять в эту напускную вежливость и обходительность. Он такой же как и остальные! Подлый, одноглазый коршун, который также, как и все остальные мужчины в ее жизни зверски растерзал ее естество!       — Прошу, не называй меня так. Менее всего я желаю, чтобы Адепт Аррогант воплотил свои угрозы, касаемо тебя. — Кайра подняла на служанку глаза, полные слез обиды и страха. А плакать ей предстоит сегодня много.       Гранда не смела более вмешиваться в тяжелые и такие всепоглощающие тревожные мысли маленькой восточанки, было видно, что ее каждый звук собственного голоса терзает и заставляет, превозмогая боль, сдерживать предательские слезы. Лишь одно беспокоило добродушную и чрезмерно заботливую женщину помимо отвратительного самочувствия и глубинных скитаний подопечной: как в ее покоях оказалась темно-синяя накидка с застежкой, на которой красовался герб со свирепым коршуном?

***

      Лорд Вейрнес привык к неблагоприятным условиям, короткому сну и не слишком удобным местам для ночлега, потому проснуться, даже вопреки малой продолжительности отдыха, ему удалось без особого труда. Вал ощущал себя скверно, ведь его малость гложили события прошлой ночи. И пускай он не позволил себе лишнего, вряд ли юная девушка со столь прекрасными внешними данными станет верить его словам. Он лишь надеялся, что ему удастся обмолвиться с ней и искренне принести извинения после этой замысловатой «церемонии», на которую он так или иначе обязан явиться. Приглашение возврату не подлежало, да и его достаточно интересовал ход этого доселе неизвестного торжества. И все же он предвкушал то, как будет изо всех сил себя сдерживать, чтобы не вытащить изогнутый клинок, накинувшись на главного овода и его отпрысков за то, что не сберегли свой хрупкий цветок, за то что ранили его собственными руками. Будь у него нечто подобное, он бы голову дал на отсечение, лишь бы не позволить кому-либо навредить ей.       Мужчина стоял среди толпы где-то в самых последних рядах, чтобы не загораживать никому своими огромными габаритами вид на мраморные ступени, что вели к небольшому возвышению. Слева от него стоял младший брат, который пускай и не мог видеть всего происходящего, стоя в последней ряду, но все же предпочел держаться ближе к «своим». По правую сторону Вала стоял один из самых его приближенных воинов — Рем Ренард, один из лучших лучников, который умел попасть между глаз противника, находясь от него за сотню ярдов. И пускай мужчина уверенно держал в руках копье, среди стрелков ему не было равных. Не хватит пальцев, чтобы сосчитать, как часто они спасали друг другу жизни на поле битвы, кроме того, Вал знал его еще с самого детства, так как их отцы также соблюдали крепкую дружбу и старались держаться сплоченно. Вот только отличие от Грита Вейрнеса, отец Рема был жив и все еще гордо стоял в строю. Вал воистину прислушивался к мнению старшего Ренарда, ведь отец не выбрал бы себе в товарищи недостойного человека. В каком-то смысле дядя Бертольд, широкоплечий, несколько низкорослый и приземистый, был обязан взять опеку над сыновьями погибшего командующего, вот только Вал показывал себя прекрасным лидером даже без надлежащего присмотра.       — Как спалось сегодня? — Молчание быстро наскучило Ллойду, который то и дело переминался с ноги на ногу, вечно меняя центр тяжести, чтобы конечности не замлели. Кроме того, полнолуние не прошло бесследно и дар напомнил о себе во всей красе.       — Вполне себе сносно. — Солгал Вал, не ощущая мук совести. Он то и дело озирался по сторонам, пытаясь найти среди толпы унылых лиц перепуганную мордашку с небольшой россыпью озорных веснушек. Проклятье, почему на торжестве имениннов есть все, включая паршивых братцев, высокомерного главу семейства, да даже весь состав прибывших в Улей гостей со стены, кроме самой именинницы. Он и понятия не имел, что брат только что поймал его на подлой лжи, ведь, когда после приступа видения тот наведался к нему в покои — в постели никого не оказалось. Ллойд нахмурился и скривил сердитую мордашку, косясь на старшего Вейрнеса с недоумением и недовольством, будто спрашивая, с каких пор они лгут друг другу о таких простых вещах, как сон. Заметив, что тот даже головы в его сторону не повернул, Вессел призадумался и чутка остудил пыл. Раз уж Вал намеренно сосредоточен на чем-то другом, на то есть причины. Как и для его лжи.       — У меня было видение, если тебе это интересно… — Демонстративно задрал нос мальчишка, отчетливо прочеканив нотки обиды во второй части реплики. Вала даже передернуло от такого поведения. Мужчина резко обернулся на разговор и, завидев недовольство младшего брата, едва ли не ткнул его локтем в бок, заставляя вести себя скромнее и не досаждать своими детскими играми. Сегодняшним утром его все раздражало, он готов был разорваться, чтобы одна часть его продолжала искать прелестную леди с синяками на теле, а вторая всецело посвятила себя общению с магом.       — Когда мне подобное было неинтересно, позволь спросить? — Не без упрека полюбопытствовал Вал, сместив густые черные брови к переносице и сузив изумрудно-зеленый глаз. Его приводило в бешенство, осознание того, что сегодня все идет не так, как он распланировал.       — Не знаю, сейчас, например. — С иронией съязвил мальчишка, глядя на брата с укором и вызовом, будто выжидая его реакции на подобную наглость. Услышав тяжелый, полный недовольства и притупленной злобы выдох, мальчишка потерял вкус к досаждения лорду командующему. Стоит понять и принять, что Вал не просто так рыскает глазом туда-сюда и явно не может найти в себе силы успокоиться и перестать дергаться, так что он обязан войти в положение и доставлять еще больше проблем, чем имеется на данный момент. Лорд командующий имеет право на свои тайны, в которые никого не стоило бы посвящать, но ясно одно — и его поведение, и эти самые тайны связаны с его отсутствием в постели этой ночью. Юный Вессел осознавал, что ему и вовсе не следовало начинать эту безрассудную игру в детские обид, ведь, как бы забавно это не звучало, он слишком зрел для подобного. — Я видел огромного черного медведя, который топтал яркое пламя своими лапами, и оно вместо того, чтобы сжечь его до обугленных костей наоборот угасало.       — Медведь, говоришь? — Насупился мужчина, пытаясь сообразить, о чем конкретно шла речь. Быть может медведь — это новое оружие Дайвоса, предназначенное сокрушить их жажду жить, их «пламя»? Или же дело обстоит с точностью наоборот, и медведем являются они сами и им предстоит пройти, превозмогая пламя ненависти со стороны народа и воинов левого восток? Как же тяжело было расшифровывать каждое видение и не воспринимать все буквально. Вал пускай и был наделен завидными мыслительными способностями, фантазией широкой, подобной водам Южного моря, он не обладал, а потому абстракции давались ему с трудом. Что еще более усугубляло проблему то, что срок исполнения видений каждый раз был разным. Вал всегда боялся не успеть предвидеть опасность от того, что не сумеет вовремя осмыслить знак или же предупреждение, посланное самой судьбой, или же сделать это неверно и ошибочно. За неделю до гибели отца, Ллойд видел «одноглазого коршуна, свившего гнездо прямо посреди барьера», и Вал счел это знаком того, что ему с отцом предстоит укрепить барьер. Кто ж знал, что это предзнаменовало лишь то, что стена оберет нового хранителя, в лице его самого…       — Фортисы, должно быть. — Послышался голос позади, отвлекший мужчину от тревожных раздумий. Видимо, дядя Бертольд бессовестно подслушал их перешептывания. Вот уж кто всегда сумеет развить полет фантазии и добраться до самой сути, буквально прогрызть себе путь к осведомленности. Не зря на знамени Ренардов красовался бобер, чьим жизненным кредо является постоянное использование грызущих челюстей. Именно Бертольд сказал Гриту, что командующим в скором времени станет Вал, и ничто иное видение Ллойда не могло значить. Вот только, кто знал, что главенство молодой лорд получит таким путем. — Медвежья морда — это их герб еще со времен существования племен. А раз огонь топчет, то война грядет. Надеюсь не с нами. Северян нам еще не хватало.       — Вряд ли Гросфельд нападет, архигос севера враждебности к нам не питает. — Вмешался Рем, небрежно почесав, отросшую за время поездок щетину. В его серых озорных глазах с багряно-карими крапинками на радужке промелькнула эмоция настороженности, словно он перепроверил сказанное на подлинность. — Странно это, у них с едой все хуже и хуже… Резонно ли начинать войну в такое время?       — Что еще странно, на голове медведя восседала маленькая алая пташка и он даже не пытался ее согнать, словно ей там выделено место. — Добавил Ллойд то, что утаил в первый раз, заговорив о своем причудливом даре. Мальчишка быстро смекнул, в каком русле стоит далее расшифровывать видение и метнул пытливый взгляд на Вейрнеса старшего. — Есть дома с красной птицей на гербе? — Вал на его достаточно правдоподобное предложение отреагировал томным взглядом вверх, усиленно пытаясь вспомнить все известные ему гербы одним разом.       — Красные вряд ли, а вот что касается птиц… — Вал встрепенулся, широко распахнув глаз, выражая опасение и изумление одновременно, — на ум приходит только наш коршун и королевский сокол Калорфорна. — Он уставился на старшего лорда Ренарда, пытаясь найти объяснения в его абсолютно спокойном и уравновешенном взгляде.       — Скорее, речь как раз о Грэндах. У них помимо сокола еще и красный цветок на гербе. — Мужчина с сединой в бакенбардах и в коротко стриженых, некогда густых, каштановых и кудрявых волосах, задумчиво насупился. Из всех участников дискуссии, он был на шаг впереди к догадке, однако ни в чем нельзя быть уверенным всецело. Вполне возможно, что мелкие детали видения, которые юный Вессел не счел нужным запоминать, могут нести в себе крайне глубокий и не менее значимый смысл. — Думаю, Фортисы и Грэнды заключат союз. — Голос его был наиболее подходящим для прочтения восхитительных, невероятных историй поздно вечером у камина: вкрадчивый, интригующий, малость скрипящим от возрастного постоянного першения в горле. Замечая лютое изумление в глазах защитников стены и младшего Вейрнеса, мужчина поспешил аргументировать свою позицию: — У архигоса сын, у короля Калорфорна целых две дочери и одна пока не удостоилась помолвки с кем-либо, вот и все.       — Северянин и южанка? И как же тебе это видится, отец? — Не сдержался пустить нелестный комментарий, понятный лишь зрелым участникам беседы, Рем. — В этом случае, судьбе этой самой принцессы можно только горестно соболезновать, ведь оказаться в охапке огромного варвара — дело гиблое. Да и северные мужи громадные и страшные, как…       — А еще мы поедаем человеческую плоть, так что не засыпай слишком крепко. — Яростно и недовольно прошипел Вал, которого данные слова малость оскорбили. Разумеется, он всего лишь одноглазый, а не слепой, и прекрасно понимал и уж тем более принимал тот факт, что завидным красавцем не является. Но от отражения в зеркале тоже не падает замертво, так что не все так уж и плохо. Да и вообще, большинству людей попросту его лица не видать — он где-то там, чрезмерно высок и совершенно недосягаем.       — Ты же не чистокровный северянин. — возмутился шатен, пугливо бегая глазами по сторонам, выискивая поддержку, на случай, если его слова задели громоздкого товарища слишком сильно.       — И что это значит? Что я громадный и страшный лишь на четверть? — Прошептал хранитель стены, угрожающе нависая над своим лучшим лучником. Иногда именно последний фактор спасал Рема от муштры и взбучки за излишне длинный язык, который должно быть был компенсирован его достаточно приземистый рост. В свои двадцать пять, а не так уж и возвышался над Ллойдом, чем и заслуживал вечные подтрунивания со стороны остальных воинов.       — Магистр Аррогант и его семья приветствует всех собравшихся на церемонии, посвященной восемнадцатым именинам его младшей дочери — Кайры Аррогант. — Увлеченные шутливыми и наигранными разногласиями, мужчины не заметили, как уже знакомый старичок с одутловатым лицом, взобрался по ступеням и с трудом переведя дыхания, ознаменовал начало торжества. Хотя разве можно назвать торжеством какой-либо день, проведенный в окружении тех, кто либо намеренно тебя калечит, либо закрывает глаза на то, что подобное происходит на постоянной основе.       «Твоему имени совершенно не подходит эта чертова фамилия.» — Вал сжал челюсти, вспоминая огромные синие и багровые отметины на хрупком теле брюнетки, которые ему удалось лицезреть пускай даже не совсем порядочным и дозволенным способом. Ей ведь и помощи попросить не у кого, не за кого спрятаться, уворачиваясь от болезненных ударов, не к кому прильнуть, чтобы расплакаться и поделиться всем тем, что с ней происходит, как ей больно, как страшно и невыносимо. Вал ощущал смесь невыносимой жалости и лютой злобы, ему действительно хотелось стать на ее защиту. Возможно дело в принципах и вечной борьбе за справедливость, а может ими он пытался оправдаться, чтобы не признавать, что ему очень пришлась по вкусу доброта девушки по отношению к раненному животному… Да и что уж греха таить, она была попросту хорошенькой и, наверное, спустя какое-то время он с готовностью осознал бы, что она привлекает его, как женщина, вполне возможно, он бы стал испытывать даже нечто большее, чем влечение и симпатию. Вот только времени у них совсем не было, что прискорбно.       — По традициям, по достижению совершеннолетия, каждый из членов семьи обязан быть посвященным в великое древо Аррогантов, — казалось, даже Морбу тяжело себе представить, каковы будут дальнейшие действия, а ведь он был свидетелемм посвящения трех предыдущих наследников Улья, — соприкоснуться с прахом усопших предков и обрести единение с ними.       «Какой толк в этом напускном величии, когда ствол вашего древа прогнил изнутри и не представляет из себя ничего более сплошной трухи?» — Вал окинул хмурым взглядом изысканную высокую стойку, созданную из белого мрамора, на которой красовался родовой герб этого дома. И вновь мужчину передернуло: куда ни глянь — везде напоминание о том, что по сравнению с «величайшим родом Аррогантов» ты лишь жалкое и ничтожное создание. На стойке покоилась бархатная темно-зеленая подушка с золотистой узорной вышивкой, и не сложно догадаться, что именно было запечатлено на дорогостоящей ткани. Что действительно вызывало любопытство, пускай и смятое в комок от нежелания видеть каждого из семейства оводов, кроме всего одного, так это предмет, лежащий на подушке. Это был стеклянный шар, размером с чью-то голову, достаточно увесистый на вид. Сквозь матовое стекло было трудно распознать содержимое, но абсолютно точно оно напоминало темно-серый, рассыпчатый песок, или даже скорее…       «Пепел! Буквально прах усопших предков…» — Скривился Вал, не понимая нужды так обращаться с частичками тех, кого называешь семьёй. Это все совершенно неправильно и не имеет веса и роли в «принадлежности» к семье! Хочешь достичь единения с теми, кого давно забрала смерть? Так помни его, не смей забывать черты лица, нотки голоса и прочее! Всегда вспоминай добрым словом, в конце концов, произноси вслух слова благодарности. Мертвым душам в подземном царстве нет дела до того, как их крупицы сожженного тела помещают в дорогое стекло, а вот воспоминание о них, наверняка принесёт упокоение. Арроганты едва ли не единственные на востоке вместо погребения использовали обряд сожжения. Теперь понятно, чего ради и с какой целью. Правильно ли давать подобное в руки столь маленький и впечатлительной особе?       Проклятье! Снова в голову пробрались эти ужасные мысли об ее увечьях, а ведь он только что избавился от них, найдя себе новый объект для размышлений! Вал буквально не мон стоять на одном месте, томился в мучительном ожидании, чем несказанно потрясал брата. Юный маг не привык видеть в нем такую несдержанность и нетерпение. Что-то явно произошло. Что-то скрывается от него и всех остальных. Это что-то, что известно только ему и кому-то еще одному. И именно этого человека Вал жадно выискивает во всей зале.       