Сорняк в саду величественных роз

      — Нил, подхвати. — Звучно воскликнул Рем, предупреждая о броске походной сумки прямиком в руки Жрецу огня, обладающего достаточно нетипичный и даже странноватой внешностью. Маг с белоснежно-белыми от самого рождения волосами, такими же неясными тонкими бровями и мраморной бледной кожи, сквозь которую было видно каждую венку, ловко поймал собранные наспех вещи, вопреки подлому элементу неожиданности. — Проклятье, ты даже в ночной час расторопный. Серые лукавые глаза огорченно потускнели, словно пересмешник был до сердечной боли раздосадован тем, что походные принадлежности не угодили прямиком в белоснежное лицо.       — Это всяким мелким детишкам велено успокаиваться в сон-час. Тебе коротышке это точно известно. — Замечание Жреца вызвало громкие, язвительные смешки со стороны воинов, снаряжающих лошадей и укрепляющих собственные сбережения веревками и кожаными ремешками, дабы на растерялись в дороге. — Ты собрал все свои крошечные портки? — Громче всех с этой издевки хохотал Волд — черноволосый воин с очаровательными ямочками и изогнутыми угольными бровями. Малость усмехнулся и лорд командующий, словно показывая, что вопреки душевному беспокойству, он все еще способен реагировать на дружеские перепалки. Ни один из Ренардов юмора не оценил, для них это было чрезмерной низостью, а Ллойд был и вовсе сам не свой, и дело вовсе не в детской сонливости.       — С каких пор тебя волнуют чужие портки? Неужто, свои растерял по дороге сюда? — Нервно дернулся лорд Ренард, пригладив каштановые волосы к затылку, дабы не мешались в дороге. Лучник смекнул, что издевку просто так оставлять без внимания нельзя и необходимо изжить оппонента и его хорошее расположение духа: — Хоть в этот раз постарайся закрепить ремни потуже, иначе все остатки растеряешь, а в потемках искать свои портки будешь только по запаху. — Он залился надменным хохотом и бережно погладил по загривку свою вороную кобылку.       — Значит подсобишь мне. Говорят, у бобров хороший нюх. — Язвительно промолвил беловолосый, и взглянул в сторону Вала, ожидая одобрительного смешка, но по воле случая встретился взглядом с Ренардом старшим, заодно получив ощущение стыда и удушающее чувство вины. — Простите, Бертольд, я не имел в виду Вас. — Под его суровым и недовольным взглядом, альбинос почувствовал себя некомфортно, все-таки лорд Ренард-старший был человеком уважаемым, не заслуживал такого обращения к себе, в особенности за безрассудство и ехидность потомка. Мужчина грозно подошел к Жрецу, продолжая взирать на него с укором, пускай и снизу вверх, словно доказывая, что для власти и превосходство фактор роста не так уж и важен.       — Осторожнее, мальчишка… — негромко, но убедительно проговорил старик, презрительно сузим серые глаза, — у бобров также очень мощные зубы. — Его морщинистое лицо расплылось в коварной ухмылке, от которой даже Вал, которого гложило чувство неполноценности, невольно оскалился. Взгляд его тут же оттаял.       Выезжать было запланировано ночью, дабы как можно скорее вернуться на стену, что без них так обнищала и, должно быть, истосковалась. Впереди пару-тройку дней дороги и это при самом благоприятном исходе. Хотя, казалось бы, что может пойти не так? На заднем дворе Улья царила громкая суматоха, а обсуждения церемонии и вовсе поутихли, стоило лорду Вейрнесу лично пригрозить расправой за поднятие темы. Казалось бы, как всего-то шестеро человек, среди которых один старик и мальчишка, могут воссоздать столько шума. Вероятно, можно было обвинить в этом гордых лошадей, однако с наступлением вечера они наоборот притихли и готовились к ночлегу, совершенно не подозревая, что сегодня им поспать не удастся. Вполне возможно, если они достигнут ближайшую таверну у переправы через пролив Свайт до наступления рассвета, то пару часов на закрытие глаз и наполнение силами у них появится.       — Закрепляй-ка, да покрепче, — словно собравшись с духом, глумливо прокомментировал действия жреца, намеревающегося закрепить воз на своем скакуне, Рем. Желая возмездия за «бессердечное оскорбление рода», он не мог найти себе места, да и чего греха таить, всем, между кем натянута нить крепкой дружбы, свойственно подшучивать и высмеивать друг друга. Это и есть доказательство дружественных уз — спокойное реагирование на явные беззлобные попытки задеть за живое. — Ты что ли узлов никогда не вязал? — Сероглазый небрежно дернул одну из закрепляющих веревок, словно демонстрируя ее непрочность, однако от его натяжения ни единая петелька не соскользнула. И все же высмеять даже достойный узел было едва ли не жизненной необходимостью.       — Убери свои мелкие ручонки, пока не остался без них. — Гордо бросил через плечо белоголовый, щурясь от яркого солнца. Для его блеклых, незащищенных слоем пигмента, глаз излишне яркий свет был губителен. Мужчина легко отпихнул лучника от своего коня, пока тот не расправился со злосчастным узлом, а его груз не оказался на земле.       — Знаешь, как много людей пало от этих рук? — Лорд Ренард младший вскинул ладони вверх, будто хвастаясь, проявляя свет на свою сокрытую мощь, не заметную невооруженным глазом.       — Ты с детишками дрался что ли? — Хохотнул Нил, ловко схватившись за седло и запрыгнув на лошадь. Жрец огня гордо выпрямился, глядя на товарища свысока, словно намереваясь усмирить его буйный нрав и пересмешки. — Иди потренируйся на Ллойде, ему как раз нужен посильный соперник.       — Нельзя нам тут задерживаться, мы ведь уже распрощались с хозяевами, и через минуту нам тут будут не рады. — Поспешно сменил тему Рем, с досадой принимая свою участь проигравшего. — Гляди, еще и жалить вдогонку станут.       — Не станут. Незачем им свой яд тратить на простых смертных вроде нас. — Хмуро промолвил Вал, проверив в очередной раз закрепленное, потертое и потрепанное временем седло на безымянном жеребце, который с ним в бою и строе был не менее двух лет, и все же так и не получил имени нарицательного. Жеребец одноглазого коршуна был под стать своему наезднику: значительно крупнее, мощнее своих собратьев, с иссиня-черной гривой и темно-бурым телом, гордый, громоздкий, казалось, умеющим сотрясать землю своим галопом. Но вовсе не за отличительные внешние данные Вал любил этого «малого». Безымянный был вынослив, покорен и очень предан и всегда готов был откликнуться на свист своего лорда.       — Плохо выглядишь, лорд командующий. — Негромко заметил Рем, мгновенно сменив шутливый тон на более серьезный и даже малость беспокойный. Если чутье командира сделало его подавленным и хмурым — дело хуже некуда, причем не только у командира, но и у всех его подчиненных одномоментно. — Впереди поедешь?       — Поезжайте без меня, я следом выдвинусь. — Кратко и без объяснений, в своей привычной манере не договаривать до конца, промолвил громила, вздернув могучими плечами, словно готовясь в отчаянную атаку, после чего послышался громкий хруст. — У «Одноногого Рика» догоню, там и заночуем. — «Одноногим Риком» называли таверну, находящуюся у переправы через пролив Свайт, владельцем которой был бывший котрабандист, торгующий незаконно добытым кварцем на береге Калорфорна, предпочитающий называть себя странником моря, потерявшим левую ногу во время шторма, который навел его корабль прямиком на рифы. Такова была официально озвученная история потери конечности. Доля правды в этом было, Рик действительно долгое время странствовал, вот только, как именно ноги лишился — тайна, покрытая семью печатями. Не то не поделил с конкурентами торговую точку, за что на него натравили пса, не то, сбегая от патрульных королевской гвардии Калорфорна, получил серьезную рану голени, не то ли вовсе напился до беспамятства и наступил на ядовитую змею, и вследствие лучшего лечебного эффекта, врач, такой же пьяница, отпилил ему ногу, пока яд не распространился по телу.       — Так уж тебе в Улье по нраву, что решил погостить подольше? — С опаской уточнил сероглазый, боясь, что коршун затеял что-то неладное и с плачевными последствиями расправляться придется всей стеной.       — Да. Почти. — Не желая произносить вслух истинную причину задержки, дабы посторонние уши не расслышали его замысла, лорд Вейрнес незаметно обнажил лезвие одного из своих кинжалов, ножны которого были надежно спрятаны за пазухой, а затем сунул его обратно, будто ничего и не показывал. Оружие было немного потрепанным и исцарапанным, ведь изредка, но все же подвергалось эксплуатации. И все же это даже назвать нельзя было повреждением, ведь его обычное орудие, используемое в боях, менялось едва ли не каждые полгода, а подвергалось починке и того чаще.       — Ты… — Рем широко распахнул глаза, боясь даже вслух огласить намерения своего командующего, которого необходимо было образумить, пока тот не натворил бед, что обухом упадут на их плечи. Он запнулся лишь потому, что Вал приложил указательный палец к губам, намекая замолкнуть.       — Как думаешь, сгодится для подарка на именины? — С каждым словом, срывающимся с уст одноглазого, Рем понимал, что речь идет вовсе не об убийстве магистра, пускай изначально замысел Вала показался именно таким. Лучник сумел раскусить его планы в два счета, да и было слишком очевидно то, что не сможет этот громоздкий воин просто так закрыть глаза на судьбу маленькой леди и со спокойной душой уехать на свою богом забытую стену. Благо ему хватило рассудительности не убивать того, кто нанес ей роковой удар, хотя, будь в нем чуть более северного пыла — голова Маллума Арроганта была бы насажена на копье и стала бы боевым трофеем. — Он немного в царапинах, но…       — Возможно этим ты спасешь ее жизнь. А жизнь это… хороший подарок. — Все еще будучи потрясенным, заверил его Ренард, в конец растерявший настрой пересмешника. Даже приятно, что именно его Вал посвятил в свои тайные намерения, ведь ни Нилу, ни старшему Ренарду, ни даже своему брату он не доверился бы, зная, что те, обладая критическим уровнем вразумления, тотчас стали бы ему помехой.       — Жизнь в Улье. — Усмехнулся хранитель стены как-то горько и опечаленно. — Да уж, трудно придумать дар ужаснее этого. — Мужчина глубоко вздохнул, а затем метнул нетерпеливый взгляд в небо, высматривая первые блеклые, застенчивые звезды, которые станут сигналом для покидания земель, где им явно не были рады изначально.       Там за воротами их ждут выделенные Магистром воины, которых пришлось едва ли не вымаливать, угрожая падением стены и угрозой смерти, а потому стоит дождаться, чтобы все это «войско» отъехало подальше, дабы не допустить утечку информации с их стороны. Вал готов был ждать столько, сколько потребуется, пускай потом ему и придется скакать ночь без сна и отдыха. Он знал, то раннее поздней ночи та, кому суждено было получить его прощальный дар, не покинет пределов своих покоев, да и если это вовсе случится. Вероятно, после сегодняшнего происшествия девушка пожелает остаться в полном одиночестве, коря себя в случившемся и ненавидя за нерасторопность и неуклюжесть. Да и потом, застав подозрительного и такого пугающего гостя, который нарушил ее спокойствие ночью на пляже, она вряд ли еще раз туда сунется, даже зная о том, что он и его люди отчалили от Улья. Потому ждать кромешной темноты для Вала было самым выгодным решением. Проникать тайком в замок и уж тем более в покои леди лучше всего под покровом глубокой ночи, когда все уснут и не будут подозревать опасности.       Если бы Вал только мог угадать, что его подарок будет использован в эту же ночь его же собственными руками.

***

      Проникнуть внутрь Улья через восточный выход не составило труда: как и заведено в богатых домах, крыло, отведенное под жилье прислуги, охраняется не так пристально, как главные «официальные» ходы. Вал умел двигаться бесшумно и не привлекать к себе внимания, да и в такое время суток, как такового внимания было не сыскать. Мужчина бесшумно шагал по узкому коридору, не боясь зацепить широкими плечами его стены или ступить на скрипучую половицу, не боялся, что его тень будет замечена в чьем-то дверном проеме, да и встретить здесь ночных дозорных не собирался — ему и одной ночевки хватило для того, чтобы изучить, как обстоят дела и местные устои. Прискорбно одно: он так и не успел продумать, с какими словами преподнесет маленькой леди Аррогант свой причудливый дар, и как объяснит свое внезапное и неожиданное вторжение в ее покои.       Должно быть, сперва девушка до седины в волосах испугается, однако в силу своего характера не станет звать на помощь или бить тревогу — не в ее вкусе привлекать к себе внимание, что так нежелательно, а иногда и вовсе губительно. Да и она сама прекрасно понимает, даже будь ее ночной гость мерзавцем с самыми злыми намерениями, взывать к помощи бесполезно — никто ее спасать не будет. Затем он извинится за явление без предупреждения да еще и в такое неподходящее время, после чего обязательно заявит что времени у него и вовсе очень мало, а потом он сразу будет вынужден перейти к сути. Он осторожно выставит кинжал перед ее напуганным взором, попросит не бояться и довериться. Затем произнесет что-то вроде сдавленного «с именинами, милая леди», вновь извинится за ночное вторжение и кратко объяснит куда и как нужно вонзать лезвие и с какой целью. Пока Кайра будет с недоверием таращиться на холодное оружие, что лишь из вежливости возьмет в руки и станет пытливо осматривать, выискивая подвох и подводные камни столь щедрого жеста, Вал будет бессовестно любоваться ею напоследок. Вряд ли где-то еще он встретит такие очаровательные кудряшки и пугливые мышиные угольно-черные глазенки.       А затем он потребует с нее слово, что та будет беречь себя или хотя бы пытаться, дождется тихой, не менее напуганной благодарности, попрощается и, напоследок глянув на прелестную мордашку, и в очередной раз про себя отметив, как же ему жаль, что он не сумеет сделать для нее большего, Вал закроет за собой дверь. Случись это на самом деле, лорд Вейрнес долго бы ломал голову, от чего ему так тоскливо покидать Улей, почему осознавать, что это его последняя встреча с Кайрой последняя, тяжело и совершенно не хочется. Да, будь обстоятельства менее жесткими, да и времени чуть побольше, он был бы не прочь проникнуться чувствами к этой особе, и случилось бы это едва ли не со сто процентной вероятностью. Если она так зацепила его за пару деньков, даже за пару мгновений личных встреч, то что творилось бы у него на душе, провели они вместе хотя бы пару-тройку недель. Увы, планам молодого хранителя стены так и суждено было остаться жалкой теорией. И все мысли об их свершениях с треском расщепились, едва за спиной послышались чужие шаги.       