когда тонула Атлантида

Keane - Somewhere Only We Know

      — Когда мы были в выпускном классе, то постоянно прогуливали последний урок в пятницу и неслись в кинотеатр на Самчондон смотреть фильмы Годара и Бельмонда, — Чимин помогает своему парню в жарке мяса, пока Тэхён режет аккуратными кубиками помидоры и огурцы для салата, а Чонгук занят самым ответственным делом — варкой риса. — Тэхён бегал туда, потому что только в эти дни крутили французскую классику, а я чтобы пофлиртовать с милым кассиром.       — Не верю своим ушам, — усмехается Чонгук, слушая историю Чимина. — Отличник и родственник Гермионы Грейнджер сбегал с уроков? Мы точно говорим о нашем Тэхёне?       — Ну уж Чимина я точно узнаю, — хмыкает Юнги, не ведя бровью.       Тэхён лишь блаженно улыбается на чонгуково «наш» и безумно наслаждается царящей атмосферой в доме дяди Чимина. Он небольшой, но с продуманным ландшафтным дизайном в стиле шале, со множеством природных оттенков и натуральных материалов. Бревенчатые стены создают уют внутри дома и невероятный хвойный запах круглый год, от которого у Тэхёна улыбка не слезает с лица. Хотя сейчас, действительно, пахнет рождественской елкой прямо в центре гостиной. В этом оазисе его личного счастья миллионы ярких кадров, которые он сохраняет в своей памяти, лишь вполуха вслушиваясь в слова самых близких ему людей. Он буквально тонет в своих ощущениях, каждой клеточкой своего тела впитывая тепло и громкий смех. Будто наблюдатель со стороны, он, склонив голову набок от любопытства, подмечает каждую незначительную, на первый взгляд, деталь и бережно складывает на полку в своей душе с пометкой «невероятно важно, хранить в безопасном месте».       Он видит, как Чимин тянет неосторожно свои пальцы к горячей поверхности и быструю реакцию привыкшему к такому Юнги. Взволнованным взглядом тот берет его пальчики в свои ладони, как самые драгоценные алмазы в долине, и осматривает под ажурной лампой, даря каждому по поцелую. В их движениях сквозит чистая любовь, она прочно спаяна годами и многими недомолвками, слезами и ссорами. Их любовь росла и крепла буквально на глазах у Тэхёна, и теперь он безумно горд и счастлив за своих единственных лучших друзей. Им так повезло отыскать друг друга и хватило смелости бороться за свои отношения, которые не были такими гармоничными в самом начале их пути.       Тэхён переводит взгляд на Чонгука, на свою первую и единственную любовь всей жизни и улыбается еще шире, до боли в щеках. На него смотрят с такой нежностью и восхищением, его взглядом обнимают привычно, и все слова превращает в пыль, когда в глазах — целое море признаний. Чонгук оставляет в покое рисоварку и подходит к Тэхёну сзади, обнимает со спины за талию и притягивает к себе ближе. Чувствует лопатками его сердцебиение и знает, что в такие моменты Чонгук хочет с ним срастись в единый организм, делить одно сердце на двоих. Он откидывает свою голову на плечо и мычит от перышек касаний его губ на своей открывшейся шее.       — Спасибо, Чонгук, — шепчет он совсем тихо. Глаза закрываются от блаженства. — Ты даже представить не можешь, как много это для меня значит. Я чувствую себя самым счастливым человеком на земле.       Чонгук замирает и перестает покрывать поцелуями горячую кожу. Ему хочется кричать прямо сейчас, что Тэхён заслуживает гораздо большего, целого мира и всех его богатств, но поджимает губы, не в силах облечь все свои чувства в слова в данный момент. Он каждый миллиметр родного лица изучает, каждую родинку на лице и веер ресниц, а затем кладет свой подбородок на острое плечо. Совсем как преданный пес, заглядывает заискивающе в глаза хозяину.       — Ты делаешь меня самым счастливым каждый день моей жизни, — Чонгуку кажется, что именно в эту секунду он влюбляется в Тэхёна снова. Попадает в его сети из раза в раз, будто кармическими узлами из всех предыдущих жизней в эту и во все следующие. Он молится, чтобы так и было, чтобы они всегда и везде находили друг друга вновь и вновь, пока этот мир не остановит свое существование, пока небо не обрушится, а океаны не иссохнут до последней капли.       — Эй, голубки! Мы с Чимином уже чувствуем себя вуайеристами, наблюдая за вами. Мясо почти готово, чего не скажешь о рисе и салате.       — Мне стоять над рисоваркой с бубном и отплясывать шаманские танцы, чтобы тот быстрее приготовил рис? Может быть, поделишься своими заклинаниями на этот случай?       Чимин прыскает и хватается за второй нож, чтобы помочь Тэхёну в нарезке салата.       — Он всегда ворчит, когда голодный, — и смотрит таким теплым взглядом, будто они уже тридцать лет в браке. — Задобрите кота мясом, и он вмиг станет пушистым и покладистым.       Их смех не переставал звучать до самой темной ночи, пока последняя бутылка соджу на сегодня не оказывается пустой, а все мясо съедено. Они доигрывают партию в карты, пока яркий огонь камина освещает их уютный кружок в центре гостиной.       — Так и знал, что ты мухлюешь, — Тэхён пихать под нос Юнги карту, обнаруженную под диваном, на который облокотился. — Не может человек так хорошо играть.       — Милый, это твоя карта, — ласково пытается поправить его Чимин, наблюдая за пьяным другом. — Я сам видел, как ты «незаметно» пытался спрятать ее, строя при этом такое лицо, будто ты на шпионской миссии с Матой Хари.       — И ты не сказал нам? — давится возмущением Юнги, отбивая ход Тэхёна.       — Да, боже, решил дать ему фору. Ты бы серьезно гордился тем, что обыграл пьяного Тэхёна?       — Вы все врете! Чонгуки, ну хоть ты скажи этим Бонни и Клайд, что я всегда честно играю. И вообще, я проиграл, а значит, за мою честь будет биться мой рыцарь.       У Тэхёна щеки разрумянились от огня и выпитого соджу, а еще он прикладывался к бутылке чаще всех остальных, захмелев довольно быстро. Чонгук был уверен, что карты перед Тэхёном размывались, превращаясь в кляксу, и все равно умудрился дойти до третьего раунда. Он с удивлением отмечает про себя, что все чаще стал ловить улыбки на своем лице, наблюдая за собравшейся компанией. Мягкость Тэхёна перетекала и в него, иначе не объяснить, почему его трогала так сильно эта поездка и возможность назвать людей, что хохотом разбавляли бревенчатые стены своими друзьями.       — Повышаю ставки, — вдруг говорит Чимин, тоже отбрасывая свои последние карты в проигрышном сете. — Играть будут только Юнги и Чонгук, проигравший моет всю посуду и убирается на кухне, а победителям достанется хозяйская спальня!       — Там, наверное, самая большая и удобная кровать во всем доме? — Тэхён на четвереньках подползает к другу и заглядывает в его глаза. Он раздумывает над тем, чтобы разыграть карту с типичным «уступи мне, у меня ведь день рождения», но быстро от идеи отмахивается. Ведь тогда Чимин бы уступил им спальню, а играть так грязно он не любил.       — Да, и сейчас мы решим, кому же она достанется.       Тэхён переползает на колени Чонгука, цепляясь, словно коала, за его плечи и шею. Он бы мог начать клянчить у него первое место и выигрыш в эти дурацкие карты, но даже на пьяную голову понимал, что шансы против Юнги у него ничтожно малы, а ставить его в неудобную позицию он не хотел, посему просто решил проспаться хоть немного перед тем, как пойти мыть кухню.       Однако просыпается он глубоко ночью, совсем один, в компании холодной постели. Тэхён с небольшим укором в заспанных глазах смотрит на единственную свидетельницу своего одинокого пробуждения – Луну, молчаливо выпрашивая ту о своем полуночном страже.       Тело тяжелое и отбитое от ударной дозы спирта, еще не протрезвевшее и совсем не дающее ему осуществить желанное, а именно отыскать в этом огромном доме того, кого сейчас хочет увидеть сильнее всего. Идеей фикс мысль перекатывается по волнам сонного сознания, а потребность в Чонгуке становится для него фатальной, ведь Тэхён никогда не хотел, чтобы они сталкивались собственными берегами так стремительно и без оглядки. Он ведь сам первый полез в эти воды без веревок и спасательного круга, умея только захлебываться от соли в глотке и жмурить глаза от накатывающих волн. Тэхён не оставил Чонгуку выбора, утянув на дно с собой, туда, где толщи воды не ласкает солнце, заставил отрастить жабры, но все равно, лишая кислорода своими ненасытными поцелуями. А сейчас, когда в нем плещется тревога от навязчивых собственных мыслей, что проедают мозговую кору до основания, и руки начинают трястись то ли от алкоголя, то ли привычного запаха гари собственной нервной системы.       