It's a Brand New World

      Подневольному заключённому даже не верилось, что после такой многообещающей и не на пустых словах основывающейся встрече ему предстоит вернуться в свою «будку», словно цепному псу. Однако, только-только вернувшись в место заточения, тотчас же подумал, что всё не настолько плохо, ибо могло быть многим хуже. Варианты хуже он придумывать не стал – с этим помог Кромбальт, причём ничего не придумывая:       – Начудачили бы вы двое в Со́рде – там бы всякого «добра» повидали! Даже под дулом пистолета не соглашусь работать в их поганых «контро́льках»!       Краш вопрошающе хмыкнул, удивляясь, как его порой понимают без слов. «Ну как-то же я обходился без слов, – подумал он про себя вдруг, – и ничего, все всё понимали… Ну… по крайней мере я был точно в этом уверен».       Он решил подтвердить слова Мелиссы относительно точек контролизации: да, это очередное разговорное название, и да, Кромбальт сказал почти слово в слово, рассказывая о том, что такое ТК.       – Я так понял, Сорд – это гиблое место?       – Ни разу там не бывал?       – Доводилось разок, – мрачновато прогудел Краш, малость сощурившись.       – На улицах-то чё творится! Нетрудно же представить, как там дела у них в «контрольках»?       Кромбальт хитро улыбнулся, зычно цокнув.       – О-о-о! – оживлённо воскликнул постовой. – Вот и мой спаситель – давай скорее, щас откинусь без жратвы.       В коридоре показалась коренастая, с вечно недовольной мордой овчарка Джефф.       – На́, – бесцветным голосом буркнул «доставщик», швырнув в сторону Кромбальта круглый свёрток.       – О да-а, детка!       – Сегодня ровно в пять визит важной шишки – кое-какой спец опер-следователь подвалит, так что хуйню свою всякую не жрать и про напитки забудь, а то сам знаешь, чё нам потом будет.       – Да-да, – протараторил Кромбальт, интенсивно закивав, с аппетитом внюхиваясь в сочный букет аромата выпечки, соусов, приправ и овощей.       Джефф утробно рыкнул, ощерился и, томно выдохнув, видя, насколько «внимательно» выслушал его напарник, подтянул брюки и быстро ушёл.       На время Кромбальт готов был забыть обо всём на свете, даже об увлекательных беседах с заключённым, наслаждаясь сочностью и многослойностью гамбургера, в нетерпении шебарша заблестевшей на свету фольгой.       «Каким бы супер прогрессивным ни была вся эта Неония, есть на свете вещи, которые никуда никогда не уйдут: еда, выпивка, азартные игры, бары, кафе, дорогие машины, ювелирщина, прогулки в парке и-и-и… – вдруг поймал себя Краш на внезапной мысли, – общество обольстительных женщин».       Он странно улыбнулся своей мысли, пользуясь случаем (овчарка получила от другой овчарки команду «фас!», без памяти поедая незамысловатое, завоевавшее популярность ещё в земном мире чудо кулинарии фаст-фуда).       – Ну вот, – бубня с едой во рту, вернулся Кромбальт к разговору, – Сорд мало сказать, что просто гиблое место – исчадие ада! Там нужно быть готовым вообще ко всему и головой вертеть во все стороны: и уголовники, и наркодилеры, и тебе там даже наёмные убийцы, щипачи, киллеры, «чистильщики», «ви́рсы». Я как всего этого наслышался – твою же ма-а-ать, сколько, думаю, вас там! Кишмя кишит!       – А в са́мом пекле тебе там доводилось быть?       Краш более не заморачивался соблюдением формального тона в общении с довольно добродушным и общительным офицером.       – Только по выводам и переадресациям.       – А это что такое – переадресация? И кто такие эти… – пытался повторить Краш, – «чистильщики» и «вирсы»?       – Переадресация – когда оперативники и весь штат, числящийся за «контролькой» одного кварца, заступают на службу в «контрольку» другого кварца – ну, тут всё и так понятно, я думаю. Если тебя на постоянку переводят – это уже перераспределение, или переопределение – и так, и сяк называют. Вот так. А «чистильщики», «вирсы» – это убийцы такие, отличаются методиками, тактиками и способами убийств.       – Именно из Сорда?       – Прямиком оттуда, – уверенно кивнул Кромбальт. – Вся нечисть, касающаяся убийств, вооружённых ограблений и подстав – всё из этой выгребной ямы, даже не сомневайся.       – Жуть, – поморщился Краш.       – «Чистильщики» потому и получили такое прозвище, что действую сообща, массово осуществляя нападения, будь то грабёж, взлом, покушение на особо важных и видных шишек и всё-всё-всё-всё такое, – чуть ли не задыхаясь, повторял Кромбальт с вываливающимися из пасти частичками еды.       – Это плотные и серьёзно подготовленные группировки, которые не боятся огласки и плевали с высокой колокольни на конспирацию и прикрытие, хотя это и не значит, что они тупо рубят напролом, не: всё спланируют, подготовятся, экипируются для предстоящей операции – и всё, сметающий всё на своём пути смерч закрутился-завертелся! Это те ребята, которые способны сорвать большой куш и нанести немалый вред государственному имуществу, особенно если дело касается забубённых терактов. Вот так и прозвали их – сметают всё под чисту́ю!       Краш во все глаза смотрел на Кромбальта. Что уж в нём для него точно есть, так это настоящий дар увлекающего своих слушателей рассказчика.       – «Вирсы» же – это хитровыдолбанные уроды, реже всего – смертники, чаще всего – те, кто, как о них говорят, «на препаратах».       – То есть вирусные – на́рики? – озвучил свою догадку Краш.       – Не знаю насчёт употребляют ли они сами. Тут суть в том, что эти уроды наносят удар исподтишка, незаметно, очень-очень часто пользуясь преимуществом толпы. Когда лет двенадцать назад начали без остановки регистрировать случаи их нападений, весь госаппарат за голову взялся – и в Сорде напрочь отменили проведение любых мероприятий с массовым скоплением единиц. Кучность, толпа – это мёд для пчёл, и они, как пчёлы, жалят насмерть, орудуя отравой в толпе. Они работают тихо и методично: нашёл мишень, сблизился с ней и незаметным образом ввёл дозу ядовитого препарата.       – Ну и мерзость, – ещё больше сощурился Краш с кислым выражением морды.       – Этих упырей больше всего ненавидят, в том числе и потому, что местные – все жители Сорда – не могут ничего нормально отпраздновать и кучно собраться в одном месте, поэтому приходится ходить по соседним кварцам. Они особенно опасные из-за того, что распространяют всякую заразную пакость, а это может вылиться в развитие патологий у многих из числа жителей – вдогонку берём в учёт непереносимости, осложнения, аллергии, особенно говоря про наследственность, – а то и вовсе, по прогнозам и статистике тех лет, в реальный геноцид! Ещё нам не хватало вернуться к красной книге!       Несколько секунд неопределённой тишины: Кромбальт доедал лакомство, запивая мятным чаем. Краш растерялся, не зная, что ещё спросить, а точнее говоря, сколько – его не покидало предчувствие, что офицера вот-вот выдернут с места в самый неподходящий момент.       – Сколько вообще этих самых… кварцев? – не сразу вспомнил он нужное слово для вопроса.       – Тут для новенького, как ты, всё просто – шесть: Фудинг, Сорд, Бласто́дий, Уи́чер, Луна́рий и Синхра́за. Хоть каждый кварц не отличается большим территориальным охватом, тем не менее в их сочетании получается ну нехиленько так километров протяжённости! Я в цифры не вдаюсь, даже примерные, просто знаю – много. Чтобы ориентироваться в каждом, в Секторе надо прожить минимум лет тринадцать-пятнадцать, – прикидывал цифру Кромбальт, зажмурив правый глаз.       Два озвученных названия из четырёх уже ему знакомы, – и это всё равно не помогло ему обрести хотя бы даже частичное, отдалённое представление о территориальной структуре Сектора.       – А уж тут мне тебе придётся рассказывать, и рассказывать, молотя языком день за днём, – посмеялся Кромбальт, вытирая губы и рот салфетками.       – Ладно, уже есть, над чем подумать. А что за Кральс, про который ты говорил? Я думал, это тоже кварц.       – Простым языком – район кварца.       – Ну удиви меня, что и районы у вас не районами называются, – Краш широко улыбнулся.       – Не заморачивайся – район, и всё. Вообще, от большего к меньшему всё это идёт так: – принялся разъяснять Кромбальт, схематично жестикулируя для лучше восприятия, – Зоосектор, он делится на шесть кварцев, ну а кварцы уже делятся на стра́кты (мудрёно их назвали рудиментами – но так редко кто их называет, слишком уж по-научному); помимо страктов также встречаются редкие элементы – блоки. Да, в гостях у Фолина мы побывали именно там, – увидел он оживившийся взгляд Краша.       По сути же дела, вы с кролем попались в Бласто́дии – бурно и постоянно развивающийся в плане техники кварц. Там до кучи исследовательских центров и автосервисов, боксов и всего-всего такого. Рай для всех с техническим образованием и желанием повозиться с железом. Найти себе профессию и развиваться в ней вверх по карьерной лестнице в Бластодии труда не составит. Ну да ладно, не в ту степь ушли. Вот, а блоки – это территория с ограниченным доступом; предназначается для различных целей. Мы с твоей обворожительной подругой, – подобострастно улыбнулся офицер, – ездили в соседний кварц Фудинг. Тот блок является жилым, и зовётся он Элитным. Это самый представительный из блоков – там проживают большие ранги и светлые головы всего этого Зоосектора! Ну, тут и по названию блока понятно. Продолжать рассказывать про блоки?       – Фух, – вяло протянул Краш, – наверное, пока достаточно. Я уже понял, что минимум тринадцать лет тут надо прожить, чтобы всё это понять.       Офицер довольно улыбнулся, гордо подняв голову, и кивнул мысли, которую он сам же и озвучил.       – Я только надеюсь, что районов везде по два-три максимум.       – Только не в Лунарии – там ты в первый же день потеряешься и забудешь, как себя самого звать.       – И сколько же их там?       – Двенадцать, – резко, как удар судейского молотка, прозвучала цифра из уст офицера. – Пять из них едва ли можно назвать небольшими. Называть их?       – М-м-можно без деталей, – замялся Краш, всё более явственнее ощущая прилив информационного перенасыщения.       «Вот Кортекс и создал своё будущее, – впечатлённый географией Зоосектора, раздумывал Краш, когда офицера в очередной раз «дёрнули» по рабочему моменту. – Он всегда был властолюбивым собственником: всё должно принадлежать ему, всё должно подчиняться ему, и всё должно слушаться – кого? – правильно – его, его и только его. А самая мания – в том, чтобы всюду было его имя! Буква «N» – в каждой бочке затычка. Н – новатор. Изобретатель, повелитель… которого никогда ни во что не ставили. И вот, пожалуйста, чем теперь это чревато: он установил свои порядки, подчинив целую галактику… часть галактики… Или планеты? Что это вообще такое – я так и понял.       Хотя по Тайни и не скажешь, ведь у него всё есть. Но я уверен, это случай один на миллион, а значит остальные… Со своими тёмными уголками жизни».       Так подневольный заключённый с двумя именами – одно для «старых добрых знакомых», другое – для «новой жизни» – остался на съедение своим глубочайшим мыслям… К одной из них он в который раз возвращается: он ни на шаг не сблизился к правде в поисках сестры. Но на сей раз он смог себе это объяснить невозможностью резко всё бросить и необдуманно ринуться в отчаянные искания: для чего, чтобы забрести в какой-нибудь Луна́рий и навсегда там остаться, как, действительно, на Луне в космической невесомости двенадцати районов?       Прежде чем вообще начинать действовать самостоятельно, ему важно заручиться поддержкой адвоката Фолина. Тот дважды наносил визит в ТК, в которой Краш отбывал временное заключение; заключённый же успел воспитать в себе выдержку, отбив у себя желание жаловаться филину на уголовный закон, при котором практически никак не выбраться на волю, делясь тем самым своими мыслями и тем, что гнетёт – словом, о наболевшем. Краш не сомневался, у больших ролей и должностей ещё больше хлопот и забот: много где приходится успевать, держать множество ситуаций под контролем и вообще изо дня в день жить в режиме многозадачности. Однако, профессионализм Фолина не сквозил ни единым подобием суеты или чувством неуверенности, проявлением сомнений в своих действиях. Лишь с годами приходит самый какой не на есть неподдельный опыт и знание своего ремесла, в котором адвокат собаку успел съесть.       Краш хитровато присмотрелся к окружению со своего угла обзора, чуть вдумавшись в двойственность значения этого устойчивого выражения: Собаку… съесть.       Первый его визит не был столь информативным, оказавшись, в сущности, уточняющим и направляющим: с наисуровейшим видом и грузным голосом, адвокат обстоятельно, но без терминологического изобилия принялся вводить Краша в нужные подробности, в этой связи непринуждённо и без претенциозности формализма стребовав пару новых подробностей дела, которые Крашу новыми и не казались: что могло быть нового в промежутке между склоками с Хайти и случившейся по итогу стычке?       Обе встречи проходили в помещении для визитёров – специально отводимая в каждой ТК комната с относительно небольшой квадратурой, обязательно с прозрачными и прослушиваемыми стенами для исключения любых злых умыслов конспирологически-террористического толка: без передачек, тайных посланий, шифров и любых хитростей с намерением пустить пыль в глаза штату сотрудников, что в принципе отбивает всякий интерес у встречающихся испытывать судьбу, а у визитёров – содействовать побегу заключённых.       Но едва ли Фолин мог бы оказаться недобросовестным злостным правонарушителем, ставящим под удар свою репутацию и все нажитые долгими годами и стараниями блага.       У Краша гора с плеч спала по оглашению судебного заключения, которое – чего он почему-то ждал с необъяснимой для себя уверенностью – сложится не в его пользу. Но чествовать победу оппоненту не пришлось, даже если Краш в нерешительности уступал по весу на чаше судебных весов: пострадавший в однозначном порядке признан виновной единицей не столько из-за акта нападения, сколько из-за мотивов, которыми был движим, равно как и из-за цели, которую преследовал своим деструктивным поведением. Услышав для себя массу высокопрофессиональных выражений и изысков судебного толка, Краш немо возликовал, заискрившись от удовольствия и отрады за то, что его не оставили на съедение хищнику с растопыренными ушами.       Впервые за долгое время на его лице нашла своё отражение искренне детская, солнечная улыбка, а не хитрая, смазливая, чуточку и местами самодовольная, либо затаившаяся и тёмная (именно такие он чаще стал практиковать, замечая за другими, а потому считать нормой, чем-то самим собой разумеющимся, должным).       Однако, к привычному темпу жизни ему предстояло вернуться лишь спустя три дня с момента так называемой «интеграционной реабилитации», по-простому говоря – выход на свободу, которой Краш станет особенно дорожить в свете того факта, что в течение полутора месяцев с момента «реабилитации» за ним устанавливается надзор с обязательной явкой в любую ТК на еженедельной основе, чтобы отмечаться на наличие рецидивов преступной и противозаконной деятельности. «Ну и порядки тут – довольно строго: попался разок на крючок – и подсекают тебя до последнего! Шкуру содрать готовы», – проявил Краш наблюдательность.       