Времени на поиски укромного места для схрона не оказалось, а потому Вал резко свернул за ближайшую стену и затаился. Шаги приближались, принадлежали явно не его маленькой и легкой, как перышко, цели, но и на надменные гордые шаги ее кровных родственников эти звуки не походили. Стало быть, кому-то в эту ночь явно не до сна, раз он разгуливает по коридору и намеревается перемешать все карты молодому командующему. Одноглазый навострил слух, одномоментно схватившись за рукоятку меча, что тоже не побрезговал взять с собой на ночную вылазку. С каждым следующим шагом, Вал все больше обнажал лезвие, готовясь сию секунду занести боевое оружие над головой и припугнуть разрушителя его планов. Вал видел приближающуюся тень, расплывчатую, неясную, что лениво скользила по полу, по стенам плохо освещенного факелами коридора, но все никак не могу распознать, кому она принадлежит. Стук собственного сердца так отвлекал от этой засады, немного притуплял чувствительность слуховых рецепторов, но мужчина вовсе не испытывал страха. Его наполняла лишь всепоглощающая злость, раздражение и недовольство. Мужчинам свойственно сердиться, когда что-то идет не по их планам. Внезапно шаги затихли, а тень неподвижно застыла, подрагивая от танца пламени. Лорд Вейрнес затаил дыхание, ожидал, как странник поступит далее: поднимет тревогу, либо же прошмыгнет в свою комнатушку, где и останется до утра.       — Вы действительно думаете, что можете быть не заметным? — Негромким эхом разнесся скребущий женский шепот. Мужчина принял решение оставаться сокрытым в темноте до последнего вздоха, имея призрачную надежду на то, что все обойдется, что эта колкость была адресована не ему. Проклятье, уж лучше бы это был голосок маленькой леди Аррогант, что вопреки здравому смыслу направлялась вновь искупаться в ночном озерце. — В Вас роста метра два, и вширь Вы не меньше полуторки — даже несущая стена не спрячет. — После такого сомнений в собственной пойманности не осталось, от чего мужчина горько и шумно вздохнул.       Огромный силуэт, явно вооруженный и разозленный до злобного лихорадочного блеска в глазах, не внушающий ничего кроме страха, от которого кровь леденеет, вышел на свет, предстал в паре метрах от краснощекой служанки, лицо которой было несколько опухшим, а глаза покрасневшие и слезящиеся. Даже будучи напуганной до смерти, женщина не выдала своих эмоций, словно боль и тоска у нее на душе куда более невыносимая, нежели самоощущение себя жертвой перед кем-то столь громоздким и пугающим. Едва неяркое свечение факела упало на область черной повязки, проходящей через глаз, Гранда готова была сквозь землю провалиться лишь бы вместо этого человека возник каменщик, что ошибся крылом, или вовсе недоброжелатель, нацеленный украсть пару позолоченных подсвечников.       — Вы? Ваши люди отчалили с два часа назад. — Женщина не сводила с нежелательного гостя настороженного взгляда, пыталась внушить напускную смелость, однако рефлекторный шаг назад выдал ее истинное состояние.       — Не бей тревогу, я здесь без злого умысла, — для большего доказательства коршун вскинул руки вверх, демонстрируя «безоружность», но взгляд женщины все еще разил недоверием. И пускай лорд Вейрнес вещал спокойно и явно с надеждой оправдать свое присутствие там, где его следы и вовсе давно должны простыть, Гранда скользнула взглядом на опоясывающий громадного воина ремень, к которому были прикреплены и ножны меча и замысловатый, изогнутый кинжал. Редкие брови Гранды сошлись у переносицы, а тонкие изящные губы искривились.       — Без злого умысла, но вооружены до зубов? — Служанка вмиг сокрыла душевные терзания о чем-о сокровенном за маской презрения: этот человек явился в ее дом и смеет лгать о своих намерениях, что явно не сулит ничего пристойного или дозволенного.       — Это не для меня. Для нее. Поможет, если возникнет необходимость защититься. — Вал опустил руки, понимая, что перед простыми людьми следует вести себя соответствующе, не скрывать истинных порывов и не в коем случае не лгать.       — Вы правда думаете, она его примет? — Служанке не стоило усилий догадаться о ком идет речь, тем более, когда в разуме всплыл образ накидки с гербом рода Вейрнес, найденной в комнате у той, кому она явно не принадлежала, да и по размеру не подходила. — Она дитя, невинное и напуганное.       — Потому-то я и нацелен помочь ей. Чтобы она могла себя защитить. — Одноглазый прекрасно осознавал, что ни его внешние данные, ни появление среди ночи уж никак не вяжутся с благими намерениями, и тем более не сулят ему внушить доверие.       — Зачем Вам это? — Тонкие брови удивленно и недоверчиво взмыли вверх, словно Гранда пыталась уличить хранителя барьера во лжи, провоцируя выдать правду не ограненной высокими высказываниями и прочими причудами, что были созданы для затмения разума. — Вы ее едва знаете, видите чуть ли не впервые… Так почему Вы решились на такое. — Гранда не оступалась от своего, желала надавить и разузнать всю правду. Не зря ее так насторожило поведение леди Аррогант сегодняшним утром, наверняка, нечто, выбившее ее из колеи, напрямую связанно с этим мужчиной. Их связывает нечто большее? Возможно, его гложет чувство вины за какой-то поступок? — Знаете же, что за незаконное вторжение на территорию Улья Вас кинут в змеиную яму. — Голос ее шипел с ядом и желчью. — Так чего ради рискуете?       — Меня терзает чувство вины за то, что я не могу сделать большего. — Откровенно заявил Вал, понимая, что ему не дадут дороги ни для бегства ни к пункту своего назначения, а потому следует играть по чужим правилам и не делать резких скачков, не провоцировать женщину с безликой скорбью в глазах на безрассудство.       — Скажите, Вы ее… обесчестили? — В серых глазах застыл стеклянный испуг, ужас и помутнение. Кажется, представленная догадка послужила бы объяснением всему: оставленной накидке в покоях юной леди, ее опустошенному взгляду и растерянности и появлению этого ничтожного мерзавца на месте преступления снова. Не зря говорят, что убийцы всегда возвращаются на место своих злодеяний, кто ж знал, что и насильники тоже. Внезапная гримаса изумления на непритязательном лице хранителя стены показалась более чем искренней.       — По-твоему я на это способен? — Яростно прошипел мужчина, возмущаясь что такие отвратительные мысли и вовсе сопоставимы с его образом борца за справедливость. Проклятье, неужто такое и вовсе можно вообразить? Чтобы он столь громадный и массивный надругался над кем-то столь невинным и слабым — немыслимо. Вал даже в кошмарном бреду не сумел себя заставить мыслить о чем-то столь неправильном и отвратительном. — Она едва расцвела! — Вал слишком поздно спохватился, что никакое это не оправдание, в особенности для женщины, которая едва ли не завидел его тут же окрестила злыднем.       — Вы мужчина. — Довольно многосмысленное изречение, но в данном случае смысл прост — это обвинение, экий смертельный приговор и безжалостный вердикт. Гранду можно было понять, как и каждую ее отвратительную догадку, каждый домысел на его счет. Человеку свойственно презирать то, что вызывает у него холодный ужас. — Одному Богу известно, что за умыслы в мужских головах. И Кайра не раз убеждалась, насколько мужчины бывают жестокими! — Ей как никому было больно видеть все новые кровоподтеки, гематомы и ссадины на бледном теле очаровательной брюнетки, слышать, какими нарицательными именами к ней обращаются братья, что о ней поговаривают на заднем дворе, какие грязные вещи воображают простые рабочие Улья, глядя на маленькое создание, которое не позволяет себе оголить даже щиколоток, и как их забавляет ее непорочность и чистота. Люди по природе склонны очернять то, что кажется им незыблемой чистотой.       — Я не один из них. — Кратко и сдавленно проговорил одноглазый коршун, гордо выпрямившись. Как ни странно, прозвучало это достаточно убедительно, и первая трещинка скорлупы недоверия была нанесена. Быть может, рискнуть на отчаянный шаг и тогда та, кто поймала его за постыдным странствием по чужому дому, станет к нему более благосклонной? — Можешь поднять тревогу, и тогда меня действительно… повесят, обезглавят или кинут к змеем — не мне выбирать. — Без тени сожаления и страха произнес лорд командующий, не поведя бровью, демонстрируя свою стойкость и непоколебимость. Будто крича в лицо, что он готов жизнь отдать за благое дело. — Но тогда твоей леди нечем будет пырнуть руку, что будет занесена над ее головой. — Казалось, женщина постепенно начала оттаивать к нему, услышав, что грозит маленькой подопечной в весьма обозримом будущем. Каждая прожилка на ее опечаленном, осунувшемся лице, каждая морщинка, просияла слабым свечение давно угаснувшей надежды. — А можешь указать мне путь к ее покоям и тогда, она сможет хоть как-то наказать своих карателей.       — Ее нет в покоях… — Отрешенно молвила Гранда, заметно вздымая грудь от глубокого вдоха, ведь дыхание ее было сильно сдавлено, словно при отравлении ядовитым дымом, что напрочь угнетает способность сделать вдох. Вал заметно напрягся, от чего на его лице заиграл обеспокоенный прищур, который был заметен даже невзирая на повязку. Непривычно было видеть столь непоколебимую персону с гримасой тревоги, однако женщина, чье сердце было насквозь пробито копьем невыносимой скорби, не сумела бы оценить его искренности.       — Тогда где она? — Мужчина ощущал гул крови в висках, словно организм отчётливо пытался заставить его бросить эту затею играть в благородного воина, рискнувшего спасти прекрасную даму в беде, вот только Вал ничуть не играл. Он и был таким. Поразительно видеть ту, что готова была испепелить укоризненным взором пару секунд назад, но сейчас заговорив внезапно о последствиях провальной церемонии, соверешнно о отрешенной и разбитой. Будто весь гнев, скопившийся в теле женщины исказили в тоску и боль. Время все еще было неостановимо, а потому его как обычно было недостаточно. Мужчина решительно шагнул вперёд, намереваясь привести растерянную от досады служанка в состояние, более подобающее для беседы. — Её куда-то увели? Куда и кто? — Его голос одновременно внушал спокойствие и в то же время подпитывал тревожное расстройство, словно он пытался заново привить способность мыслить и говорить, но и давал понять как многое зависит от этой способности. Его огромная рука легла тяжестью на покатое плечо, перенесшее столько трудностей и годы нескончаемой физической работы. — Мне нужны ответы, а Кайре помощь.       — Они вели ее в подземелье… — Сдавленно выполнила женщина постепенно пытаясь проглотить ком в горле, игнорируя скрежет. В её глубоких серых глазах было что-то помимо ужаса и невыносимой тоски по своей подопечной. Теперь не только на ее широком лице были трещинки морщинок: душа и сердце исчерчились глубокими бороздами, будто узором разбитого зеркала. — Оно у нас одно… Ее руки, — Гранда внезапно всхлипнулаи из-под ресниц брызнугли соленые слезы, — я даже помочь не сумела… Не пускали… Они ждали пока все уедут. — Буквально по крупицам скомканных фраз мужчина собирался общую картину, но подступающая паника его главного и единственного информатора свидетельствовала о том, что времени у него критически мало.       — Как давно? Сколько прошло с момента, как её забрали? — Хранитель стены с трудом сдерживался, чтобы не гаркнуть, как следует, но остатки здравого осмысления требовали от него яростного шепота, который не привлечёт в коридор посторонних слушателей. Он умел выбивать показания даже из самых стойких молчунов, однако методы, применяемые в данных случаях, были несопоставимы со сложившейся ситуацией.       — С полчаса. — Вал скрипнул зубами: чёртов овод все продумал, дал гостям около двух с половиной часов, чтобы они отъехали на приличное расстояние и никто не смел помешать ему воплотить затеянное. Но на каждого хитреца найдётся кто-то более смекалистый. — Ее руки… кровь повсюду.       — Это не столь важно, не сейчас. — Вал примерно вырисовывал замысел магистра и уже начал продумывать и вносить коррективы в свои планы, и работа предстояла не из простых. Осталось выведать хотя бы приблизительные координаты этого злосчастного подземелья. — Где это находится? Ваше подземелье? Сколько выходов? Куда ведут? — Обычным слухам вряд ли доверенность распознать такой информацией, но как подсказывает опыт, именно простой люд наслышан о лазейках богатых домой лучше чем сами его хозяева. Сплетни — самый надёжный спутник работы.       — Один, но он заброшен…у восточных ворот. Там все поросло… никто там не ходит. — Сбиваясь от частого дыхания, пыталась вспомнить брюнетка, теряясь и во времени, и в собственных изречениях, и в происходящем. Потому-то она и в очередной раз повторила: — Её раны…       — Да, знаю, это все что тебе известно? — Зеленоглазый не корил её за волнение и слабость, за неразборчивые фразы, которые могли запутать кого угодно. Он понимал, что людям естественно ощущать тревогу, которая сбивает с толку, немного или же безвозвратно оглушает мысли и разум. Лишь одному ему было странностью — от чего ему так небезразлична судьба практически незнакомой девушки. Он и подумать не смел, что в его казалось бы давно огрубевшем от нескончаемых битв, тяжёлых решений и череды болезненных утрат, сердце есть столько сочувствия и самоотверженности. Размышлять о своих скрытых благодетелях было некогда. — Сколько людей охраняет подземелье? Магов? Сам Магистр?       — Они их не кормят специально… Ее раны. — Гранда, должно быть, на мгновение тронулась умом, раз стала говорить столь бессвязное и беспорядочное.       — Да некогда до ран, сначала её вытащить оттуда нужно! — Не сдержался Вал, грубо тряхнув служанку за плечо, надеясь, что это избавит её от тревожности и рассеянности хоть на пару мгновений, которые подарят ему остатки объяснений и недостающие фрагменты мозаики. — Она там одна среди черни преступников — насильников, воров и убийц!       — Вы не понимаете… Ее кровь. — Гранда набрала в лёгкие побольше воздуха, а затем шумно выдохнула, самостоятельно отрезвляя себя насыщенным кислородом. — Магистр не содержит преступников… подземелье не для них. — В глазах женщины, широко распахнутых от страха и преждевременного вывода, что все потеряно навеки, промелькнула некая мольба, обращенная к тому, кого она сперва увидев сочла мерзким и ничтожным.       — А для кого тогда? — Изумленно вскинул брови Вал, сердце готового замедлило темп, и каждое его сокращение сопровожалось пульсацией и рокотом по всему телу. Когда казалось, картина нарисована, холст с предательским треском лопнул. Мужчина не потерял надежды внести свою лепту во спасении маленькой леди, но услышанное значительно подходило его уверенность в собственных силах. Очевидно, выход из подземелья находится там, где мужчина и сам должен находиться, также вероятнее всего никаких заросли и преграды его не сумеют остановить, помимо этого наверняка, да даже со сто процентной вероятностью, Кайра Аррогант нуждается в помощи, и вполне возможно у него есть ещё какое-то время, что осуществить её надежды. Осталось только осознать, кто окружает маленькую восточанку. Каковы шансы у хранителя стены в случае возникновения схватки. Кто бы что ни говорил о неповоротливости больших мужчин — лишь завистливые и жалкие попытки возвыситься. Вал имел заметное превосходство над большинством своих противников, и оружием владел не хуже северных диких воинов, а потому велик шанс победы с любым, кто его там встретит.       — Говорю же, Магистр редко их кормит. Ее раненная плоть заставит их бежать за очень быстро.       Гранда была права. В лютом голоде зверь скорее настигнет свою добычу, а его чутье в особенности обоняние усиливается в разы. И ничто так не усиливает саливацию у голодного гончего пса, как запах свежего окровавленного мяса. Разве что, запах страха жертвы, которая предоставлена ему в качестве давно не осуществляющейся кормежки. Но как бы не был быстр зверь, жаждущий вонзить клыки в и без того изувеченную плоть, тот, кто намерен воспрепятствовать этому, будет бежать быстрее.