Тэхён ведь постоянный источник наблюдения черных глаз, что впиваются в него до боли в грудине и до безмолвного вопля, потому что Чонгук, в силу своего характера, видения мира, никогда не сможет разглядеть то, что оставляет сотни червоточин на мягкой коже. Самый сильный страх — что Чонгук все же перестанет слепнуть от своей любви в один день или в один из таких пустых ночей, оставляя после себя лишь руины из костей Тэхёна, что все-таки увидит то, что скрывается за слоями, и посмотрит уже пустым, полным отвращения взглядом.       А потом глубокий вдох и ударная доза самовнушения, ногти в мякоти ладони до красных полумесяцев. Холодный душ должен привести его в нормальное состояние, смыв стужей его страхи. Ведь Чонгук его не за что-то, а вопреки. Тэхёна кожу бьют ледяные струи, возвращая в реальность, где Чонгук крепким якорем, прямо в основании позвоночника до сердцевины, залечивает болючие сомнения и двоякость души. Ведь он не отвернется, уверяет себя, не замечая крупных мурашек, даже если по всем законам человечности, раздирая костяшки в кровь, Тэхён вдруг обернется главным антагонистом.       Нить может натянуться, но никогда не порвется. Об этом размышляли оба: один под струями ледяной воды и своих терзаний, другой наблюдая за полной луной, заканчивая уборку на кухне. И эта Луна воспоминанием из прошлого врезается в голову обоих.       Иногда Тэхён объявлялся на пороге квартиры Чонгука, пачкая красоту своего лица внушительным страхом. Он мог быть запыхавшимся от долгого бега, спешил поскорее прижаться губами в ответном голодном поцелуе. В три часа, когда весь Сеул уже давно спал, будил звонком в дверь, маниакально сверкая своими янтарными глазами. В такие моменты сонному Чонгуку мерещилось, что Тэхён выглядит отчаянно, слишком потерянно. Слетал дневной налет беззаботности и легкости, в зрачках оседала острая нужда по теплу человеческого тела, опора в крепких и уверенных руках Чонгука.       Тогда Тэхён был штормовым небом. Гроза еще не разразилась, но в воздухе уже давно витает запах скорого дождя. Ливень будет топить в асфальте городских лабиринтов все невысказанное громким стуком, молнии скрывать искаженную гримасу боли на лице, а капли дождя маскировать крупные слезы. Такая грусть, ярко граничащая с глубокой болью, отражалась в глазах Тэхёна, и Чонгуку становилось не по себе.       Хотелось отогнать все тени, скопившиеся синюшными следами под глазами. Чонгук не знал как, не знал почему Тэхён продолжает приходить таким разбитым в поисках утешения. Много раз спрашивал, умолял рассказать, поделиться. В ответ получал неизменную улыбку. Вымученную и такую фальшивую, об углы которой резались оба.       — Ты же знаешь, я тебе помогу. Ты ведь не просто так сюда приходишь в таком состоянии. — Чонгук притягивал Тэхёна на свои колени и губами прижимался к кудрявой макушке. Ладонями собирал трепет по лопаткам своего мальчика. — Но я не знаю, что мне делать, когда ты молчишь. Пожалуйста, Тэхён.       Тэхён зарывался лицом ему в шею, жадно впитывал в себя запах и голос. Он, действительно, пытался спрятать в начале их отношений эту часть себя, которую считал уродливой, исполосованной сотнями лезвий по плоти. Редко проскальзывала удушливой тенью на людях: скрывать такое не требует усилий. Витала в мыслях, тяготой душевной, постоянно. А Чонгук становился все ближе и глубже, проникая под кожу постепенно, впиваясь в кости по основание, забивая кровоток своим существованием. Чонгука в его жизни становилось много. И он не заметить не мог. Отмахнуться не смел. Чужое переживание волновало в Тэхёне всю его суть, до дрожи в руках от неясного трепета. Молчаливым стражем он охранял неспокойный сон, заполненный личными монстрами и страхами. Терпеливо гладил по волосам, когда в Тэхёне заканчивались слова и оставалась лишь блеклая тень, как после закатного солнца. Убаюкивал спокойным, мягким тембром глубокого голоса. Позволял Тэхёну находить приют. Он так долго скитался по холоду, берущего до позвонков, что страшно становится — внезапно вот так потерять все это.       — Мне бывает невыносимо грустно. Такое ощущение, что я окружил себя воздушными замками, и они вот-вот рухнут мне на голову. Мои тревоги давят на меня, я чувствую, что задыхаюсь. Мои мысли становятся мрачными и пугающими настолько, что тяжело оставаться наедине с собой, понимаешь? Я бегу от себя к тебе. Твой запах помогает мне успокоиться, голос зовет с собой стабильность, когда мое тело швыряет волнами паники. Когда ты касаешься меня, то я забываю о страхе, Чонгуки. С тобой моя боль затихает, прячется в свой темный угол.       Затихает, но не пропадает. Она вернется вновь к Тэхёну, стоит тому остаться одному: такому хрупкому, беззащитному и ранимому. Чонгук ведь давно понял, что в Тэхёне граней так много, что песчинки на пляже кажутся ерундой. Он сияет не только солнцем, обжигающее глаза, но и одинокой в своей тоске луной. У него бывают плохие моменты, бывают откровенно хреновые, и Тэхён погружается в океан этих чувств самозабвенно. Открывается другая сторона из-за витающих в Тэхёне кристалликов льда, которые, как миллионы крошечных призм, преломляют привычные солнечные лучи.       — У тебя панические атаки? — Чонгук немного отстраняется от него и гладит нежно-нежно так по щеке, что внутри Тэхёна в очередной раз что-то ломается, что хруст эхом стучит в висках.       — Да.       — Что мне сделать, чтобы тебе стало легче?       — Просто будь рядом. Этого будет достаточно.       И Чонгук остается рядом. Если честно, то никто из них двоих не заводил разговоров о статусе их отношений. Слова тут казались лишними, конкретика стиралась горячими губами, а условности исчезали под трепетные касания ладоней. Любовники, друзья, пара. Им просто хорошо вместе. Тэхён учит Чонгука жить, а не просто влачить существование, принимая все спектры излучаемых жизнью чувств, Чонгук является оплотом спокойствия и надежности для Тэхёна. Вместе они сгорают в страсти, восстают затем в потоке щемящей нежности. Вместе они обретают то, что поодиночке найти никак не в силах.       — Переезжай ко мне, — просит тихо Чонгук. Не хочет выдавать своим голосом затаившуюся надежду, но, кажется, глаза его сдают. — Тебе не придется больше одному переживать панические атаки. Я всегда буду под рукой, а если я вдруг надоем, то не отпущу тебя, пока не найду для тебя новый действенный способ борьбы с этим.       — А если это я тебе надоем?       Кровавые дожди затопят землю, Атлантида вновь всплывет на поверхность, а Солнце потухнет. Чонгук отказаться от Тэхёна добровольно никогда не сможет, а если попробуют отобрать — станет пятым всадником, голыми руками против всего мира. Упадет на колени перед судьбой, молить будет вернуть любимого.       — Это невозможно.       Тэхён долго изучает лицо Чонгука. Глазами, в которых застыли хрустальные слезы, невыплаканные, смотрит невыносимо долго, а Чонгук ждет своего приговора, не смея пошевелиться. Их разговор важен. Он гораздо глубже и серьезнее всех предыдущих, словно оба перестали убегать от невысказанного, но такого очевидного дамоклова меча над ними. Чонгук был готов перестать закрывать глаза на потухающего по щелчку пальцев Тэхёна, а тот осмелился раскрыть одну из своих многочисленных завес, которыми покрылся с ног до головы. Откровения витали в воздухе, делая уязвимыми их обоих: одному больно и боязно открываться, произносить вслух то, что никто и никогда о нем не слышал, заставлять близкого человека волноваться было непривычно, а Чонгуку было невыносимо от боли Тэхёна.       Они перестали прятаться за шквалом своих чувств, позволяя друг другу чуть больше откровенности, чем вовремя даже самого чувственного секса. Тут все было про ту самую пресловутую душу, о которой любят строить теории ученые.       Но двоим, в укромной и доверительной темноте, все было предельно ясно. Душа — это то, что другой держит сейчас в своих ладонях. Раздавит ли безжалостно или спрячет в самый охраняемый банк — неизвестно, но по-другому никак. Только довериться и ожидать с закрытыми глазами своего приговора.       — Я бы очень этого хотел, но не могу, — выдыхает Тэхён, наблюдая, как потухают светлячки в глазах напротив. — Мой отец — очень строгий человек, точно не разрешит мне съехаться с другим парнем, а если заподозрит во мне хоть каплю гейства, то запрет до конца моих дней.       — Ты можешь не говорить ему о нас, представь своим другом. В университете друзья часто делят аренду квартиры между собой, — Чонгук знает, что надежда умирает последней. — Ты не обязан мне платить за нее, к слову.       — Это даже не основная причина, почему я не могу переехать к тебе. У меня есть Минхо и, если честно, то его воспитанием занимался в основном я сам. Ты же знаешь, после смерти матери отец не мог смотреть на него, как родитель смотрит на своего ребенка. Винил нас во всем, а я единственный, кто может успокаивать отца.       Чонгук знал, что в семье Тэхёна все сложно. Он не любил говорить о своем доме, в гости Чонгука не звал. Часто пропускал занятия и отменял тренировки из-за неотложных семейных дел: забота о младшем брате требовало много времени, внимания и сил. Тэхён свято верил, что благополучие Минхо целиком и полностью зависело от него, ведь отцу было глубоко плевать на своих детей. Такой расклад, если и печалил его, вида никакого не подавал, не жаловался на безответственного родителя, не причитал на несправедливость судьбы. Как-то слишком смиренно принимал данный расклад на положение дел, слишком любил Минхо, чтобы перестать о нем заботиться. Каждый раз у него загорались глаза, светились сотнями огоньками от рассказов о своем младшем брате. Чонгук не лез туда, что охраняется семью печатями. Тэхён слишком рьяно, словно львица, защищает свою территорию, даже на вопросы отвечал неохотно и расплывчато.       — Ты можешь взять Минхо с собой, — Чонгуку от присутствия его младшего брата не убудет. — Может, тогда ты решишься меня с ним познакомить.       Тэхён улыбается так, словно готов зареветь на плече у Чонгука. Надломлено и устало, стирая всю юношескую беззаботность в порошок. В глазах — гремучая тоска с целым бассейном грусти. Тэхён — будто старая, позабытая библиотека с целым миром внутри, а Чонгук — случайно забредший странник. В глазах кристальных мольба выразительная: не уходи, не покидай мои стены, побудь еще немного.       И странник этим мольбам внемлет. Забыт путь пилигрима, бороздившего пустыни, и кочевать по свету впредь неинтересно, ведь то, что искал долгий век, оказался в одном человеке. И океаны, в острых волнах которых отражается ночное небо, и матерь-земля, в дар, расстилающаяся покровом цветущих полей и могучих деревьев. Целый мир сосредоточен в одном крошечном человеке, руками которого создаются целые вселенные внутри одного Чонгука.       — Я подумаю об этом, — отвечает Тэхён, отводя взгляд. Чонгук знает, что он врет, а тот знает, что догадался Чонгук.       — Иди ко мне, — тянет на себя хрупкое тело, укладывая их обоих на кровать. – Мои двери всегда открыты для тебя и твоего брата. Ты всегда сможешь найти убежище во мне. Тэхён, помни об этом всегда.       И обнимает крепко. Других слов не надо: Тэхён уже окружен невыносимой любовью, от которой кружится голова. Чонгук уже пахнет по родному — домом. Приступ тревоги отступает, принимая капитуляцию перед Чоном, не в силах трепыхаться в груди из-за сильных, почти душащих объятий.       Поцелуи выискивают координаты души. И находят ведь, до мурашек пронизывая все тело от такой близости. Когда вместо слов обо всем говорят горящие глаза, осторожные касания прямо по сердцу.       Сегодня между ними не про секс, а гораздо интимнее и ближе. Такая связь крепнет отлитым свинцом прямо в костях, выжигая клеймо именем друг друга на коже, так куется сталь. Фиксируется на запястьях голубоватых вен алой нитью, навеки припечатывая, склеивая души обоих. Чтобы обязательно отыскать друг друга в следующей, в сотни других жизнях.       — Я люблю тебя, Чонгук.       Шепот прячется в уютном плече. Признаваться совсем не страшно, для Тэхёна любить его так же естественно, как и дышать. Точнее, дышать становится возможно только благодаря Чонгуку.       — Я тоже люблю тебя, моя Атлантида.       