Тяжёлый вздох облегчения сорвался с уст молодого лорда, едва дубовые двери пропустили вперёд тоненькую, едва заметную фигурку, что вошла бесшумно и неторопливо, будто бы находилась вовсе не в родном доме. Валу было крайне тяжело игнорировать жгучее покалывание в области груди, это пленящее сострадание и стремление стать щитом, для кого-то слабого и немощного, кого-то, кто нуждался в защите и покровительстве больше всех тех, кто когда-либо брал в руки эту стеклянную сферу.       Лорд Вейрнес оказался прав, вообразив, что белый цвет подойдёт леди Аррогант значительно больше скучных серых оттенков. В этой белой, шелковой, мешковатой рубахе, которая ей была явно не по размеру, девушка казалась такой невинной и…       — Прелестной. — На выдохе вырвалось у хранителя стены так тихо, что было услышано лишь ним одним. Так ему казалось. Юный Вессел отчетливо распознал в неразборчивом бормотании слово восхищения. Картина начинала проясняться. В это ли причина непривычной суетливости брата?       Должно быть, Вал был одним из немногих мужчин, которые сумели находить в излишней невинности и миловидности некое очарование. Вот только заинтересованность в процессии его заключалась вовсе не по причине того, что Кайра была хорошенькой, даже чересчур.       Горловина рубахи слишком сильно обнажала бы костлявые плечи и выпирающие ключицы, если бы не одно но: участки тела, которые не смогла бы скрывать её одеяние, были обмотаны такими же белыми повязками в несколько слоев. Так или иначе она была скрыта по самый подбородок, ровно так же, как и всю жизнь до этого. Арроганты хорошо прятали следы своих злодеяний и от этого осознания зеленый глаз блеснул первобытной яростью. Коршун готов был собственноручно расправиться с каждым, кто причастен к ее повреждениям и слезам. И он готов был начать с самого себя.       — В жизни бы не дал ей больше пятнадцати весен. — Не смог воздержаться от достаточно едкого замечания лучник, не отрывая пристального изучающего взгляда от столь диковинной особы. Не в его интересах были женщины, которых можно было легко спутать с наивным дитя. Пленительное томление в его сердце разжигали видные, фигуристые и выдающиеся девицы, чьи языки остры, а глаза полны хищного блеска. И пускай, леди Аррогант совершенно его не привлекало, он все же не постеснялся разглядеть ее, что позволило сделать некие умозаключения. Черты Аррогантов были угловатые и резкие, помимо этого прослеживалась определенная статная фактура и долговязость, а вместе с нею жилистость, и, как бы не хотелось это признавать, величие. В отличии от братьев и отца, которым даже не стоило демонстрировать свою родословную, дабы доказать наличие семейных уз, она была низкорослая, блеклая, с немного сутулыми плечиками и приторно-слащавой мордашкой. Рем ни за что бы не подумал, что эта малютка в белом балахоне, скрывающем ее от подбородка до самых щиколоток, одна из оводов.       — И все же она воистину красива. — Озвучил свои мысли Вал, пускай и понимал, что за этим последует. Он слишком хорошо был знакомым с этим лучником, а потому прекрасно помнил, что тот цепляется за каждую мелочь, потому как и сам частенько становится объектом нелестных замечаний. Глупо кидать камни в чужой огород, когда у самого помимо булыжников ничего не произрастает. Рема достаточно часто высмеивали за то, что его внешний вид явно не соответствует биологическому возрасту, а потому он принял решение отращивать бакенбарды и бороду, что явно придадут ему зрелости. И от чего же подобные ему не могут держать язык за зубами, когда их не просят озвучивать свое мнение? Возможно, в обычный день он не обратил бы внимание на присущую товарищу очередную колкость, ровным счетом, как и не сделал бы это, высмей Рем кого-либо другого… Кайра Аррогант и так терпит многое, судя по ее «радости» в день собственных именин, так зачем же ранить ее еще сильнее?       — А я и не догадывался, что тебе по вкусу цветочки, что едва только расцвели. — Лорд Ренард одарил командующего хитрым взглядом и в этом коварном прищуре можно было с легкостью считать каждую непристойную мысль. Он знал, что рискует получить вывих височно-челюстного сустава или куда более жестокую расправу, но его пыл ничто не способно было усмирить. — Как думаешь, раз уж Магистр не дал тебе достаточно людей, быть может отдаст свой цветочек? — Кажется, эти слова стали последней каплей в чаше терпения молодого командующего. Издав подобие порывистого рыка, он что есть силы пихнул увесистым локтем лучнику прямо под дых, заставляя того согнуться от боли и даже рефлекторно закашляться. Сие действие должно было привлечь внимание на них двоих, однако Вал тут же состроил отстраненное лицо, будто и вовсе оставался не при делах.       — Ради всего святого, не ведите себя, как болваны. — Шикнул на них пожилой лорд Ренард, взглянув на сына с укоризной и осуждением. Сколько бы он не прилагал усилий, чтобы взрастить в наследнике манеры и умение держать серьезный вид, ни одно семя не прорастало. Подобное поведение вполне было ожидаемо от Рема, но что касается хранителя барьера… Непривычно было видеть его таким. Лорд Вейрнес превосходно держал себя в узде, не позволяя говорить, что первое взбредет в голову или «дурачиться» подобным образом. Единственное место, где мужчина разрешал себе выражаться неблагопристойно или же размахивать локтями — поле боя, где подобное поведение приемлемо и подходяще. Лицезреть телодвижения Вала было крайне непривычно и неожиданно, его будто что-то сбивало с толку и не давало покоя ни на секунду. Должно быть, сказывались трудные переговоры с Магистром, о которых они побеседовали сразу после их завершения. Бертольд и Рем были одними из тех, кому одноглазый мог доверять всецело и не чураться выражений, когда этого действительно требовала ситуация. Седовласый мужчина беспокойно нахмурился и опустил серые глаза: неужто беседа с «чертовым оводом» до сих пор не выходила из мыслей молодого командира? В голову закрались сомнения, стоило ему заметить с каким неистовым вниманием мужчина наблюдал за маленькой леди Аррогант, взбиравшейся по ступеням.       Когда лорд Вейрнес встревожено дернулся, едва ли не устремившись распихивать впереди стоящих, чтобы подобраться к каменной лестнице, в ответ на то, как очаровательное создание перецепилось через подол рубашки и споткнулось, картина малость прояснилась, но седовласому от этого было не легче. Неужто столь громоздкий мужчина был заинтересован в чем-то столь субтильном и слабом, что явно не выдержит его могущества и мощи? Вряд ли лорд сумел бы проникнуться трепетными чувствами к прелестному едва созревшему цветку за столь короткий промежуток времени, а значит не все так просто, как казалось бы. Нельзя позволять лорду вмешиваться в происходящее, как бы не повернулась ситуация.       — Ей здесь не место. — Внезапно произнес Ллойд, таращась ошарашенно в одну точку, словно словив ступор на долю секунды. Кажется, он начинает ощущать что-то необъяснимое, какое-то предзнаменовение изменений, приближение настоящего переворота и все это имело тоненькую нить связи с маленькой леди, о которой о чего-то так тревожится старший брат. Юный Вессел не любил, когда от него что-то утаивается, ведь быть ведомым за нос — одно из самых мерзких ощущений.       — Что ты имеешь в виду? — Лорда командующего осенило, что не впервые слышит это от брата. — Ты уже говорил нечто подобное! — Яростно прошипел он, склонившись к собеседнику, намереваясь выпытать правду. На азарт, распалившийся в зеленом глазе и наверняка еще где-то в груди, Ллойд лишь пугливо вздернул плечами, потому как и сам не знал, почему с уст вновь срывались неподконтрольные ему слова. — Это твои мысли или что-то…       — Сегодня двери великого рода распахнуться пред тобой и впустят внутрь. — Раздался устрашающим громом суровый голос Магистра, преисполненный скрываемым недовольством, которое распознает лишь тот, кто сам умеет тщательно скрывать свои истинные чувства. Надменный и высокомерный взгляд мага был полон пренебрежения и даже отвращения, словно ему вовсе не хотелось произносить церемонные слова для дочери, от которой он все восемнадцать лет отчаянно отрекался. Он старался лишний раз даже не поворачиваться в сторону брюнетки, будто игнорировал, будто и не желал сокрыть того, что ему тягостно ее видеть. — Предки соприкоснуться с тобой, нарекут тебя истинным носителем фамильного имени. — Против собственной воли, продолжал повествовать Маллум, аккуратно поднимая сферу, и казалось, от его жилистых ладоней, стекло моментально покрылось испариной. Частички серого пепелища зашевелились от смены положения шара, будто духи прошлого, чьи тела были сожжены многие десятки лет назад, лениво поприветствовали потомка, намеревающегося потревожить их умиротворенное существование внутри стекла. — Так прими же их благосклонность и позволь нашим временам воссоединиться…       «Благосклонность и Арроганты — два понятия, которым не дано стоять в одном предложении» — едва ли не прошептал хранитель барьера, с опаской поглядывая на то, как достаточно громоздкий и увесистый шар перекочевал в маленькие ладошки юной именинницы. Должно быть, для силенок у нее маловато для такой ноши, вот только вес этого предмета и близко не стоит с тем, что она несет с самого своего первого, нежеланного ни кем, вдохом. Воины несут меч и щит, правители надевают короны и несут бремя ответственности, маги всюду таскают за собой ответственность за дар, а Кайра — терновый венец, нарекающий ее на вечные душевные терзания. — «Не удержишь же, милая» — лорд Вейрнес не успел осознать, касаемо чего именно, утверждала эта назойливая мысль: тяжести стеклянной сфера или же этого ненавистного тернового венца.       — Открой свой разум и душу и взамен на это твое прошлое откроет тебе двери… — Даже в каждом слове и звуки голоса, Магистр снова и снова шел наперекор собственному чутью и чувствам. Он бы ни за что не назвал и не признал ее кровью от своей крови, она лишь чернила их безупречность и непревзойденность и избавиться от нее мешала лишь старая леди Марбл, подобно цепному псу, стерегшая внучку. Теперь же на его пути никто не стоит. Совсем скоро представиться возможность окончательно очистить кристальную репутацию, как жаль, что для этого приходится даровать ей фамильное имя. — Пусть Великий Змееглавый станет свидетелем…       — Что-то не так. — Промолвил Ллойд, игнорируя последующую монотонную, безэмоциональную и преисполненную торжественностью речь. Такие громкие слова должны произноситься с гордостью с восхищением, но сейчас они словно отвлекающий маневр, прием для закрытия глаз на нечто невыносимое и отвратительное. На настоящее положение девушки в этом древе жизни. Ллойд был слишком мал, чтобы выяснить или хотя бы предположить подобное, но его замечание оказалось до невозможности правдивым. Что-то действительно было не так, вот только Магистр, предпочитающий не наблюдать за дочерью воочию, был не в силах это разглядеть.       