На всю жизнь

      Белоликая луна слабым светом озаряет землю, роняя тусклые лучи на хмурые многоэтажные дома. Её подруги звёзды прячутся за смогом, не способные пробиться сквозь искусственное освещение мегаполиса.       Большой город горел разноцветными огнями под покровом ночи, не замолкал и глухо шумел по ту сторону стекла.       Антон тяжело вздыхает, откинув створку окна.       Этот удручающий пейзаж навевает лишь серую тоску, оседая в душе многолетним камнем.       Отойти в сторону не позволяют руки, быстро обвившие его талию и утянувшие в лёгкие объятия со спины. На лице расцветает едва уловимая улыбка, и он плавно кладёт ладонь на чужие костяшки.       — Что ты там выглядываешь? Сова из Хогвартса уже не прилетит, — мягкий голос, подобно свежему летнему ветерку, развивает мимолетную меланхолию.       — Как жаль, а я хотел поступить на Гриффиндор, — фыркает Звездочкин, продолжая вглядываться в горизонт, который уже не кажется таким тягостным и мрачным.       — Для школы чародейства и волшебства мы слишком стары, не думаешь?       — Что ты такое говоришь? Мы с тобой в самом расцвете сил, спортсмены, комсомольцы и просто красавцы.       Сзади слышится тихий смешок, а затем к нему прижимаются всем телом, отчего в сердце расцветает нежность, подобно сирени в жаркий май.       — Так-то оно так, но для школы мы явно выросли.       — Быть может. Кстати, нам не пора спать?       — Что ты там говорил про расцвет сил? Время десять вечера и все, пора на боковую… В любом случае, как насчёт кружки чая на ночь глядя?       Антон собирается было ответить, но чувствует, как руки с талии пропадают и появляются у него на спине, судорожно сжимая футболку. Слышит прерывистый тихий выдох и в голове тут же щёлкает.       Резкий разворот и он успевает подхватить парня до того как тот рухнул бы вниз. Они медленно оседают на пол, пока Олежа хватается за Антона, словно утопающий за спасательный круг:       — Сейчас… Должно отпустить… — говорит тот шёпотом, делая маленькие глотки воздуха и утыкаясь лицом в чужое плечо.       Боль в спине действительно утихнет, чтобы подняться по оголенным нервам прямо в мозг, давя на виски незримыми тисками. Антон прекрасно знает это, поэтому после первого такого «приступа» и похода к врачу, на их прикроватной тумбочке расположился графин с водой и стакан, а в выдвижном шкафчике целый ворох медикаментов.       Это самое большее, чем он может помочь.       Держать дорогого человека в своих объятиях, пока сердце рвётся на куски от безысходности.       Звездочкин себе никогда этого не простит. Чувство вины крепко вцепилось в шею, пронзая плоть острыми когтями и оставляя пожизненные багровые гематомы.       Когда он видит Душнова в таком состоянии, хочется миллион раз перед ним извиниться. Весь мир к его ногам уронить, всего себя отдать безвозвратно, лишь бы не видеть боли в чужих глазах.       Но Олеже не нужны эти пустые слова. Ему не нужна скулящая жалость, которой его успел одарить абсолютно каждый.       И тихое «прости» от Антона тоже.       Пальцы, сжимающие футболку в стальной хватке, медленно слабеют, отпуская ткань.       — Уже получше, — голос звучит более уверенно, но негромко и как-то надломлено, — давай попробуем встать и потихоньку дойти до кровати, ладно?       Звездочкин кивает и вместе они поднимаются с пола. Душнова немного ведёт в сторону, но мужчина держит его крепко, позволяя облокотиться на себя.       — Всё же было хорошо… Почему именно сейчас? — сказано тихо и скорее самому себе, нежели партнёру. Но тот все слышит и пытается отнестись к этому спокойно, что получается крайне плохо. Тараканы в голове начинают жрать друг друга, чтобы, в конечном счёте, оставить после себя лишь раскаяние и немое отчаяние.       Тихий шелест открывающейся упаковки и журчание наливающейся в стакан воды уже стали привычными звуками для их спальни. Олежа с благодарностью смотрит на Антона, когда тот передаёт ему таблетки.       — Спасибо. Кажется, нужно сходить еще раз на консультацию к врачу.       — Завтра запишу нас на ближайшее время, — отвечает Звездочкин, притягивая его к себе в объятия и зарываясь носом в чужую макушку. Запах родного человека успокаивает. Распутывает узел из нервов, с которым он сам никогда бы не справился.       Антон с содроганием вспоминает самый первый «приступ». Сказать, что он тогда испугался — ничего не сказать. Они так же были дома, и, кажется, Душнов что-то поправлял на верхней полке, прежде чем согнуться пополам.       Тогда он снова ощутил всем своим существом пробирающий до мозга костей страх и удушающую панику.       