***

      – Ну так чё, чё, сломал челюсть чмошнику этому? – горланила Виллаида, в нетерпении.        В первый день выхода нашумевшего лихого бандикута, кажется, весь коллектив «Зузиллы» с нетерпением дожидался возвращения кого-то из двух – смотря кто одержит верх в «до» и «после судебном» поединке.       – Да сдался он мне, – с видом заправского закопёрщика улыбнулся Краш. – Сам с кулаками полез, бездарь!       Виллаида грузно протянула, ожидав менее обезнадёживающего ответа.       На обеде присутствовали все, кроме Борка и Джерреси. Второй обещался «через пару минут» явиться, хотя от заявленного прошло почти полчаса обеденного времени. Поэтому ловцами горячих новинок местного приготовления стали акула Вилли с замашками пираньи и спокойный, несколько даже инертный и размеренно повествующий Жюлье.       – Это вообще похоже на него – вспылить на пустом месте и кинуться с кулаками?       – Рамсы́ по хуйне – это всегда он, в самых первых рядах, – жёстким тоном произнесла Виллаида, энергично встряхнув головой.       Краш мельком обратил внимание на любопытствующий взгляд тайком со стороны пуделя, резко сменившего усталый взгляд на оживлённый и заинтересованный в каждом телодвижении единственной из рабочего коллектива особы «на грани женственности».       – Но так просто взорваться – это явно не он, – прибавил пудель, слегка кивнув своим словам. – Сам не понимаю, что́ на него нашло.       У Краша чуть само собой не вырвалось «Фолин точно так же сказал» (он уже знает тактику действий, в которой все тузы разом показывать не стоит).       – Это уже не моё дело, зачем Хайти кинулся рамси́ть, – сошёл Краш на родной в здешних местах диалект. – Чего хотел, то и получил.       – Точно! – сжала пальцы в кулак девушка и по-мужицки хмыкнула.       Последовал быстрый удар кулаком по столу. Краш от неожиданности моргнул.       – Этим только и живёт, гнида, – зло произнесла Виллаида, неприязненно щурясь. – Хотя я сейчас тоже не одупля́ю: как дебил не догнал, что действовать вот так в лоб – ебланство полное?       – Больше на срыв похоже, – заключил Жюлье. – Не стерпел, что новичок им так помыкает и за хер собачий считает.       Жулье демонстрировал абсолютно непоколебимую толерантность, в обыкновеннейшей манере говоря «о собачьем». Не распознав однозначно реакцию Вилли, Краш прицельно всмотрелся в Жюлье.       – Ладно, это уже и не особо интересно, – вяло промямлил пудель, отпив апельсиновый сок и чавкнув пресловутым для него на вкус и вид бутербродом. – Главное, ты ему показал, где… раком зимуют.       Вилли ощерилась и неотёсанно хохотнула, вновь замотав головой: причёска то и дело ложилась неровно, поэтому она тут же принялась наводить марафет, распустив все резинки и во всех смыслах на скорую руку стала заплетаться по новой. Уже во второй раз Краш отметил про себя ещё больше прежнего оживившийся взгляд Жюлье. Потупившийся в стол взгляд девушки крепкого телосложения позволил тайному зрителю глядеть на неё невозбранно, а не с украдкой. Однако, когда тишина начала резать её вострый слух, она резко подняла взгляд, не поняв, почему оба смолкли.       – Это ему давно пора: на жопу ищет приключения – там, глядишь, и пропесочат меж булок по самое небалу́йся.       – Ну-у-у, – неуверенно протянул пудель.       Вилли уловила в протяжности его голоса некоторую форму несогласия с резкостью сделанного заявления.       – Да, я его никогда не переваривала. Хуже этого блохастого драного кролика из вас тут нет никого! Хоть как пытайтесь изъебнуться, но говни́стее него стать не получится.       – Я ещё пока сидел, – подал голос Краш, – он и в камере буянил. Думаю, если он попадёт под уголовку, то, может, меж булок и прилетит…       Вилли блеснула тенью кровожадной улыбки, утробно рыкнув.       – По крайней мере по делу будет, – важно добавила она. – Хуй с этим. Ему чо, уголовка светит?       – Раз из суда Хайти вышел со спущенными штанами, более чем похоже, что он на дознании и уже – на продлённом заключении. Но нет, такое плёвое дело не может обернуться для него тюрягой никак: даже если и зайдёт дело затолкать его в камеру вперёд ногами, у него смягчающее обстоятельство.       – После операции, – с уже наловчившейся наблюдательностью заметил Краш.       – Так точно, – ответил Жюлье. – Но и тебе несладко пришлось, приятель - свалилось на голову: теперь полтора месяца подотчётности для этих пси́вых ищеек. Но со временем привыкнешь, ерунда, а потом забудешь, как про страшный сон, осознав, что вышел в крайний день отметки.       – Да уже не впервой, когда за мной пристально следят.       Краш угостился оставшимся бутербродом Жюлье: у того кусок в горло не лез, раз он как-то научил себя объедаться двумя кусками хлеба, спрессовывающие слой овощей и зелени, ощущая себя как после налёта на шведский стол, ликвидируемый с жадностью саранчи.       А после выйти по лестнице на верх, что называется на поверхность, и продолжить трудовые будни, ближе к завершению которых именно Краша ожидает внезапный сюрприз с возвращением на место преступления, – но уже не в качестве участника потасовки, а званого гостя.       Хмуро-зелёное небо кисловатых тонов блекло напитывалось вечерней зарёй; бордовый в небосводе едва был заметен глазу: токсичные цвета брали верх над разнообразием цветовых оттенков вечернего зарева, обращая в унылое и дряблое полотно. Но отчего-то Краша видимость угрюмящихся над его головой цветовых «аномалий» не вгоняла в тоску, что залетает без стука и не уходит даже с применением к ней безжалостной силы.       Возвращаясь со склада, Краш завидел вальяжно, с грацией и деловитой важностью неспешно подъехавший к гаражным воротам двухдверный седан с жёсткой монолитной крышей. Остановившись, двигатель утробно прорычал и, испустив долю выхлопного дыма, точно раскуривая дорогую кубинскую сигару фирменного изготовления, выпустил из глубин глушителя лёгкую волну вибрации – кажется, настолько ощутимую, что её можно было различить даже на слух. А с виду ничего обычного и специфического, если бы это не был вычурный, с изящностью блеска завидной черноты и ровности нанесённого слоя краски автомобиля – настоящей гончей давно минувших лет изготовления!       