Сорняк в саду величественных роз

      Спустившись на первый этаж по скудной и ветхой лестнице, Вал старался занять свою голову любой представившейся мыслью, лишь бы не придаваться раздумьям о том, как много дров он наломал в порыве поступить правильно и справедливо. Он не жалел ни мгновения о том, что спас брошенное на произвол судьбы дитя Магистра Арроганта, да и не собирался подвергать сомнением свое решение о том, что увезет ее с собой, как и подобает коршунам тащить пойманных маленьких мышаток в свое гнездо. Он не отречется и от идеи с женитьбой, ведь для него по сути своей это не такой уж и смертельный приговор. Временем на поиски суженной он не располагал — весь в делах и заботах, а заключать брак лишь из выгоды — дело и вовсе десятое. На кой черт ему сдались богатства, обещанные за руку и сердце знатной леди, если ему даже некогда будет их тратить? Да и обширные имения, с высокими мраморными колонами и ступенями, ему ни к чему — очевидно, что появляться в них он будет крайне редко, да и самому вполне достаточно «гнездища». Справедливости ради, привередливым по отношению к женщинам командующий не был никогда, и по воле судьбы ему, можно сказать, перепал более чем устраивающий его вариант: хорошенькая, мила лицом, сообразительна и не унаследовала предрасположенность глядеть на всех, как на ничтожных отбросов. Да и мужчина изначально не скрывал того, что леди пока еще Аррогант ему приглянулась. Чего нельзя сказать о Кайре, которой до конца жизни будет претить и разница в возрасте, и в размерах, и, собственно, обстоятельства из-за которых этот брак заключился. И как раз-таки чтобы не думать об этом, Вал старательно размышлял о том, как ему повезло, что лестница не провалилась под его громоздкой тушей? И почему таверна так опустела когда он возник в дверях с девицей, свисающей с его плеча? И…       — Куда делись Ренарды? — Обратился он в пустоту, прекрасно зная, какой острый слух у этой «пустоты» в лице пузатого трактирщика с деревянной палкой на месте левой ноги. Словно начало песни какого-нибудь барда, поющего на городской площади на потеху публике: встретились в таверне двое, на двоих три глаза и ноги.       — Тот, что старый — напился и уковылял почивать. — Скребущий, хриплый голос Рика разразился скверным хохотом, характерным всякому, кто может поджидать в подворотне, продать бесполезную дрянь втридорога, обмануть или же вовсе ограбить. Контрабандист привык держать марку, вводить в заблуждение, демонстрируя напускную противность и насмешливость, но на деле в хозяине таверны скорее больше наигранности, нежели действительной отвратности. Иными словами, он старался казаться куда хуже, нежели был на самом деле, ведь если собеседник наслышан о тебе, как о премерзком подонке, то вероятность обмана с его стороны значительно снизится. Отсюда и брали истоки рассказы о буйных похождения, вмещающие внутри себя жалкие крупицы правды и знатно приправленные вымыслом. Рик, чьи когда-то иссиня-черные волосы, засалились и поседели, продолжал насухо вытирать и без того давно просохшие чаши, создавая вид занятости, но на деле занимая более удобное местечко для подслушивания, и Вал прекрасно это понимал. — А коротышка снабдил коня, но прежде спросил о ближайшей церквушке. — Одноногий почесал затылок и оценивающе взглянул на стакан, подведя его к свету, а затем принялся начищать его далее. — На ночь глядя, поди, решил грехи свои замаливать. — Рик поморщился с отвращением, припоминая как молодой лучник пытался шутить, что тот знатно экономит на покупке обуви. — За язык свой дурной.       — Церковь, значит. Ну, пускай помолится. — Вал опечаленно усмехнулся, но в зеленом глазе промелькнуло тепло. Примечательно, что даже распрощавшись на не самой приятной ноте, Рем все же принял решение своего командующего и даже вызвался посодействовать. В этом и познается настоящий друг, ведь если секунду назад вы не рвали друг другу глотки, а теперь не делите последний кусок хлеба, причем каждый старается отдать большую часть, то никакая это не дружба вовсе. Мужчина устало опустился на скамью, подле стойки трактирщика и тот великодушно поставил перед ним вычищенный до дыр стакан, зная, что пригубивший терпкого вина, эля или сидра посетитель становится более разговорчивым и сговорчивым. — Я не настроен пьянствовать. — Коршун небрежно отодвинул от себя сосуд, игнорируя возникший «из неоткуда» глиняный кувшин с крепкой выпивкой.       — А стоило бы. — Презрительно хмыкнул бывший контрабандист, отшвыривая измазанное влажное полотенце за стойку, но все же кувшин не убрал. — На тебе лица нет, лорд командующий, — он стал демонстративно расставлять предметы, спрятанные за стойкой: поднос с деревянными кружками, вымытые кувшины и тарелки, которые тоже были изготовлены из дерева, ведь в местах, где ежевечерне обитает полчище пьяных и буйных мужчин, лучше не содержать ничего бьющегося, — а в таком состоянии командовать тяжело. Вот твои и огрызаются. Слабину твою учуяли. — Разумеется, одноногий был не прав, и даже близко к правде не стоял, но его жадная натра жаждала продать еще крепкого пойла, а для этого нужно было внушить этому пугающему громиле, что он и сам нуждается в избавлении от трезвости. Кроме того, продать и купить у «Одноного Рика» можно было не только вино, но и чужие секреты. — Стены здесь тонкие…       — А люди бесчестные. — Метнул гневный взгляд на трактирщика лорд Вейрнес, и без дополнения понимая, к чему тот клонит. Это было ожидаемо, более чем, в таких богом забытых местах люди готовы души выторговать взамен на бочонок с разбавленным вином. — Ну и почем нынче молчание? — Вал не стал выпытывать или выбивать, что именно известно старому калеке, было вполне достаточно лишь того, что тот решил воспользоваться своими незаконно добытыми знаниями. Мужчина злобно прищурился и скрестил руки на груди, пренебрежительно цокнув.       — Не много, но многое. — Загадочно отчеканил Рик, заставляя хранителя барьера пожалеть о том, что не вступает в открытые конфликты с убогими и неравными по возможностям. Деревянная нога застучала по доскам, с каждым шагом трактирщика, медленно удаляющегося в кладовую.       — Серебро? Медяки? — Предложил возможность рассчитаться и разойтись полюбовно лорд Вейрнес, слегка повысив голос, чтобы и в подсобном помещении его услышали. Опасно было оставлять нежелательного и столь алчного свидетеля, однако прежде чем рубить с плеча необходимо узнать, какова плата за молчание с его стороны. Все таки оставлять после себя уже третий труп как-то неправильно и невежливо. — Назови свою цену.       — Кто говорил о деньгах, сынок? — Из дверного проема высунулась пухлая, краснощекая голова трактирщика, а затем показалось целиком оставшееся тело. Рик небрежно почесал куцую седую бороду, и продолжил: — Я уже немолод, и мне хоть бы истратить уже накопленное… ну и наворованное, чего уж там. — Одноногий, продолжая шаркать деревянной палкой по полу, придвинул табуретку ближе к стойке и уселся напротив медленно звереющего от недосказанностей и блефа лорда Вейрнеса. Преимущество потерять ногу — уверенность в том, что какую бы гадость ты всю оставшуюся жизнь не говорил бы людям, бить тебя не будут, грешно. Калека, все-таки.       — Каковы твои требования? — Процедил сквозь зубы зеленоглазый, опустив руки и пряча сжатые до побеления костяшек кулаки за стойкой. Ему за это день хватило потрясений, трудностей и он всего лишь хотел быстро закончить дела и отправиться спать, если солнце к тому времени еще не встанет.       — Я не люблю сразу приступать к делу, ведь за долгие годы морских странствий, — Вал раздраженно закатил глаз, понимая, что легко он этим вечером точно не отделается, но поскольку продержаться еще надо, он нехотя, но спешно взял кувшин и наполнил стакан наполовину и продолжил внимать, — научился простой истине: если и нужно скоротать время, то только долгим разговором. А в море времени много, — Рик достал из-за стойки еще один чистый стакан, и щедро плеснул в него вина, буквально доверху, — истории кончаются, вот и приходится их разбавлять. — Он вскинул руку со стаканом, слегка проливая пару капель, и торжественно воскликнул: — За долгие истории!       — За их конец. — Не без недовольства проговорил Вал, и цокнувшись из вежливости, преподнес его к губам, но глотка не сделал. Торговаться лучше на трезвую голову и бывшему контрабандисту следовало бы это знать, вот только он жадно вылакал вино до самого дна и, небрежно вытерев рот рукой, налил себе еще столько же. Воин не знал, что больше его потрясало, что печень Рика все еще в рабочем состоянии, или что таверна не разорилась от попоек собственного хозяина.       — Тебе ведь доводилось убивать, мальчик? — Рик, чьи лукавые пшенично-карие глаза внезапно посерьёзнели, с какой-то ненаигранной тоской покручивал своим напитком, наблюдая как блики света пляшут по багрово-красной жидкости, что всегда помогала ему забыться и отстраниться от душевной боли, которую он прятал ото всех. Вал удивленно изогнул бровь не понимая, как один стакан из старого скупого пересмешника сделал великого страдальца, а потому с подозрением принюхался к напитку: вино, как вино. Неужто, слишком крепкое?       — Я меч держу с восьми лет. — Не без гордости, но с сомнительным беспокойством отозвался брюнет, не имея понятия или даже догадки, к чему клонит его собеседник и причем тут его боевые навыки, когда речь идет о плате за держания языка за зубами. — Конечно же доводилось, как иначе отражать атаки на стену? — На всякий случай уточнил молодой воин, малость введенный в ступор от того, что его называют «мальчиком». К нему так перестали обращаться, едва он догнал по росту своего отца, а случилось это едва ли не в четырнадцать. — И я не жалею ни об одной из смертей, которую принес в этот мир. — С нескрываемым хищным блеском, заявил Вал, прекрасно осознавая как жестоки и безжалостны его слова, вот только убитые им люди, все до единого, были такими же воинами и желали отправить его в подземное царство также пылко и жадно, как и он сам желал того им. — Это моя обязанность, убивать тварей, нацелившихся разрушить страну, в котором я родился и вырос. — Продолжил мысль лорд Вейрнес, подмечая, как опечаленно и тоскливо улыбается его собеседник после таких громких, но все же правдивых слов. Мужчина посчитал важным объяснить свою лютую жажду резать глотки без сожаления и угрызения совести. — Это смерть во благо.       — Ошибаешься, — нервно хохотнул Рик, делая большой глоток вина и немного морщась от его терпкости и горечи, — это смерть-ненависть, смерть-отмщение, смерть-на опережение… — Потратив едва лишь секунду на раздумья, он опустошил стакан залпом и громко опустил его на стойку. — А ты слышал о смерти-милосердии? — Серые глаза вытаращились на брюнета пытливо, пристально, от чего любому другому человеку сделалось бы зябко, неуютно.       — Не припоминаю, — всерьез заинтересовался Вал, усевшись по удобнее, от чего скамья под его грузным телом заскрипела, предупреждая не делать резких движений. Кажется, и без того красочный вечер перестает быть томным. И угораздило же его отряд задержаться именно в «Одноногом Рике», будто свет клином сошелся именно на этой прибрежной таверне! Вейрнес как чувствовал, что не стоит связываться с бывшими контрабандистами, ничего хорошего общение с ними не сулит. Кто ж знал, что плоды неверного решения ему придется пожинать в одиночку.       — Что ж… — Сероглазый беспардонно и бестактно, уже даже не пытаясь спаивать своего гостя, в очередной раз наполнил свой стакан, и Валу стало ясно: в эту ночь даром будет потрачен вовсе не один кубок вина, а разговор будет крайне беспокойным и долгим. — Ты мне кажешься достойным, человеком чести, — Рик невоспитанно отсербнул, вынуждая своими изречениями мужчину выискивать подвох и нечто сулящее пагубные последствия, — секреты хранить умеешь? — Колючий серый взгляд пронзил коршуна на сквозь, но тот и шелохнуться не думал, и уж тем более как-то выражать тень беспокойства и недоверия.       — Разумеется, причем бесплатно. — Потомок северян натянул самую фальшивую и победоносную усмешку, будто бы подталкивая собеседника на встречный шаг, пока тот еще в состоянии мыслить здраво и не валяется под стойкой в пьяном угаре.       — Я долго странствовал, торговал разной дрянью, ни на что не жаловался, — Вал вновь шумно вздохнул, пытаясь игнорировать тот факт, что у него совершенно нету времени на выслушивание лживых россказней всяких сомнительных персон, но увлекшийся собственной историей Рик словно не замечал реакции горе-слушателя. — Бывало прибуду в Калорфорн, под завязку набитый всячиной, стекляшками, там, камушками цветными, и выдаю это за ценнейшие породы. — В голосе контрабандиста прозвучала невыносимая радость, которую он давно придал забвению, как и все хорошее, что бывало в его насыщенной и не простой жизни. Он тосковал по этому времени. — Южане последнюю рубаху готовы были давать, а я и рад стараться. Зато домой возвращался с пустым трюмом, ну, не считая мешков с серебром. — Вал даже не заметил, как собеседник опустошил очередную порцию вина, лакая его до последней капли. — А на серебро накупал шелка и настоящие «камушки» и вез Нелле. — Грубый бас заметно дрогнул, что способствовало появлению напряжению в лице молодого лорда командующего. — Дочурка моя. — Рик поджал губы и громко шмыгнул носом. Видать, совсем уж расчувствовался от количество выпитого алкоголя. — Я ее один воспитываю, лет так с пяти. Сейчас-то ей пятнадцать… Будет…       Повисла неловкая пауза, ведь эта фраза никак не вязалась с образом вечного блудного пьяницы и грязного шутника, заправляющего этим заведением для сомнительного досуга. Вал не смел спрашивать, куда подевалась мать девушки, ведь видя скопившуюся соленую влагу над нижним веком трактирщика, можно было догадаться, что судьба ее трагична. Куда трагичнее судьба девчушки, лишившейся матери в столь юном возрасте и вынужденной наблюдать саморазрушение личности собственного отца. Хотя сейчас, видя как наизнанку выворачивается неуспокоенная, сломленная душа контрабандиста, с какой-то стороны стал понятен его мотив всем досаждать и вести себя как мерзавец. Да и если призадуматься, то не так уж Рик и плох. Настоящий Рик, который кроется за этим пересмешником и аморальным деятелем.       — Как-то я вернулся, не с пустыми руками. — Собравшись с мыслями, продолжил свою душераздирающую повесть одноногий. — Черный Гад меня повел поцапаться с одним выродком в порту. — Сухие кулаки хозяина таверны резко сжались, показывая искривленные возрастом пястно-фаланговые суставы. — Кто ж знал, что он из этих… черных колдунов. — О черных магах, Жрецах Смерти, ремесленниках проклятия каждый источник упоминал по-разному, включая бессчетные вариации имен нарицательных. Вал о них знал не слишком уж и много, лишь то, что они не такие, как остальные властители магии и могут лечить черную проказу. От незнания всяческих нюансов трудностей мужчина не испытывал, меньше знаешь — сон ладнее. — Он меня ножичком цапнул, как сейчас помню, в колено. — И тут командующего будто молнией прошибло: вот она, недостающая деталь мозаики, которая дополнила имеющуюся картину. Вот с чего разговор зашел об умении хранить секреты. Наверное, впервые эти стены услышат истинную причину, по которой Рик стал сварливым калекой. — Я-то думал, херня, царапина да и только. — Вал уже потерял счет того, сколько стаканов опустошил трактирщик во время своей исповеди. Он лишь покорно слушал, с