Скорая в тот день никак не прокомментировала приступ, ссылаясь на имеющуюся травму позвоночника и рекомендуя обратиться к специалисту. Так они и сделали.       —… То есть это вина хирургов? Вы это хотите сказать?       Внешне Звездочкин оставался спокойным, но внутри него набирала обороты ярость, что отражалось грубыми нотками в голосе.       Врач, сидевший перед ними за рабочим столом, лишь тихо вздыхает, произнося:       — Нет. Дело в том, что после таких повреждений возрастает болевая чувствительность и порой её тяжело купировать.       — Неужели эту проблему нельзя было искоренить на корню?       — Можно, но не в вашем случае.       — И чем же наш случай отличается от других?       — Обширными травмами в купе с переломом позвоночного столба. А если быть очень точными, то переломами тел позвонков. Мы сделали все возможное.       От последней фразы по телу проходится дрожь и, кажется, сейчас он готов сорваться.       — Антон. — его руку накрывает чужая ладонь, аккуратно сжимая. Глаза цвета океана смотрят с осторожностью, отчего пламя гнева потихоньку тухнет.       — Расскажете, как справляться с этими приступами? — Олежа обращается уже к доктору и тот переключает внимание на него.       Напряжение в помещении падает из-за диалога медицинского работника и Олегсея, но вот у Антона внутри все еще тлеет злость, отчего появляется желание разгромить все вокруг, не оставив от стен ни единого кирпичика.       Его спутник прекрасно чувствует это и не отпускает его руку вплоть до того, пока они не садятся в машину.       — Мы поедем в другую клинику.       — Антон.       — Там нам точно скажут уже что-нибудь вразумительное.       — Они скажут все то же самое.       — Нет. Душа моя, эти люди диагностировали проблему слишком поздно. Мы едем в другое место.       — Антон…       — ЧТО?!       Вопрос вырывается из глотки истеричным вскриком, после чего в салоне наступает промерзлая тишина.       В голубых глазах напротив отражается лёгкое удивление, которое быстро перерастает в грусть.       Звездочкин делает глубокий вдох и выдох, стараясь вернуть самообладание, что получается из рук вон плохо. Стыд и сожаление вгрызаются в грудь, беспощадно ломая ребра и равнодушно напоминая о старых ошибках, которые он пообещал себе не совершать вновь.       Обнимая Олежу во сне, он из раза в раз говорил себе «Не смей больше срывать на нем свой гнев. Не смей больше делать ему больно своими словами. Не смей. Не смей. Не смей.»       А сейчас Антон судорожно сжимает руль и борется с желанием разбить себе голову об него же.       Ведь в данную секунду эмоций он не сдержал. Опять.       — Прости. Я не хотел кричать на тебя. Просто…       — Просто ты переживаешь. Понимаю, диагноз не из самых приятных, но он и не смертельный. Его можно контролировать. Ты мне нужен сейчас. Пожалуйста, давай не будем идти на поводу у эмоций, хорошо?        "Давай не будем наступать на одни и те же грабли" — читалось между строк.       Из мыслей вырывает мягкий поцелуй в щеку и шебуршение рядом:       — Вроде прошло. Приступы появляются все реже и это радует, — говорит Олежа и внимательно вглядывается в тёмный янтарь, — все в порядке?        Звездочкин на это лишь усмехается, отводя взгляд в сторону. Хочется сказать, что не в порядке. Хочется признаться в том, что он не может простить себя за то падение. Хочется попросить Олежу оттолкнуть его подальше от себя, потому что он чёртово недоразумение, которое приносит ему лишь беды. Хочется, но он продолжает играть в молчанку.       — Антон, посмотри на меня, — с этими словами чужая ладонь мягко ложится на его щеку и приходится поднять глаза.       — Хватит винить себя во всех катастрофах вселенского масштаба. Помнишь о нашем последнем разговоре? Что я тогда сказал?       — Что прошлое остаётся в прошлом и нам нужно жить в настоящем, — бубнит мужчина в ответ, прижимаясь к руке Душнова, словно маленький котенок.       — Правильно. Тогда почему ты сейчас занимаешься самокопанием?       «Герой» вновь замолкает, не в силах подобрать правильных слов.       Что он на это может вообще сказать?       — Мы справимся с этим. Мы уже с этим справляемся. Это не моя и не твоя заслуга. Это наша заслуга, улавливаешь ход мыслей?       Антон кивает и чуть улыбается.       — Вот и славно. Все, подобрали сопли и пошли пить чай.       — Я все принесу, душа моя.       — Нет, мы вместе идем на кухню. Я не настолько беспомощный и немощный.       Звездочкин на это лишь фыркает, поддаваясь вперёд и аккуратно целуя чужие губы.       Прошлое учит не совершать ошибки. А Звездочкин приложит все свои силы, чтобы в будущем их никогда и не было.