***

      Охотничьих собак принято растить в особых условиях, взращивать в них чрезмерную остроту нюха, слепую покорность и преданность своему хозяину, ведь именно эти качества помогут заполучить как можно больше добычи, а также предостережет от побегов и непослушания. Разумеется, особой ценности удостоилась и чистокровность, лишение всяческих помесей, которые исключали возможность дрейфа генов, а это в свою очередь делали невозможными прискорбную потерю обоняния, ловкости и особой скорости. В Улье умели выводить особо подходящие породы для охоты и поддерживать «чистоту» скрещивания. Идеальным представителем являлись особи с пепельно-серым или же песчано-бежевым окрасом, очень короткой шерстью, что весьма объяснимо жарким климатом, очень худощавым телом, буквально с просвечивающимися реберными дугами и длинными лапами. Само по себе строение тела было продолговатым, тонким, что позволяло животному ловко лавировать между камнями скал, деревьями, помимо этого тонкость и угловатость были весьма актуальны при беге по песчаным пляжам и полосам — животное не грязло и не проваливалось, а могло и дальше преследовать свою жертву.       Чтобы нюх гончей был острым, а жажда поймать какого-либо загнанного зверька превозмогала иные реакции на внешние раздражители, собак было принято кормить по особому графику. К примеру, когда необходимо было выйти на охоту, предположительно вечером, за день до этого пса кормили только после пробуждения, а затем половину утренней порции накануне сна, после — весь следующий день животное было обязано провести в голоде. Категорически запрещалось давать какую-либо еду непосредственно перед охотой, ведь тогда отмечалась лень и безынициативная пробежка, а не азартное преследование с продуктивным финалом. Вот только в Улье собаки использовались вовсе не только по назначению.       Как известно, люди меняются редко, в особенности те, чья душа черна и полна гнилостных червей. Лишение свободы ничему их не учит, потому как зачастую у самых знатных мерзавцев напрочь стерты способности самоанализа и самокритики, а потому любое наказание, даже заслуженное, ими воспринимается не как плата за злодеяния, а как что-то, с чем следует бороться. Как бы ни были прочны прутья решетки, какова не была бы непреклонная охрана всегда найдется умелец, умеющий обвести всех вокруг пальца и оказаться на свободе, и, разумеется, продолжить свое бессмысленное существование, разбавленное грабежом, мародерством и бесчинством похлеще. Так зачем же попусту рисковать, вешая ветхий замок на кандалы того, кто был пойман за грешным занятием, если можно раз и навсегда сделать нечто, что наверняка избавит мир хотя бы от одного из таких людей? Зачем рисковать спокойствием, судорожно выжидая, когда убийца или насильник, вновь окажется на свободе, подпилив прутья или же подкупив алчных стражников, и примется за свое? Догадка на самой поверхности, но чтобы окончательно внести ясность — Улей не лишал преступников свободы, желая их наказать, куда проще и надежнее была смертная казнь. А теперь, самое время вернуться к охотничьим псам.       Отсечение головы, повешение, утопление — не столь изощренно и слишком уж быстро. Приговоренный к смерти не успевал пожалеть о всех своих дурных намерениях и отвратных поступках, а уже оказывался перед вратами Подземного Змея, карателя, что принимает в свои владения грешников. Несправедливым было то, что тот, кто своей рукою безжалостно перерезал глотку торговца специями, желая завладеть его кошельком, или же надругался над совсем еще юной девушкой, что пела на городской площади, отчаянно надеясь накопить еще пару медяков на еду двум младшим братьям, не испытал ни капли мучения при жизни, не пожалел о содеянном. Чистокровные охотничьи псы Магистра Арроганта, воспитанные чувством голода, были крайне достойным наказаниям для самых недостойных людей. Поразительно лишь то, что грехи убийства, кражи, изнасилования были в это день поставлены в один ряд с врожденным непринятием собственным отцом.       Вал, вышагивающий среди ночной тишины, то и дело вслушиваясь в каждый шорох, создаваемый собственными тяжелыми шагами, озирался по сторонам: деревья, кустарники, торчащие лианы, каменные плиты, но никаких признаков входа в подземелье, никаких ступеней, решеток, и уж тем более дверей. В его буйной голове никак не укладывалась мысль, назойливая и беспощадная: а что если он опоздал? Что если получаса хватило для того, чтобы цепные псы Магистра Маллума обглодали тоненькое бездыханное тельце до костей. Огромные плечи покрывались холодком и мурашками от осознания того, какова была боль, которую испытала маленькая леди перед своей гибелью. Перед зеленым глазом то и дело мелькали ожесточенные картинки, от которых дрожь и пульсация по всему организму только усиливалась, окровавленные клыки, чернеющие хищные глаза с огоньком утоленного голода, пепельно-серая шерсть, перепачканная кровью, а еще неясные ошметки плоти, торчащая наружу требуха и посмертное застывшее выражение лица, которые когда-то были крохотным и беззащитным человеком, менее всех заслуживающих такой кончины.       Мужчиной руководил не только некий порыв бороться за справедливость и, но и возникший азарт закончить начатое, ведь лорд Вейрнес был из таких людей, которые были до костного мозга принципиальными и упрямыми и, раз уж решились на нечто невообразимое, то костьми лягут, но сделают это. Вал раздвигал руками ветки, норовившие выколоть и без того работающий за двоих правый глаз, и благо ориентироваться в темноте ему доводилось и раннее. Когда несколько лет пытаешься адаптироваться видеть мир лишь «с одной стороны», даже не ожидаешь, как сильно обостриться твой слух и тактильные ощущения, а потому Вал не испытывал трудностей в местах с пониженным освещения.       Среди поросшей жесткой и жухлой травой отчетливо виднелась едва протоптанная тропинка, которую разглядеть крайне нелегко, да и, учитывая как трудно пройти сквозь густые заросли около восточных ворот в Улей, ни у кого нет нужды. Мужчина, нечеловеческими усилиями подавляющий гнетущий разум, требующий признать свое поражения и молиться об упокоении невинной души, присел на корточки и зачерпнул горсть земли. Консистенция была достаточно податливой и рыхлой, а значит на тропинке, в случае ее надлежащего использования, должны были остаться следы собачьих лап и чьих-то ног, вот только ни того, ни другого не наблюдалось. Это подогрело угасший огонек надежды. Вал резко подскочил и быстро зашагал вперед по тонкой ниточке, связующей две совершенно случайно сплетенных судьбы.       