каждым новым словом, ловя себя на мысли, что ни за что бы не подумал о таком тяжелом жизненном пути этого человека. — Вернулся домой, а нога моя смердела так, будто я заживо сгнивал. Чернющая, зловонная. — Рик скривился, вспоминая как гноились его раны, как экссудировала воспалительная жидкость, как медленно конечность покрывалась язвенным некрозом. — Нелла сразу смекнула, лекаря надо, а я дурак противился. Не доверяю я им. — Рик уныло склонил голову над столом, и зажал уши ладонями, пытаясь угомонить гул возникший от бешенных скитаний собственных же мыслей. — Неделю она меня пыталась лечить самостоятельно, травами, настойками, бинтами вязала, а потом все же уговорила лекаря. А этот лекарь… Вот! — Рик яростно и громко швырнул на стойку деревянную палку, кою открутил для демонстрации последствий своей несговорчивости. — Оттяпал, и все.       Сероглазый шмыгнул носом, не в силах больше сдерживать слезы, полные горечи и скорби. Настолько жутко было глядеть на то, как весельчака и пересмешника трясет от боли и переизбытка эмоций, что даже Вал не сумел оставаться стойким и каменным. Что ж, история действительно тронула его, задела за живое, и дело вовсе не в ее трагичности. Куда более поражало стремление Рика кому-то открыться, рассказать правду, невыносимую, нестерпимую, разрывающую сердце и плоть на ошметки. Поразительно, что тем, кому он решил довериться стал громадный лорд командующий, который сюда захаживает первый и последний раз, а значит у него есть особая причина посвятить его в свою священную тайну.       — А дочурка-то моя… До сих пор. — Сдавленно прохрипел трактирщик, и Вал понимающе опустил взгляд, догадываясь о чем Рик свидетельствовал упоминая о смерти-милосердии. — Я погубил ее… — Перешел на срывающийся шепот мужчина, зарываясь пальцами в волосы и сжима их с такой силой, будто намереваясь скальп с себя содрать. — Третий год она умирает, мучается. А я все смотрю, и ничего не могу поделать. — Из серых глаз ручьем хлынули горькие соленые слезы, удушающие, заставляющие тонуть в пучине опустошенности. — Лекари бессильны. — Навзрыд причитал он, но внезапно загорланил, окончательно теряя рассудок: — Целители! И те головой машут! Денег не берут — тут и так все ясно, говорят, недолго ей осталось! — Трактирщик, еще полчаса назад смеющийся и ворчащий, выглядел умалишенным, сломленным, разбитым. — А она живет! И каждый день страдает! — Рик разразился душераздирающими рыданиями, но его внешнее безумие не сравниться с тем, какая вакханалия творилась где-то глубоко в груди. Плоть воспаляется болезненно, гниет — невыносимо, но душа болит до такой степени, что хочется сломать себе каждую косточку, содрать с себя каждый клочок кожи, изрезать каждый сосуд и умереть в неистовых муках, но перестать чувствовать этот скрежет и удушье. В его расширенных от ужаса Вал увидел несчастного и обреченного человека, и, будь он проклят, это оправдывало каждую колкость, которую Рик высказывал постояльцам. — Каждый проклятый день я вынужден смотреть, как мой ребенок угасает! Как ей больно. Как она хнычет и просит меня покончить с этим… А у меня даже рука не поднимается на такое. — Трактирщик поднял на лорда Вейрнеса опустошённый взгляд, полный мольбы и крика о помощи, пропитанного самоненавистью и обвинением лишь себя самого. — Прошу. — Пылкое и полное сочувствие сердце командующего не могло не окликнуть на просьбу калеки, едва ли не умоляющего на коленях. Вал и думать позабыл, как изначально был замышлен этот разговор, и что его «услуга» по сути своей является той самой платой за молчание, но Рик поспешно напомнил об этом сам: Тебе ведь все равно нужно оставить ее следы, чтоб больше никто не искал…       — Дай мне пять минут. — Рука коршуна уверенно потянулась к нетронутому до этого момента стакана и резким взмахом преподнесла к губам, но на этот раз Вал осушил его досуха.