Крупицы серого пепла, дорожками забегали по внутренней поверхности матового стекла, будто тянувшись к тоненьким холодным пальчикам, что с трудом удерживали шар и заметно подрагивали от напряжения. Вал настороженно выпрямился, будто оповещая о готовности броситься на выручку, в случае острой необходимости. Но то, что происходило внутри, за стеклом было… жутко? Скорее странно и необъяснимо. Полоски пепла, который должен покоиться на самом дне, словно одержимые нечистым духом, истошно метались по всему внутреннему пространству, то и дело врезаясь в преграду, стремясь пробить ее и вырваться наружу. Хаос, заключенный под куполом, не иначе. И без того дрожащие от страха и напряга руки девушки, затряслись еще более интенсивно, от чего держать сферу стало более проблематично. Она ошарашенно таращилась сквозь прозрачную матовую призму, пытаясь понять, чем была вызвана столь бурная реакция. А тем временем танец пепелища приобретал все более закрученные и замысловатые движение. Проблески стекла плавно уменьшались, а вся внутренняя поверхность заполнялось серой, густой пеленой.       — Так не должно быть… — Едва слышно промолвила Кайра с неистовым ужасом глядя то на отца, сохраняющего непринужденный вид, то на буйство внутри шара. Она была свидетелем трех посвящений старших братьев. И пускай, она стояла далеко от лестницы, дабы не порочить торжественность и не «загрязнять» поле зрения родственникам, девушка прекрасно помнила, что подобной реакции никогда не наблюдалось. — Что-то происходит… — Взывала о помощи она, но так тихо, что Магистр продолжал зачитывать слова, увековеченные на пергаменте еще задолго до его рождения. Она содрогалась всем телом, желала как можно скорее избавиться от этого предмета, что вселял в нее лютый испуг. Казалось, еще немного и она утратит сознание от упадка сил и невыносимого страха перед чем-то столь незнакомым, доселе неведанным, но в то же время мрачным, ошеломляющим, вгоняющим в дрожь. — Лорд Аррогант, что это? — Тщетно. Мужчина и бровью не повел, чтобы отреагировать на отчаянный зов о помощи. Она боялась происходящего, боялась мыслей, возникших у присутствующих, но более всего ее устрашало то, какова будет реакция отца, завидь он это.       — Великий Змей, какого черта… — Вырвалось у Рема достаточно громко, чтобы его услышало значительно больше людей, нежели он планировал. Словно кто-то запустил сметающих все на своем пути ветер внутрь этой стекляшки, словно в пепелище зародился вихрь, побуждающий частицы праха трепетно кружиться и ползти вверх по стеклу.       Вал, которого пускай тоже значительно насторожила истинная буря, был куда более озадачен поведением брюнетки, которая в панике озиралась по сторонам, пытаясь найти хоть каплю поддержки или защиты. Мужчина едва ли не срывался с цепи, надеясь выхватить проклятую склянку и разбить ее о голову Магистра за то, что тот ни на мгновение не поступится принципам и гордости, чтобы помочь родному дитя. Ему было мучительно видеть это жалобное выражение лица, эти распахнутые в ужасе обсидиановые глаза, поблескивающие из-за лихорадочной тревоги и подступающих рефлекторных слез, эти дрожащие ручонки, трясущиеся будто у столетнего старика. Как можно так издеваться над кем-то столь слабым, кто не сумеет дать тебе отпор? Будь Маллум Аррогант чуть более внимательным и учтивым, то и сам бы стоял в недоумении с происходящего и возможно нашел бы тому объяснение. Но вместо этого он лишь холодно зачитывал наизусть приевшиеся строки и старался не замечать волнительный шепот юной наследницы.       — Гори все в пламени, но я это закончу. — Одноглазый, сделал решительный шаг вперед, стремясь прекратить эту бессмысленную и изнуряющую пытку, однако тяжелая рука седовласого воина с еще большей решительностью легла на его могучее плечо, убеждая остановиться. Коршун едва ли не зарычал от раздражения и ярости, от желания покарать несправедливость и стать щитом для этой маленькой, невинной девушки, что уже утратила всякую надежду на вразумление происходящего. Он терпеть не мог, когда что-то шло наперекор его желаниям и словам, но сейчас происходило нечто, выходящее за рамки дозволенного и разумного, и мириться с этим — все равно что подхватить гнойную инфекцию, чтобы она медленно пожрала частички твоей отмирающей плоти.       — Соприкоснись, чтоб всю оставшуюся жизнь иметь право называть себя… — финальное изречение, что было обязано было провести черту и ознаменовать завершение церемонии, было сорвано громким лязгом разбившегося стекла. Действительно, не удержала…       Возникшее молчание было еще более пугающим, нежели все происходящее до него. Стены словно постепенно стали сдавливать пространство, норовясь раздавить своими каменными массивами каждого присутствующего на церемонии. Магистр, чье лицо сохраняло мраморную маску, неподвижную, неживую плавно перевел тяжелый стеклянно-голубой взгляд на нечто, что пару секунд назад представляло себя семейную реликвию, невообразимой ценности для рода Аррогант. И даже осколки разбитого вдребезги «прошлого» не позволили ему сменить невозмутимый и непоколебимый вид. Вернее, все выглядело так издалека. На деле же, его миндалевидные глаза застлало пеленой и расписало густой капиллярной сеткой. Именно так взирает тот, кто планирует совершить убийство или причинить боль: безжалостно, озлобленно и с явным выражением превосходства.       — Я не хотела… — Черные глазенки виновато окидывали взглядом кипу осколков сферы, рассыпавшийся пепел, распространившийся где-то тонким слоем, а где-то и вовсе небрежно кучкой. Стоило девушке поглазеть исподлобья на отца, на чьем строгом, угловатом гипсовом лице было заметно явное напряжение жевательных мышц и выступление каждой прожилки. — Простите, я не… — Казалось, она готова была жизнью пожертвовать ради того, чтобы повернуть время вспять, сделать все, чтобы сфера осталась неповрежденная, чтобы не позволить неотвратимому случиться, чтобы не разрушить нечто столь ценное для ее семьи. — Я испугалась… — Ужас, охвативший плоть, сковал ее до такой степени, что ни движения, на шага, ни даже попытки защититься совершить было невозможно. Звериный страх, ощущения, что испытывает жертва перед приближающейся гибелью, прекрасно понимая, что следующий вдох неминуемо станет последней. Гробовая, мертвенная тишина лишь еще более вгоняло ее в дичайшую агонию.       Лорд Вейрнес тяжело вздохнул и с досадой вскинул брови, будто подтверждая перед самим собой и без того очевидные ожидания. Все было предельно предсказуемо, не считая вихря внутри сферы, однако вряд ли черствый и бесчувственный овод придал бы ему значение, даже если бы его заприметил. Безусловно, трагично было наблюдать, как «память» великого дома, вызывающего зависть и жажду подражать и равняться, просыпалась прямо под ноги, там где ей никогда не было места. И все же, прах можно было собрать, заключить в новую, более прочную сферу, или же вовсе избавиться от этой глупой традиции и наконец-то с достоинством отнестись к тому, что когда-то было живыми людьми. Так бы считал понимающий человек, умеющий совершать сложные умозаключения, а не вестись на поверхностные мысли и спешить с обвинениями во всех смертных грехах. Вряд ли Арроганты были склонны к подобному.       Внезапно, необузданная ярость, что вырвалась наружу всего на мгновение ока, дала заметный отпечаток на поведении хозяина Улья. Никто бы и вмешаться не успел, даже при настырном желании, а потому случилось то, чего никто ожидать и предсказать не мог. Высокая тонкая фигура мага резко приблизилась к маленькой плачущей брюнетке, которая с силой сжимала подол рубашки, оставляя на ней багряно-красные расплывчатые пятна крови. В голове не укладывался факт: как осколки, образовавшиеся от падения громоздкой сферы на землю, могли долететь до ее ладоней и нежную изрезать кожу. Если задуматься, то и стеклышки лежали слишком хаотично и растянуто по площади, а если бы шар разбился о пол, то они бы покоились единой группкой по центру. Разумеется, никому кроме Вала и пары-тройки отдаленных от семейства оводов лиц до этого не было дела.       — Ты ее разбила. — Послышался голос Норда, резко шагнувшего вперед, после чего, словно по особенному сигналу, все зашептались, наполняя залу шумом и глухими переговорами. Наследник Улья не чурался своих эмоций, в отличии от его отца. Молодой мужчина яро сцепил зубы и хмурил высокий лоб, от чего лицо его стало еще более неприветливым, словно морда голодного койота: такое же угловатое, искривившееся в эмоции злобы и ненависти. — Ты уронила ее на пол! — Его резкий голос сорвался на крик, эхом ударившийся о потолок, о стену, и даже об осколки на полу, от чего вернулся обратно вибрационной волну. Он был готов жестоко растерзать сестру, допустившую такую ничтожную и совершенно случайную, будто жалкого мышонка, не успевшего забраться в нору.       — Я не роняла ее, ты… Вы же видели… — От страха голосок ее дрожал подобно веточке сирени в грозовую ночь, нотки в нем стали звонкими и высокими, что делало ее мольбу, быть услышанной, похожей на писк. — Я ничего не разбивала… — Пыталась перекричать обвиняющий и осуждающий гул Кайра, все сильнее пропитывая белоснежный шелк кровью. Не следовало бы оставить обсуждения на потом и прежде хотя бы раны ей перевязать, иначе Арроганты лишатся еще одной ценной «реликвии»? Кто знает, сколько людей до маленькой леди надевали на себя эту рубашку.       Кайра безостановочно глядела по сторонам, пытаясь хоть в ком-то найти понимание и доверие. До боли в костях, до хруста и мышечной слабости пронзило невыносимое ощущение обиды и страдание от несправедливости. Почему все самое плохое, судьба заботливо подкладывает под ее подушку? Почему с каждым годом шипы венца все сильнее стискивают окружность головы? Она так и застыла в полуобороте к отцу, надеясь убедить хотя бы его в своей невиновности, перед тем, как щеку опалило хлесткой пощечиной, вновь заставившей шум замолчать. Он неожиданности и силы удара, брюнетка, в тот момент способная лишь издать жалобный вскрик, пошатнулась и предательски оступилась, а после тело пронзило стержнем обиды и осознания полной беспомощности. Что куда невыносимее, чем ощущение ничтожности, это то, что в и без того наполненный позором и унижением момент, земля ушла из-под ног, сама девушка оказалась окончательно поверженной: сидящей на полу в полном ужасе и горечи. И непонятно, что поспособствовало падению больше: неимоверная сила пощечины того, кто занес над ней руку, или чертов подол рубашки, через который она перецепилась. В один миг упала стеклянная сфера, сама Кайра и ее проклятое достоинство.       