Он не смел воображать ни единый из исходов, ведь вообразив лучший рискует разочароваться, а худший — утратить бдительность и готовность бороться до последнего. Ветви деревьев то и дело склонялись над землей, хлестали его по лицу и рукам, оказывая сопротивление и не пуская вперед, будто сама природа противилась его рвению спасти маленькую леди. В пекло природу, в пекло все, что стоит у него на пути — он командующий стеной, ему предстоит вести войну с Дайвосом и черта с два что-то сокрушит его уверенность в себе. Как распоряжаться дальнейшей судьбой «наказания» рода Аррогант, он решит завтра или хотя бы после рассвета, а до него еще долгие часы, да и глупо думать о девушке так, будто ему уже удалось ее вызволить из лап смерти. Эта тварь бывает слишком жадной. И раз уж Вал не сумел спасти мать, тогда, когда ее одолел сепсис после родосечения, отца, который сражался в другом фланге их войска, то взять на себя ответственность за жизнь леди Аррогант он просто обязан. Он руками порвет пасть каждой охотничьей ищейки, по самый пищевод сунет лезвие клинка в поганый рот того, кто будет отдавать команду своим ручным зверькам, а затем сгребет в охапку, бьющуюся в агонии брюнетку, погрузит ее на лошадь и отчалит прочь, как и должен был сделать два с половиной часа назад. Вал предвкушал эту незабываемую судьбоносную встречу, которая наверняка оставит на его жизни неизгладимый отпечаток. И словно внемля его отчаянному желанию помочь нуждающейся в этом более всего, тропа вывела его на небольшой склон, уходящий под землю, под самую стену, окружающую Улей.        Стена была метрах пятидесяти от густой древесной посадки, что позволило мужчине вообразить то, что ему не будет стоить особого труда скрыться от преследователей, когда Кайра окажется в его руках, в безопасности. Кажется, все дорогу он был так занят продумыванием всех ходов и подступов, что даже не задумался, какое зверство и кощунство Магистр готов был совершить за ради чистоты своей репутации. Яростная пелена так и одолела коршуна, едва осмысление коснулось этой темы. Проклятье, он обрек свою родную плоть и кровь, свою единственную дочь на гибель. Такая острая и режущая боль, атаковала левое второе межреберье, словно в основание сердца вонзили копье. Маленькая и такая славная девчушка, что так пугливо прятала смущение и боялась поднять взгляд, чтобы ее за это не высекли… Что она могла сделать, когда ее волокли на верную смерть? Каждая камера сердца почернела от грешной ненависти и злости, мужчина понимал, что в таком состоянии рискует натворить то, о чем потом придется жалеть. Каждая клетка тела пронзалась нестерпимой скорбью и жалостью к той, кого он обязан спасти. Если ему и на этот раз не удастся ограбить смерть, выкрасть малютку из ее когтистых лапищ, это сломает его, как личность, как воина, как мужчину. Вал представлял вовсе не то, как утирает льющиеся слезы, ручьем бегущие из обсидиановых огромных глаз, он шел и видел, как навеки закроет совершенно иные — стеклянные голубые. В такие моменты в нем пробуждался север, его необузданность, неуправляемость, бесконтрольность. И всего этого будет мало, что покарать существо, не имеющее право зваться человеком, что всю чернь и желчь своей потерянной души обратил в детоубийство. Недалеко справа послышался собачий лай, эхом, ударяющийся о стены подземного хода, а вслед за ним…       — Нет! — Истошный вскрик, беспомощный и обреченный, раздался уже снаружи, когда буквально из-под земли вынырнула потрепанная расхлябанная фигурка, облаченная в рванье, что когда-то было белой рубашкой, и совершенно босоногая. Сердце Вала пропустило удар, затем еще один, и еще, а после едва ли не лопнуло от резко возросшего давления. От вида этой отчаянной борьба за жизнь, даже у опытного воина в душе заскрежетал немой ужас.       Кайра, в глазах которой даже не взирая на разделяющие их десятки метров, была полоумная агония, заставляющая безумцев сдирать с себя кожу, рвать глотку и обрывать голосовые связки от неистовых криков, что были отчаянной мольбой о помощи. Раны на бледных тоненьких ладошках все еще кровили, и каждая капля, размером с горошину, падающая на землю, вынуждала тени, бегущие за ней голодно скалиться, брызжа слюной. Вал ужаснулся: таких уродливых собачьих морд он еще не видел, как будто они существовали в пределах Улья вовсе не для охоты, а для устрашения людей. Худые, костлявые, словно адские подобия живых существ, искаженные насмешницей-природой лишь потехи ради. Не медля ни мгновения, он сорвался с места, рванув вправо, где виднелась несоразмерная борьба за выживание.       Не разбирая дороги, загоняя под кожу стоп сотню заноз, спотыкаясь несчетное количество раз, Кайра бежала, не видя перед собой ни точки направления, ни смысла двигаться дальше. Будь ее рецепторы боли совершенно недееспособны, она не стала бы сопротивляться, позволила бы очевидному и неотвратимому наконец-то случиться. Вот только инстинктивно, руководствуясь лишь нежеланием снова испытывать боль на этот раз от разрыва плоти, девушка бежала дальше, пускай в глубине души понимая, что лишь отсрочивает то, что было предписано судьбою едва ли не задолго до ее нежеланного рождения. Кайра знала и бессчетное количество раз слышала, что и вовсе не должна была рождаться, а значит пришло время платить по счетам, за все эти восемнадцать лет жизни, прожитые в долг. Девушка знала, что ей не спастись, и вопреки тому, что ей позволили «выбирать свою судьбу», пообещав свободу, если удастся миновать клацающих челюстей изнеможденных голодом тварей, она осознавала, что лишь избегает неизбежной.       Черноглазая нелепо падала, путалась в подоле рваной грязной рубашки, от чего колени ее были сбиты, свезены до крови, и каждая ссадина отзывалась невыносимым жжением, но ни одна полученная за всю жизнь рана не сравнима по степен боли с тем, от чего она умрет с минуты на минуты. Какова не была бы очевидна ее судьба, умирать все равно не хотелось. Не так. Не таким образом. Да и это гложущее чувство обиды, пожирающее до костей, словно личинки, поедающие гниющий труп, коим она станет. Она не надеялась почувствовать себя любимой или хотя бы признанной собственной семьей, но такая расправа… Боже, разве этого она заслужила за столькие годы смирения и терпения. Она стойко терпела каждое оскорбление, пытаясь убрать изъяны, на которые ей указывали, не плакала, когда щеку опаливало пощечиной, а молча подставляла другую, так почему же ее даже за это просто не отправили в изгнание в наказание за утреннюю оплошность? Почему избавляются так, будто она серийный головорез? Почему не сжалились и не подарили мгновенную смерть, а выставили все так, что участь быть сожранной зависит от нее самой? Она не ждала прощения человека, которого не смеет называть отцом, но не могла представить, что ей суждено быть загрызенной заживо.       