На восторженный возглас и раззадоренный тон Джерреси сошлись все из рабочего коллектива «Зузиллы». Краш прошёл через гараж, аккуратно минуя до отказа заставленные эстакады, огибая ящики с инструментами, аппараты для проведения развала-схождения и балансировщики, встретив по одёжки достойного обладателя не менее достойного и дорогостоящего автомобиля – гораздо большего для своего владельца, чем только лишь средство передвижения.       Гепард без умолку забалтывал своего собеседника – широкоплечего, при этом долговязого, безупречно стройного, подтянутого и представительно улыбающегося дятла, до придирчивой элегатности уложивший каждый лоскуток своего пышущего огнём самой птицы Феникса хохолка. Ярко-красный бросался издалека, а при более близком взгляде можно разглядеть иссиня-чёрные «законцовки» и уголки перьев. Внимательно слушая, по всей видимости, своего лучшего из лучших друзей всех времён и народов, краснопёрый гость с лёгкой хитрецой улыбался, заслушиваясь байками и россказнями сочинителя и импровизатора на все руки по имени Джерреси.       – Ну ничего себе агрератик ты сюда к нам прикатил! – энергично прибавил Джерреси, дважды покивав. – «Mercury Cougar»?       – XR-7, четвёртое поколение, – бархатно прошелестел компаньон, прибывший будто бы прямиком из семидесятых годов.       – И когда эт ты успел на такую игрушку забашлять?       – Да давно, – просто ответил элегантный дятел. – Я его просто не вытаскивал для обкатки. А вот недавно спохватился и понял, что мне прямая дорога к моему асу Джеру.       Ас сиял не только улыбкой, но и, судя по всему, всем своим самодовольным видом – что ему, именно ему выдастся величайший шанс опутать своими чарами авторемонтника такое чудо техники минувших столетий.       Дятел же непринуждённо отвлёкся, словно и не встречался с Джерреси:        – Buenos días, Princesa! – жизнерадостно и громко поприветствовал он Виллаиду неожиданно звонким и энергично резонирующим басистым тоном, уверенно произнеся каждое слово на испанском.       – Ну привет тебе, пижон ты краснющий! – «взаимной вежливостью» ответила Виллаида, отпнув мешавшееся колесо с тёмно-чёрной начищенной резиной и безупречным, ещё неизношенным узором протектора.       – ¡Oh, gracias! – остался дятел всё на той же ноте, с которой обратил ей своё приветственное слово.       Она хмыкнула, дёрнув левым плечом, и поспешила удалиться из поля их видимости, не видя никакого интереса слушать их разговор, а уж тем более мелькать на глазах у только прибывшего фанфарона: рыжеватая шелковистая рубашка с длинным тонким рукавом и видимым контуром вшитых манжет для причудливости и вычурности дизайна, две расстёгнутые верхние пуговицы, бежевые с оттенками кремового чуть ушитые брюки в редкую тонкую чёрную полоску, в своём сочетании складывающиеся в причудливо рябящий узор, отдалённо создавая ощущения анимированной картинки, если смотреть на всю его разодетую фигуру в движении.       Гость лёгким движением извлёк из небольшого нагрудного кармана выглядывающую подзорной трубой белоснежную сигарету, обойдясь без какого-либо источника огня: взявшись за кончик пернатыми указательным и большим пальцами, он быстро поднёс противоположный конец сигареты к хохолку, подержав считанные секунды у виска, после чего поднёс к клюву и уже раскурил. Обычный для дятла метод прикуривания был чужд и неузнаваем для Краша, который так и не понял, каким образом возник дым из сигареты без какого-либо поджигания. Зоркость и чёткость зрения ясно помогли ему разглядеть, как область хохолка, к которой дятел поднёс сигарету, заметно покраснела, а более того, просияла металлическим отблеском в точности как корпус его тёмного чужестранного «скакуна».       – Если даже и сигу́ стрельнут, огня не получат – у тебя ж типа нет ничего с собой, чтоб зажечь, – смеялся Джерреси, подавшись спиной чуть назад, прогнувшись для разминки, после чего живенько, невысоко запрыгал на месте.       Вальяжным жестом собеседник сделал затяжку и молчаливо пожал плечами, приятно закрыв глаза.       Перестав более высматривать чудну́ю пару из-за угла въезда одного из авторемонтных боксов, Краш уверенным шагом объявился из-за «закулисья» и сразу же обозначился.       – О, рыжик показался! Шо, на раритет поглазеть припёрся?       – К нам такие ещё не приезжали, – поделился впечатлением Краш, малость рассеяно глядя куда-то в просвет между ними.       – При тебе – да, таких породистых скакунов ещё не было, – хвастливо заметил гепард.       Дятел же не без любопытства рассматривал Краша. Поначалу он разделял внутреннее недоверие Виллаиды и был с этим состоянием солидарен глубоко в своих мыслях: не столь богато и представительно одетый, гость обладал своим уникальным вкусом и взглядом на мир, выглядя чрезвычайно необычно, а прежде всего – пёстро, цветасто и сочно, словно бы сошедши со страниц глянцевых журналов. А эта малость опущенная голова как жест не внушал доверия: перед ним мафиози, а лучше даже подумать предводитель преступной группировки тех самых «чистильщиков» или «ви́рсов», про которых рассказывал ему Кромбальт.        – Это наш новенький, – тараторил Джерраси, взмахом руки попросив гостя угоститься самому, докурив оставшееся. – Успел начудить, ещё и в твоей же кафэ́хе!       – А-а-а, – протянул дятел, распахнув свой клюв и испустив из ноздрей негустой остаток сигаретного дыма, – точно-точно! Я-то стою думаю… Ну что ж, знакомству рад. Алекса́ндрэ Фиско́нтни, – плавно произнеся своё имя, представился он наконец, рассеяв дым неведения, который всё стоял и раскуривал, с образцовой плавностью движения кивнув головой.       Вблизи Александрэ безостановочными волнами нахлёстывал своих собеседников неописуемым магнетизмом шарма, деликатности, вежливых манер, плавности взгляда, движений рук, таза и головы, а ещё – этим наполированным до паркетного плеска клювом, отчего впечатление того, что смотришь в собственное отражение в паркете, как в зеркале, только усиливалось.       – А вы Краух Бандикрус, уже знаю, знаю, – тише и тише произносил он каждое слово «в нос».       – Честно говоря, неудобно, что так вышло… Вы, оказывается, и есть владелец «Пьяно́ты».       – О не, не, не надо, уважаемый, – почтенно протянул гласные Александрэ, заулыбавшись уже одними только глазами, «утопая» Краша в белизне своих зубов, чистейших, как берег у лазурного моря, наполненный многообразием коралловых рифов, вот-вот готовый повеять морской свежестью тропического бриза.       – Компенсацию с него возьми!       Джерраси навёл ненужную в такой момент суету, но при этом в разговоре не участвовал, от и до разглядывая тёмную гончую своего наверняка давнего знакомого.       – Джер, дружище, загонишь сразу на эстакаду? Я там поговорил с толковыми ребятами: либо по наконечникам, либо по движку что-то. Если всё быстренько обстряпаете, на внеплановую премию для всех вас не поскуплюсь.       Александрэ резким и ловким движением отправил в полёт связку в серебряном кольце, состоящую из ключа зажигания и автомобильного брелка. Гепард моментально среагировал, выловил почётный приз.       – Момент, ща всё будет! Уверен, тебе херню всякую нажужжали! Я-то своё дело знаю.       Пафоса и мощи звучания в работе двигателя не наблюдалось, но что-то гипнотизировало, манило и успокаивало в его мерном урчании, как бы дающим понять, что и сам седан – не бездумный зверь, исполняющий волю того, кто у руля. Автомобиль с нравом, характером и подчёркнутой индивидуальностью, некичливым богатством не напоказ, но при этом одарённый прикосновением роскоши и элегантности. Под стать такому неординарному владельцу и обладателю грациозному имени – Александрэ Фисконтни.       Он направился в сторону Краша. Тот в раздумьях сделал пару невнятных шагов вперёд.       – На самом деле неудобно должно быть не вам, а мне: сразу надо было углядеть, что что-то идёт не так. Кролик не раз там бывал и ни разу так себя не вёл. А теперь что-то на него нашло. Думаю, все работающие здесь сломали голову, почему он так решил с вами поступить.       Александрэ высоко поднял голову в небо, а затем быстро вернул Крашу взгляд-молнию своих серовато-сизых глаз, отсвечивающих приятным едва-едва уловимым перламутром диковинной и неповторимой редкости.       Стоя ровно и прямо, как по струнке, сама галантность дятел быстро, но без видимой суеты продефилировал в сторону своего автомобиля.       – Приглашаю вас в своё заведение… Вновь, – призадумавшись, приостановился вдруг он, вполоборота глядя на званого гостя. – Хочу загладить ту дурноту, которую учудил ваш злопыхатель. И-и-и… не хочу терять в ваших глазах репутацию заведения – оно ведь уютное, а не похабное и развратное. В крайний рабочий день, по пути с работы – заглядывайте. Буду с нетерпением ждать вас, Краух. Здорово всё-таки, что всё так совпало!       Живо закончил свою мысль Александрэ, подмигнул и тут же ускорил шаг, полностью от него отвернувшись.       

***

      Пятничным вечером Краш утомлённым, но частым шагом вёл себя навстречу званой встрече. Улицы Кральса окутало неимоверно суматошное движение и толкотня. От массовости движения и свиста то и дело сновавших взад-вперёд автомобилей в погоне за временем в его голове поселился странный сплошной звон, как если бы он постепенно лишался возможности различать звуки из-за того, что они сливались в взбалмошную какофонию городского трафика.       Его вновь, как и в первую встречу, позабавил логотип в виде пухленького енота с расцветкой панды, довольно завалившегося на спину, приятно зажмурив глаза в окружении настоек и пивных кружек, которого обрамлял ореол, составленный из солода, обвивавшего стволы бамбуков и тростников. Живое освещение то плавно и мерно, то интенсивно мерцающих огоньков змеящейся вдоль рамы стекла гирлянды уже чисто визуально расслаблял, настраивая на волну расслабления и отдых, что особенно ощущается после очередного рабочего дня, а ещё особеннее – когда их череда кажется нескончаемой и непрерываемой.       Но все беспокойные и суетливые, как городское движение, мысли скоро начали покидать его в момент, когда он пересёк порог заведения, интерьерное решение и отделка которого как бы погружали умом и телом в создаваемую обстановку, норовя утопить, но не загубить пришедшего, ибо это погружение не утягивало на самое дно: здесь всегда светло и уютно, и свет слегка приглушён, всецело воссоздавая впечатление домашнего уюта и тепла, в том числе благодаря изумительной звукоизоляции, на которую Краш не обратил внимания по первому визиту.       Уже за стойкой он увидал пригласившего его Александрэ. Теперь гость он – у него. Об этом Краш сразу же хотел узнать поподробнее. При этом уже со входа, только объявившись в зале, он выловил пару юрких, пронзительных взглядов в свою сторону, списывая их на впечатление окружающих от знакомства с самим владельцем заведения, который энергичным жестом поприветствовал своего званого гостя, замахав рукой – и каждый взмах всё оживлённее предыдущего, зазывая Краша с нетерпением, чтобы провести вечер на славу.       И вновь, как баловня судьбы, Краша встречают с шиком и блеском: «до отказа» накрытым гастрономическим изобилием небольшим круглым столом с фигурными серебрящимися подставками в виде бамбуковых стальных ножек, за который он тут же его и пригласил – как тут же закружило несколько официантов, быстро, аккуратно и с профессиональной выправкой разносившие напитки по простору довольно широкого зала.       Краш уже начал подозревать происки Тайни – в хорошем, разумеется, смысле, – но всё же не был уверен, что он как-то мог приложиться к организации такого по-настоящему торжественного вечера. Александрэ на сей раз по случаю приоделся заметно казуальным образом, хоть и под стать обстановке и месту, цвет брюк сменив на чёрный, а верх преобразив рубашкой снежной белизны и свежести, контрастирующей на фоне чёрного.       Такой же вежливый, чуткий и проницательный, Александрэ максимально изящными и несуетливыми движениями осуществил все заключительные штрихи, приготовляясь к вечернему застолью.       – Редко позволяю себе стать посетителем своего же заведения, – звонко обратил он «в воздух» ретивую мысль.       Он тут же налил в бокал шампанское, по-кошачьи заурчавшее, игристо шипя, и заискрившее на свету, когда он торжественно поднял вверх свой освещённый Грааль, сопроводив первым же тостом:       – Всем желаю приятно провести вечер! ¡Relájense y revivan, mis queridos amigos!       Как единый организм, без исключения каждый с задором и искрами во взгляде устремили вверх стаканы, кружки и бокалы, прибавляя свои слова пожеланий и благодарности.       