Когда рука Магистра соприкоснулась с щекой его же младшей дочерью, что сопровождалось громким хлопком, лорд Вейрнес дернулся вперед, словно дрессированная гончая, получившая условный сигнал, побуждающий к действию. Его нутро было переполнено злобой и ненавистью, неистовством, желанием оказать сопротивление тем, кто действует несправедливо, бесчеловечно и явно не по-мужски. Вал, такой огромный и необузданный, несущий в своих руках столько разрушительной мощи, был яростен и полон решимости нанести превентивный удар. Его сжатые кулаки так и норовили оказаться перепачканными чужой кровью, черной, проклятой, едкой. По его собственным жилам текла кровь, доведенная до кипения, от чего кожа покрывалась красными пятнами, да и пар едва ли не шел с поверхности тела. Вал стал уверенно пробираться вперед и казалось, даже собственный здравый разум не способен был остановить его бешенство. Он был настроен предельно серьезно, и плевать, что за последствия будут потом.       — Даже не думай! — Грубо осадил его Ренард старший, схватив его за локоть и рванув назад. — Рем, — он обратился к сыну и кивнул головой в сторону обезумевшего от ярости хранителя стены, будто требуя вмешаться и поспособствовать усмирению этого дикого зверя. Лучнику дважды повторять не надо было, он и сам понимал, к чему приведет буйство со стороны главнокомандующего. Сероглазый схватил товарища за плечо второй руки и, что есть силы потянул назад, сдерживая и не давая продвигаться вперед.       — Это неправильно! — Процедил сквозь зубы Вал, голос которого стал сравним с грозным ревом разъяренного хищника. Мужчина рьяно пытался вырываться, и при лучшем стечении обстоятельств, ему бы это удалось. Вот только затуманенный рассудок все же воспрянул и восторжествовал над чувствами. Какой толк скалить зубы, когда не сумеешь порвать ними глотку, перегрызть все жизненно важные сосуды? Как можно оставаться в стороне, наблюдая такое? Почему никто с ним не солидарен? От чего ни одна живая душа не стремится защитить и выступить во благо справедливости? — Это все неправильно! — Свирепо прорычал одноглазый коршун, не стыдясь чужого внимания. Пусть смотрят, что хоть кому-то в этой зале не безразлична судьба маленького создания, которого только что унизили для всеобщего веселья и выставили полным ничтожеством.       — Еще как неправильно, но твои действия лишь все усугубят. — На очередное взывание к разуму со стороны посмертного друга отца, зеленоглазый отреагировал гневным рычанием, но этот раз его звучание было похоже на отчаянный вскрик зверя, которого загнали в угол и усадили на цепь. Вал прекрасно понимал, о чем говорил Бертольд, но что еще хуже — он абсолютно прав. Мужчина готов был отрастить когти, подобные тем, коими владела величественная птица на его знаменах, чтобы вонзить их в плоть человека, чье сердце мраморное и непробиваемое.       — Церемония окончена… господа, прошу всех разойтись. — Нервно и потрясенно пробормотал Морб, словно ручная собачонка, подскочивший к хозяину Улья, что твердой и уверенной походкой поспешил к выходу, не желая наблюдать неподобающее зрелище сорванного «праздника», который чтобы в очередной раз доказать свою преданность и готовность услужить.       Волна шума вновь переполнила залу и, должно быть не утихнет до самой ночи. Люди безо всякого смущения даже открыто обсуждали происходящее, делились впечатлениями, но ни в коем разе не смели заявить о точке зрения напрямую Маллуму Арроганту, рискуя тоже попасть под горячую руку. Молодой Адепт, что все свою жизнь соответствовал статусу и оправдывал надежды отца, последовал примеру родителя и также предпочел скоротечно удалиться, как бы ему не хотелось нанести еще пару пощечин то, кто разрушила «наследие» целого рода. Какая-то чрезмерно обеспокоенная служанка и вовсе поторопилась поднимать заплаканную и напуганную до небытия леди, бормоча о необходимости остановить кровотечение, еще парочку слуг занялись уборкой осколков, дабы они не разносились по всему замку, не поранили еще кого-либо. Огромный воин с повязкой на глазу, все несдержанно пытался прорваться вперед, все выбирая, что сделать прежде: утешить и приласкать униженную красавицу или заставить ее отца пожалеть о содеянном; но прекрасно понимая и принимая нужду оставаться на месте. Двое, похожих друг на друга, приземистых мужчины, отличающиеся лишь наличием бакенбардов и возрастными изменениями, с трудом удерживали это гору всеразрушающей ярости и отчаянного стремления к справедливости. Мальчишка-маг пытался избрать дальнейший путь действий, и преуспел в этом значительно больше взрослых. Он предался размышлениям, чтобы сохранить достойный вид, пускай его не меньше брата возмутило произошедшее. За каждым было так трудно наблюдать…       Но разве было ли дело до действий, творящихся в реальности, девушке, которая вот-вот с ней распрощается?