Играя со смертью в догонялки, она лишь дважды разрешила себе обернуться назад, и в каждый из них разразилась сожалением, вторя словам Магистра, что она глупая и бесполезная, раз не знает, что оборачиваться — это худшая идея из всех. Какое благородство, что на расправу с ней задействовали лишь двое псов, мол, на такую мелочь много зубов не надо. Даже для кормежки она ничтожно мала! Кайра не причитала, не молила о пощаде, зная, что ничто ее не спасет, но даже эта обреченность не заставила ее замереть камнем. Этот страх ломал кости и разъедал мышцы, ужас, словно воспалительная жидкость, посредством экссудации изливался в полости, поражая органы, делая ее последние мгновения жизни просто нестерпимыми. Брюнетка плакала навзрыд от собственной никчемности и бессилия, и продолжала срывать голос, и ее положение заставляло ненавидеть саму себя еще интенсивнее. Как можно жить, когда ты даже воспользоваться шансом на спасение не можешь? Никчемная! Ничтожная! Чертова небесная кара!       Больно было физически, еще больнее мысленно, череп дробился по швам, трещал от отвратительных мыслей, которые поедали ее заживо с таким же голодом, с коим на нее зыркали два огромных пса, рычащие позади. Кайра, сраженная скорбью и обидой, агонией и разочарованием, перестала надеяться на милосердие Змееглавого. Он даже забрать ее по-человечески не может, так зачем она каждый вечер молилась и просила облегчить ее судьбу? Отсчет секунд до гибели зазвучал в ее голове внезапно, что означало одно: она выдохлась, и бежать дальше уже не в силах. Каждый вдох был неприятен, выдох сопровождался покалыванием в боку, даже легкие болели так, будто насыщались ядовитым газом, а не кислородом. Столько ран, столько усилий, столько ложных надежд, которые она и сама не желала себе внушать — все в пустую. Если закрыть глаза, боль не исчезнет, но ведь смотреть, как твое тело разрывают окровавленные зубы так невыносимо. Клыки одного из пса вцепились в подол рубашки, резко рванув тело леди Аррогант назад. От страха, разум настолько помутнился, что стал воспроизводить где-то сбоку шорох чужих шагов и звук скольжение острого лезвия по воздуху. Кажется, смерть уже вонзила когти ее глотку.       Превозмогая дрожь в руках от неистового потрясения и ужаса, Вал схватился за кинжал, именовавшийся подарком. Ловко выхватив его из ножен, и зажав острие между пальцами, мужчина прищурив яростно потемневший зеленый глаз. Где-то в глубине души, лорд Вейрнес воображал, что сейчас метнет кинжал в голову Магистра Маллума, тем самым освободив его очаровательное «наказание» от его власти, от его ненависти, от боли и невыносимых семейных оков. На деле же кинжал был предназначен для одного из пса: того, кто был проворнее и впился зубами в испачканное белое рванье. Мужчина впервые познал все прелести постоянного «прицела» в виде наличия лишь одного глаза, ведь выпущенным им метательный нож с точностью воткнулся в чернеющий от животного голода глаз. Иронично, что одноглазый коршун целился именно туда. Сила, с которой кинжал пробил глазницу была настолько велика, что лезвие прошло насквозь и блеснуло уже ближе к макушке. Раздавшийся скулеж, не вызвавший у мужчин ни капли сочувствия или же жалости, оборвался слишком скоро. Мозг был пробит. В каком-то смысле лорд командующий был достаточно милосердным. Уж куда более милосердным, чем Маллум Аррогант, не счевший нужды дарить мгновенную погибель.       По инерции, лишившись силы, что оттягивала ее за рубашку, Кайра вырвалась вперед, но тут же была сбита в сторону огромной, черной тенью. Боль от столкновения была такой мощной, что с ее уст сорвался сдавленный вскрик, застрявший в горле, вот только она и опомниться не успела, как ее очень грубым рывком, с нечеловеческой силой, оттащили назад, за эту огромную и невыносимо твердую преграду, врезание в которую едва ли не вывихнуло ей височно-челюстной сустав и плечо. Горловина рубашки больно впилась в шею, едва ли не оставляя прорези, но хватка буквально за шкирку ослабла так же быстро, как и возникла. Девушка ощутила, как ее сильно отшвырнули на землю, но удар от падения был не слишком уж сокрушительным. Вот и все. Кайра продолжала держать глазенки закрытыми, не желая взирать, как пес примется ее тормошить и выгрызать более сочные куски плоти. Вот только ощущалась лишь линия прорези в области горла, жжение ссадин на коленках и пульсирующее покалывание ладоней, изрезанных стеклянными осколками. Понимая, что ожидание того, как собачьи клыки вцепятся в ее ногу или бедро, слишком затянулось, брюнетка распахнула глаза и ужаснулась еще больше, чем тогда, когда обернувшись назад, увидела голодный звериный оскал.       В темноте было трудно разглядеть того, кто буквально снес ее с ног, а затем небрежно отшвырнул себе за спину, едва ли случайно не придушив ее же одеждой, но совершенно точно это был человек. Громадный человек, с таким необъятным телосложением, какими тут, на острове Свайт, никто покичиться не может. Кайра не могла лицезреть ни его приближения, ни окликов, которых прозвучало как минимум четыре, как и не могла видеть ничего, находясь за его широченной спиной. Испуганно отползя назад, девушка малость увеличила свое поле зрения, и случилось это в тот момент, когда огромная тень вынула из-за спины массивный меч и почему-то орла с распахнутыми крыльями, украшающего рукоять, она разглядеть сумела, даже вопреки темноте. Человек совершил лишь один взмах меча, такой широкий, какой не смог бы воссоздать даже один из самых сильных воинов Улья, помимо этого его меч наверняка не каждый мог бы удержать — уж слишком громоздким и тяжелым он казался.       Кайра, все еще пребывающая в состоянии истерики, трясущаяся в агонии, боязливо зажала рот руками, видя как пес, осмелившийся атаковать черную тень, пытаясь напрыгнуть и вгрызться ему в лицо, скуля пару мгновений, повалился на землю, которая тут же медленно стала пропитываться темной вязкой жидкостью. Этим самым взмахом, неизвестный буквально в воздухе отсек ищейке нижнюю челюсть, а далее лезвие как по мягкому маслу скользнуло вперед, перерезая плоть и проламывая кости. Труп того, кто должен был загрызть ее насмерть теперь валялся безжизненным куском мяса на земле, едва освещаемой луной. Половина головы, превратившаяся всего лишь одним ударом в кровавое месиво, лежала в полуметре от оставшегося тела, а второй пес, то, что отчего-то отпустил ее, оказалось вовсе не отпускал… Он лежал в пяти метрах от первого и из глазницы его торчал нож.       От увиденного ком рвоты подступил к горлу, но Кайра, потрясенная и напуганная до смерти, лишь часто задышала, и хрипло завыла. Она никогда не видела таких жестоких смертей, вернее вживую. Должно быть, ее гибель была бы еще более неэстетичной. Теперь ее нервное потрясение вылилось в эмоции, она дрожала всем телом и продолжала зажимать себе рот, пытаясь обеззвучить гортанные рыдания и завывания. Кажется, она все еще не могла поверить в то, что ей можно жить, а не продолжать бегство, отчаянно пытаясь обмануть и обогнать смерть. Маленькая леди Аррогант впала в беспамятство, ее красивое лицо стало бледным, а очаровательные угольно-черные глаза, насколько западали в орбиты, были обезумевшими от агонии, что казалось, она и вовсе утратила рассудок. Еще сильнее брюнетка содрогнулась всем телом, когда безликая тень обернулась на нее, одновременно пряча обратно за спину свое оружие. В темноте блеснул хищный зеленый глаз. В ожесточенном прищуре, в глубине темно-зеленых ярких прожилок, в расширенном от темноты, словно у зверя, чернеющем зрачке было столько ярости, столько гнева, что Кайра в миг пожалела, что погибнет не от клыков разъяренных голодом собак. Но едва перед его взором предстало нечто столь жалкое и слабое, он будто оттаял.       — В следующий раз, будь добра, реагируй на оклики. — Громогласный голос, такой хриплый от удушья гнева, прозвучал так строго и серьезно, но совсем не так, как эхом отзывался голос ее отца. Коршун обращался к ней без ненависти, без желания морально уничтожить ее и заставить презирать свое существование. Он тут же отругал себя за резкость, ведь девушка нуждалась в успокоении, в утешении. Среди изумрудной зелени его глаза больше не сыскать было ярости, лишь беспокойство и сочувствие, а еще самую малость заинтересованность заблестели во взгляде. Лунный свет озарил пугающую черную повязку и хмурое лицо, искаженное тревогой, но вовсе не о благодарности за спасение, девушка думала сейчас. Она желала лишь смерти. Она устала жить в долг и вопреки воле Змееглавого Бога.       — Убейте меня… — Сдавленно прошептала она, не поднимаясь с колен и глядя на мужчину с мольбой и светлой надеждой. Меж тем тело ее содрогалось, а голосок, сорванный от криков и рыданий, охрип, тональность в нем скакала. Вал готов был голову на отсечение дать, лишь бы ему это послышалось, но вопреки желаниям, леди Аррогант, повторила чуть громче: — Прошу, убейте. — Из черных глаз вновь хлынул поток слез.       — Ты чего, маленькая. — Он подошел вплотную к ней и присел, пугая своим приближение еще более, чем угроза смерти. Сердце болезненно пропустило удар: как может это несмышленое создание говорить подобное. Видя, как девушку одолевает нервный срыв, как она трясется и не может контролировать срывающиеся с уст рыдания и завывания, вырывающиеся с самой гортани, Вал возжелал выколоть себе второй глаз и предпочел бы остаться слепым. Женские слезы всегда были оружием массового поражения, но мужчина и подумать не мог, что они ранят настолько больнее, чем копье между ребер. — Ну, тише-тише. — Он подался вперед, прижимая истерзанное тело с не менее истерзанной душой к груди.       — Я не хочу больше… это невыносимо! — Тоненький голосок, такой нерешительный и осторожный сорвался на крик. Она вырывалась так, словно была одержима нечистью подземного царства, но его хватка была настолько сильной, что даже ее агональные порывы были не способны разорвать ее. — Вы ведь можете! Убейте! — Крик оборвался, связки не выдерживали такого напряжения. Слезы душили ее, заставляли захлебываться, но внутри было так больно от обиды и досады. Леди Аррогант предпочла бы сдохнуть в муках, как того желала семья, это всяко лучше, чем нестерпимое существование.       — Боже, что они с тобой творили… — Сдавленно прошептал лорд Вейрнес, понимая, что даже его это поведение и эти просьбы вгоняют в лютый ужас, а ведь он повидал немало мерзостей за свою жизнь. Как можно было довести это невинное создание до того, чтобы оно просило перерезать ему горло через минуту, как ее избавили от смертельной угрозы?       — Я не нужна им… Я не заслуживаю жизни, я должна была умереть! Я ошибка! — Хрипло верещала она, и после каждого слова Вал все сильнее прижимал ее к себе, пытаясь заставить почувствовать хоть капельку тепла, хотя бы впервые за всю ее жизнь почувствовать себя небезразличной, небесполезной. — Я наказание… — Протянула она, захлебываясь слезами, и цепляясь пальчиками в огромное плечо своего непрошенного спасителя. — Я не должна была рождаться. — Кайра царапалась и вырывалась, пытаясь образумить коршуна, вывести его из себя, чтобы он и ее пополам разрубил. — Прошу, убейте меня… Прошу. Умоляю. — Дыхание ее и вовсе перестало насыщать кровь кислородом, ей становилось вс хуже, а от того разум толкал ее на все большие безумства. Она даже не заметила, как от криков и напряжения из носа хлынула кровь.       — Тише, маленькая, все кончилось. — Лорд командующий не переставал лелеять надежду, что ему удастся ее успокоить и вразумить, привести в чувства и переубедить, переписать заново ее мысли о самой себе. Он бережно гладил ее по спине, непроизвольно вдыхая запах кожи, совершенно новый и незнакомый, но как ни странно приятный. От нее пахло чем-то приторно сладким, но в то же время с примесью горькой корицы. Он бы как следует призадумался, и попытался бы угадать нотку этой сладости, чем бы она не являлась, но в других обстоятельствах — не тогда она бьется в агонии и умоляет ее прикончить, а сами они рискуют быть пойманными людьми ее отца, которые вскоре отправятся искать труды «проделанной собаками работы». От этих мыслей, Вал с опасением поглядел по сторонам. — Нам нужно убираться отсюда, милая.       — Я не должна жить. — Кайра проговорила еще более сдавленно и беззвучно, она готова была выхватить меч лорда хранителя и самостоятельно напороться на него животом или шеей, вот только вряд ли у нее хватит силенок поднять его, да и наверняка коршун в одно мгновение обезоружит ее и снова спасет. Черные глазенки, расширенные от страха, заплаканные, с лопнувшими капиллярами, покрасневшие от соленых слез столкнулись с тревожным взглядом зеленого ока, переполненным теплотой и чувством вины. Словно помимо демонстрации заботы и беспокойства, мужчина заранее просил прощения за нечто отвратительное, а может за то, что эта хрупкая впечатлительная особа лицезрела плоды его деяний во всей красе. Не внемля, что говорит, брюнетка вновь взмолилась: — Пожалуйста, сделай это… мне… нет здесь места.       — Ты и не будешь здесь. — Томно произнес лорд Вейрнес, от чего-то перейдя на вкрадчивый шепот, скребущий и бархатный, заставивший тело содрогнуться от нового ощущения дискомфорта и испуга. Вал взглянул ей прямо глазах, случайно находя среди мольбы и жалобного прошения о смерти, искреннюю благодарность, которую, должно быть, очаровательное «наказание» и само не в силах признать. Она будто запретила себе надеяться на спасение, будто не разрешала жить, считая себя недостойной. Оставив мысли о правильности своего поступка, командующий тяжело вздохнул, словно собравшись с мыслями. Его шершавые пальцы скользнули к тоненькой, нежной шее, от чего по коже девушки выступили мурашки, но даже это откровенное и неожиданное прикосновение не смогло вывести ее из состояния аффекта. Уж слишком она жаждала умереть, а эта жажда напрочь омертвляет иные ощущения. Большой палец Вала остановился на пару сантиметров ниже угла нижней челюсти, после чего, мужчина, продолжая глядеть прямо в глаза, молвил: — Я тебя забираю. — Он с силой надавил на пульсирующую точку и продолжил давить, пока тело раненой девушки не обмякло в его руках.