И внезапно, с этого исполненного красок и доброжелательности угла обзора, Зоосектор перестал для Краша смердеть опасностью, неприязнью и недоверием, нависая тем Дамокловым мечом, который узрел над головой бандикута Фолин. Наоборот, все мечи – в ножнах, послушно и по-приятельски сложены, а на лицах – лучезарность улыбок и ясный свет наихорошейшего настроения на день.       – Фух, уж думал про меня начнёте ещё рассказывать, – тихо произнёс Краш, чудь подождав, пока в сторону их стола перестанут смотреть.       – Да зачем уж мне так поступать? – жизнерадостно тянул гласные Александрэ, задорно и звонко смеясь. – Это моя личная инициатива, а вместе с тем и желание познакомиться… скажем так, напрямик, в ускоренном темпе. Знаете, я ни в каком виде не приемлю рукоприкладства, ничего уже не говоря насилии и расправах. Никто бы сейчас и представить не смог, что ещё три с половиной года назад это подававшее скудные надежды заведение даст всходы, ведь его обходили стороной, с опаской переглядываясь или же злословя, порывисто чертыхаясь. Но сквозь гнёт невзгод и напасти, я вылез из хищной прожорливой пасти навстречу успеху и судьбе.       Александрэ чуть ли не принялся декламировать.       – Вы настолько… – Краш вновь замедлился в мысли, подбирая слова с непривычки от формата общения и манер собеседника, – переживали по моему случаю?       – Места себе не находил! Да, без треволнений никак, однако ещё ни один из пострадавших не отказал мне в моём радушии пригласить на званое и цивильное застолье со мной. Конечно же, если пьянчуги в одинаковой степени виноваты, набедокурив от души бездушно, им никакие щедроты, разумеется, не полагаются, – с важным видом отчеканил Александрэ, демонстрируя актёрский талант: выпрямился, сложил руки друг на друга и с серьёзным взглядом мотнул головой, после чего вернул лицу свежинку улыбчивости и жизнерадостности, чуть приоткрыв клюв.       – Это ваш особенный подход?       – Во многом помог мне завоевать репутацию благонадёжного и милого заведения, где себе место найдёт каждый без ис-клю-че-ни-я!       Громко произнеся, Александрэ разразился грудным смехом, вновь поднимая бокал, но уже не вставая с места, мельком глядя на окружающих, проведя беглым взглядом.       – Предлагаю сразу на «ты», – вошёл во вкус и жар общения испанец.       – Я уж тоже… подумывал… п… предложить.       – ¡Sí, sí, ya lo he pillado! – контратаковал он неуверенность выговариваемых Крашем слов кавалькадой слов из родного языка, что звучало как начало какого-то торжественного собрания, не иначе как самой корриды!       Впрочем, бандикуту уже довелось примерить на себе роль красной тряпки для быка – в этом самом месте.       – А теперь забываем обо мне до тех самых пор, пока ты о себе всё-всё не расскажешь.       – Интересное условие, – ухмыльнулся Краш, метнув взгляд исподлобья.       – Я тот ещё выдумщик! Причём горазд прямо на ходу. Итак, я внимательно слушаю.       За горячими блюдами и аппетитнейшей выпечкой Краш не утерял ясность и здравие ума, так же аккуратно подбирая слова, не забывая про наставления Дингодайла, как если бы сидел сбоку от него и с хищной улыбкой внимательно слушал его. Он старался без подробностей рассказать, кто был и есть в его глазах господин Тайни: прежде всего, без формальностей и «господства» – его лучший и надежнейший компаньон на все времена, среди всех планет и галактик.       – ¡Tan magnífico! – изумлённо воскликнул Александрэ. – Недурные у тебя знакомства на старте, я смотрю! Ты угощайся, не стесняйся! Сегодня с пустым желудком ты однозначно отсюда не уйдёшь.       – Ещё и проторчав столько времени в заключении…       – Я уже понял, кто тебе помог в этом деле.       – Тайни в этом Секторе видная фигура?       – Спрашиваешь! – хохотнул Александрэ. – Связи он умеет наращивать, а уж тем более – поддерживать. Самому невдомёк, как ему удаётся всё сращивать, совмещать, делая так, что всё само собой автономно крутится-вертится безостановочно. Он большой знаток бизнеса – у него столько всему можно научиться! Именно он мне и дал понять, как важна клиент-ориентированность, а ещё важнее – способы её поддержания. Мне даже кажется, что у него в жизни не было врагов – со всеми находит общий язык. Ну да ладно, это я уже так, преувеличиваю… despacito.       Зал наполнился атмосферной музыкой, а освещение почти полностью убавилось, сдвинувшись большей частью к настенному, истинным образом воссоздавая солнечный закат, когда солнце почти зашло за горизонт, но ещё озаряет ясно своей «макушкой» уходящие минуты солнечного дня.        – Мне он тоже немало и неоднократно помогал. Ох из скольких передряг вытащил! – Дятел мечтательно улыбнулся, чуть откинувшись на спинку стула. – Так что я даже не сомневаюсь, что и тебе он не раз помог.       – Да и до сих пор продолжает.       За это Краш вдруг решился выпить тост. Александрэ без раздумий поддержал волевой жест, звонко чокая бокалами и осушая позолоты шампанского из бокалов (хозяин заведения управился, конечно, быстрее).       – Так ты владелец, получается.       – И не только.       – Это как?       – Я заинтересовался в принципе приобщения всего штата сотрудников, который заключается в том, что самое высшее звено в субординационной лестнице буквально сродняется со всеми, кто ниже, бывая в шкуре каждого. Это абсолютно новой стиль руководства, за который берутся, конечно же, все молодые и амбициозные! И хоть я далеко не из числа молодых, новому я открыт всегда!       Краш вскользь подумал, сколько же лет Александрэ. Он знает, что внешность часто обманчива, но она едва ли выдаёт с головой своего обладателя: свежий, стройный, рослый, широк в плечах, бодр и активен телом, живчик; столь юн, что создаёт однозначное впечатление выпускника высшего образовательного учреждения.       – Это значит, что я здесь и официант, и шеф-повар, и доставщик, и организатор, и певец, даже диджей, дизайнер и всё-всё, всё-превсё вплоть до супервайзера, успевая совмещать и всюду более-менее сносно управляться. Конечно, ты не должен думать так, будто я взял и бездумно схватился за всё сразу: график, распределение дел – первое, как медицинская помощь!       – Ты делаешь работу других и вместе с другими?       – Sí, eso es correcto.       Испанский из его уст уже звучал не так громогласно и во всеуслышанье, а мягче, бархатистее под стать окружающей обстановке всеобщего умиротворения и отдохновения.       – Так чем же ты так насолил своему неприятелю?       – Обычным отказом.       – И только? – недоумённо подкинул дятел тонкую и густую правую бровь.       Краш в третий по счёту раз поведал историю, которая и сулила их знакомство за вечерней застольной встречей.       – Надо же, как тебе несказанно повезло: чтобы не уйти сухим из воды и, как назло, утянул тебя за собой сразу же, как поднялся с больничной койки. Сразу видно, со́рдовская порода: обезбашенные отморозки, рискующие всем, неустрашимые перед лицом опасности, готовые лишиться всего и враз, не думая о последствиях. Я у них там в автосервисе не так часто бываю, но за всё время визитов понял, что́ из себя представляет этот гнилой кролик.       Он обзавёлся привычкой заглядывать сюда время от времени. Всегда приходил один, сидел за стойкой со стеклянными глазами, без единой эмоции на морде, с застывшими, как в арктических льдах, мускулами – ни один не дрогнет! – и с этой маской безостановочно поглощал алкоголь. Это, пожалуй, единственный посетитель, который больше всех остальных напрягал меня одним своим присутствием. На фоне него куда интереснее и азартнее разнимать пьяных хапуг, не поделивших между собой количество выпивки и повздоривших из-за пустяка. Один раз, будучи за стойкой, я специально сверлил его взглядом, думая спровоцировать, а по итогу этого добился ты.       Александрэ усмехнулся.       – И он никак на тебя не среагировал?       – Думаю, смотри я на него в упор – так и смотрел бы, как на умалишённого. Ну просто бармен какой-то – и что? Сильно навязываться мне тоже ни капли не хотелось. Одним словом, странный тип. Но и не похож на обезбашенного босяка, размахивающего пером вкривь и вкось перед кем ни попадя. Ну, не судьба мне было с ним познакомиться. Не горюю, не расстраиваюсь по этому поводу, – развёл руки пышным веером в стороны Адександрэ с совершенно безоблачной улыбкой. – Этот подарок судьбы был уготовлен именно тебе, дорогой мой авантюрный бандикут. Подниму ещё один тост за твоё благополучие и чтобы все твои приключения не заводили тебя в местные «контро́льки» на заточение.       С каждым новым словом в диалоге с Александрэ Краш всё более забывал о том, что́ с ним произошло в первый визит в «Пьяноту», понимая, сколько он упустил из-за потасовки, коя была делом рук ненавистника по имени Хайти.       А между тем, мнение и видение дятла навели на мысли, что едва ли это может быть какой-то простой вспышкой гнева… Как будто Хайти хотел претворить какой-то гениальный план, суливший ему большой выигрыш – настолько большой, что это был его верный, а главное – единственный шанс; и он взбеленился, когда его план затрещал по швам. Тут же ум Краша озадачивает наблюдение Кромбальта: он ли это всё задумал или же исполнял чью-то задумку?       Последняя мысль шокировала Краша тому новому, к которому он пришёл для себя: а вдруг кто-то всё так и задумывал, чтобы кролик опростоволосился и тем самым подставил себя под удар? Краш сразу же поверил в вероятность подставы. А раз так, мог ли это быть кто-то из здешних – из коллектива «Зузиллы»?       – Не даёт покоя мысль, почему он так с тобой поступил? – угадывал дятел ход его мыслей.       – Да, пожалуй. Со мной ещё такого не происходило. Я не спорю, что многим успел насолить – у меня это от природы наживать врагов «по случайности», невзначай.        Собеседник, всепоглощающе его слушавший, с задором в глазах закивал, сказав, что прекрасно знаком с таким свойством в некоторых единицах.       Вечер сулил пройти по-настоящему праздничным и щедрым. Но что-то подсказало этому месту, что здесь не хватает звезды программы. За спиной расщедрившегося Александрэ раздался женственный голосок, звонче ничуть не менее его – трель колокольчиков, распустившихся по весне и уже напитывающиеся витальной энергией раннего утра:       – ¡Alexandre, mi preciado!       Из-за полутеней зала показался грациознейший, умиляющий своей стройностью и зачаровывающий своим взглядом силуэт. Пылко и страстно к нему подошла неземной красоты самка дятла в облачении сочно-красного, усеянного блёстками платья с глубоким разрезом слева, идущим весьма вызывающим образом выше колена, обнажая пушистую и безукоризненно приглаженную белую с сероватым оттенком шёрстку. Краш сразу же опешил: на них движется живой дискотечный шар!       – ¡Glicina! – упоённо протянул он имя барышни, откликнувшись на зов родного и всегда сладкого для его уст языка. – ¡Mi estrella de la suerte! ¡Finalmente, has venido!       Не сомневаясь в том, что дама сердца Александрэ озарила их своим присутствием, Краш, затаив дыхание, наблюдал за фееричным спектаклем их напитанного страстью дуэта. Насколько чётко расслышал Краш, Глиси́на быстро сблизилась, но с нежностью и аккуратностью положила руки на плечи предмета своего неиссякаемого обожания, медленно опустив голову, после чего они встретились взглядами, исполненными любви и обожания. При этом дама сердца глядела игриво, с украдкой всматриваясь в него. Александрэ просиял улыбкой, заботливо тронув кончиками перьев её напомаженный бордовой помадой краешек клюва.        – С нетерпением хочу представить тебе гостя сегодняшнего дня – моего нового знакомого!       Он вытянул правую руку в его сторону, распустив пернатую ладонь и озвучив имя бандикута. Лишь на момент неопределённости Крашу от её расслабленного, безмятежного взгляда, позы и цвета глаз стало неописуемо плохо, как если бы копьё насквозь пронзило грудь. Если и так, то это орудие метит в сердце, но не с намерением умертвить, а в корне наоборот - зажечь ретивое и придать ему особливо бешеные ритмы!        Эти блестящие живым светом изумруды глаз. Ему почудилось, что точно такие же он уже видел. Что это её глаза. Спустя столько лет нашли его и посмотрели – вот опять, вновь, как в те времена… В другой жизни – земной, совершенно земной и уже безнадёжно далёкой для него.       Дёрнувшись на месте, странное телодвижение с лёгкостью расценивалось как комплимент: вся наружность и один только взгляд Глисины способны оказать в буквальном смысле пронзительный эффект на мужчин! Неопределённость и резкая молчаливость Краша забавили и радовали девушку, даровав её выражению мордочки миловидную улыбку, преобразив и без того аккуратные и прямые очертания.       – Доброго вечера, – приятным мелодичным тоном произнесла она.       Повторив своё имя, прибавила:       – Как вы наверняка уже могли понять, жена этого неисправимого кутилы.       – Я-то? – шутливо возмутился Александре.       – Нет – мы.       Переглянувшись на Краша, они посмеялись.       – Вы же бандикут, верно?       Обычный с виду вопрос показался Крашу интересным и даже озадачивающим, особенно когда этим интересуется такой бархатистый голос не иначе как популярный и прославленной во всём Секторе певицы.       – Из-за одного бандикута страдают все остальные, хотя они другие, разные, не как он – до чего глупо!       Всё внутри Краша заходило ходуном: его уже рассекретили? кто? офицер пронюхал и сдал?       – Гли́сси моя, разве ты ещё не заметила, что он неместный?       – А-а, новоприбывший. У-и-и! – радостно пропищала Глисина, умилённо сощурившись. – Завидую вам тихой завистью – столько всего впереди, столько-столько всего нового!       – Мечтаешь, как «Люди в чёрном»? Одна вспышка перед лицом – и живи по новой, как будто только на свет появившись.       – Надеюсь, такое у нас не изобретут.       Она с шутливой лукавостью утробно посмеялась, массажируя дятлу плечи.       Краш малость запутался в мыслях и забыл поинтересоваться, о каком бандикуте упомянула Глисина: толпа начала оживляться, посетители переставали засиживаться на местах и объедаться вволю, пока под стол на закатятся. На смену фоновой монотонной, даже несколько салонной мелодии пришлась клубная музыка. Заиграла светотехника, разгулялись цветастые пучки прожекторов, лент и ламп, сабвуферы по углам из самых глубин округлых вогнутых динамиков источали «живой» свет в темп мотива со встроенными графическими эквалайзерами.       – Не возражаете, украду на танец того, кто принадлежит мне по праву? – заметно громче заговорила Глисина, спросив Краша.       Гордая, прямая стойка, правая рука – к бедру. Может, Краш на женщин и молодых девиц не падок, но ювенальный живой огонь они уж точно горазды в нём разжечь.       – Не могу ничего говорить против. Этот вечер и ваш тоже.       Краш деликатно улыбнулся, отпив простой газированной воды.       – А тем более с тем, кто ваш по праву.       Александрэ без слов встал с места и, пристроившись сбоку, галантно взял руку своей благоверной, сплетя её пернатенькую ладонь со своей.       – ¿Quieres venir conmigo, mi amor? – проворковала она кавалеру, пританцовывая.       – ¡Un placer, pajarito alegre!       И сценарий их вечерней встречи ушёл в совершенно другое русло: страстное, кипучее, исполненное обожания и ненасытной близости. Краша бесконечно потрясала пластика их тел и исполняемых движений, разнообразие и вариации которых он себе и представить не мог, ещё и в формате клубных музыкальных ремиксов.       Поначалу зал наполнил довольно интенсивный танцевальный ритм, постепенно сходивший на спокойный и плавный мотив, наполняясь «воздушностью», точно рассекающие вдоль высот холмист вершин странствующие потоки ветров. Все, точно заранее договорившись друг с другом, рассредоточились по залу, оставив место для их пернатой музыкальной симметричной парности, танцующей в стройном, не нарушаемым ни одним случайным или лишним движением ритме. Её резвые, с безупречностью коленвала «рвущиеся» вперёд энергичные движения плечами завораживали и бодрили взгляд, пускай Краш и не успел привыкнуть к мерцающему свету и просторной акустике.       Нет, он абсолютно не возражал, чтобы Александрэ решил оставить его общество в пользу грациозно и динамично танцующей дамы своего сердца. Наоборот, эта картина пробудила в нём желание станцевать с такой же страстью с дамой своего сердца, показывая отточенную пластику и плавность движений с чётким пониманием музыки и ритма. Однако же, он лишь наивно улыбнулся этой мысли: его уровень – сельские пляски под вольнодумно бренчащее «себе на уме» банджо да ленивую, громоздкую тянучесть гармони. Он точно знает, что до такой хореографии, какую он сейчас лицезрит в танцевальном дуэте Глисины и Александрэ, ему не то что даже далеко – он и понятия не имеет, как так слышать музыку и соответствовать её звучанию, пропитываясь ею изнутри, а что сверх того – так виртуозно исполнять такие вычурные, хитросплетённые, но при этом кажущиеся элементарными в исполнении танцевальные «маневрирования».       Внешность ведь обманчива – он уже сказал себе это сегодня.       Как он подхватывает свою un amor (Краш бы рассеяно упустил любой выпад своей партнёрши и потом жёстко бы за это поплатился, всерьёз и не на шутку опозорившись публично), насколько открыто и понятно без единого слова показывает, как ему дорога она и что разлука в едва уловимую секунду во время танца кажется ему невосполнимой, поэтому он будет держать её, держать неразлучно, близко, желанно, страстно, неотступно! Столько, сколько в его силах: либо иссякнет музыка, либо в танце остановится сердце от неутомимого танцевального вихря их asonancia llameante.       В качестве погружного визуального сопровождения в прозрачных остеклённых стенах зала появилось анимированное изображение с видами на морские берега и просторы, раскатистые волны со вспененными барашками и ребрящимися гребнями на верхушках, постепенно сменяясь картинками подводного мира и лазурности всего водного мира, озаряемого ясными лучами тропического солнца.       Краш не допускает ни единой мысли, что этот вечер пройдёт бесследно и уже совсем скоро. И большая радость, что он не остался с Глисиной тет-а-тет: он бы не вынес взгляда и блеска этих изумрудных гла́зок; он бы не смог глядеть в них так, чтобы не произнести в забытьи её имя, ведь их взгляд точно загипнотизирует и выдаст его с потрохами одним названным именем.       Ох и коварна же эта испанская страсть! Он предпочтёт созерцать её издалека и тем самым образом ею напитываться. Один… Без пары.       Один в этом Секторе. Неучтённая единица, чудом спасённая одной нужной случайной встречей в нужном месте и в нужное время. «Ну, а этот тост – за вас двоих, ребята, что спасли мой зад! Ради такого стоит сыграть по вашим правилам, ведь у всего есть своя цена», – вспомнив своих «инвесторов», подумал Краш про себя и допил остатки шампанского, но едва ли последнего: бутыли, как и сегодняшний вечер, заканчиваться не спешили.