Продрогшее тело неумолимо тянется к своему источнику вечного огня, где его встречают с жаркими объятиями и подхватывают на лету за бедра. Чонгук дрожь своего мальчика чувствует подушечками пальцев, а губами испивает все невысказанные страхи. Проснулся один и испугался, а произошедшие за все эти месяцы будто сон в награду за все тяготы. Только вот от таких снов еще гаже на душе, как коснуться рукой до дымчатого желаемого и упереться в тяжелую пустоту.       Их обоих рвет на куски от полноты собственной влюбленности, где стрелка маятника зашкаливают за все допустимые нормы. Между поцелуями, где губы сдираются в клочья, а сердце трепыхается у горла, невозможно вставить и слова, пустыми кляксами оседающие на новых, неизведанных стенах. Чонгуку не терпится доказать, что он здесь и всегда рядом, плоть к плоти, навечно привязан к Тэхёну. Он тел не разлепляет, в темноте ориентируясь лишь по скудной памяти, и несет драгоценное тело в постель. Сегодня Тэхён особенно нуждающийся в крепости его чувств, накрывает шквальным ливнем, затапливая разум ярким контрастом нежности и дикой похоти. Позволяет себе ненасытно просить взять сильнее, царапая плечи и спину от обычных ласк. Ему не терпится задушить в себе угольки сомнения, прибегая к самому проверенному методу, где все мысли вытрахиваются из головы. Тэхён самоуничтожается на белых простынях под напором чуть обветренных губ, а через секунду собирается вновь по мелким кусочкам в единый пазл, когда язык Чонгука начинает играться с пирсингом на соске. Его подбрасывает к крепкой груди от чрезмерной чувствительности, и первый стон рябью всколыхнул горячий воздух между ними. Плевать на спящих в соседней комнате друзей, он не хочет нежно и тихо, а оттого рьяно цепляется за смоляные волосы и с силой тянет на себя. Впивается жестким поцелуем, царапая зубами язык и губы, меняет их позиции и оказывается сверху, с хищным оскалом на губах, блестящие от слюны обоих. Тэхён дразнится, вертлявой задницей задевая вставший член Чонгука, ноготками оставляет белые, что стремительно наливаются красным, линии на груди, шее, на животе. Царапает темные круги сосков, совсем не щадит, когда первый укус болезненной меткой остается на ребрах, прямо под сердцем. Он любуется своим творением, на четко выступающие контуры его ровных зубов и ухмыляется. Чонгук изводится от пытки, руками шаря по разгоряченному телу, по миллиметрам отсчитывает собственное терпение, кровавыми каплями отстукивающие бешеный ритм в его ушах.       — Что, если я попрошу тебя побыть сегодня снизу? — голос Тэхёна гудит от напряжения буквально, хриплым сгустком скапливаясь внизу живота. Полные, излюбленные губы растекаются коварной улыбкой, абсолютно сносят крышу. — Ты согласишься?       Чонгук завороженно следит за сокрушительными, но от этого не менее грациозными движениями гибкой кошки, жадно впитывает образ в ванне из лунного сияния, посеребренную идеальную кожу со своими индивидуальными изъянами — старых шрамов, белесыми неровностями просвечивающие то тут, то там, которыми обрастает любой мальчишка на пути взросления. С глазами напротив — напряженный неразрывный контакт, взорвется от любого касания, разнося к чертовой матери всю материю, в их отражении — собственное отражение золотистого оттенка.       — Скажу, что я никогда не пробовал роль пассива и поэтому будь, пожалуйста, чуть нежнее.       Тэхён замирает, перестает терзать его. Острый оскал стремительно опадает с губ, размазывает блуждающий взгляд на лице напротив. Его глаза полыхнули кострищем всего того, что вьется прочной лозой по их конечностям, зазубренным концом вспарывая очередной слой кожи. Значимыми секундами плавится время, обтекаемое по притихшим силуэтам, даря им бесконечность на мгновение. Тело впадает в анабиоз, замедляя все естественные процессы, кроме сорванного дыхания.       — Ты делаешь это опять, — будто окончательно обессилев, шепчет Тэхён, своей тональностью донося весомость его слов. — Привязываешь к себе. Влюбляешь еще сильней.       Хочется размазать его слова себе по коже. Чонгук не видит смысла противится порыву, сначала сминая складками тонкие простыни, а дальше кропотливо пальцами по изящному телу вести. И оба чувствуют, как от воздушных касаний по ряду выпирающих ребер через пальцы перетекает Тэхёна слабость и боль. И цепляться за кожу еще отчаяннее, потому что обоим так необходима эта связь, словно самым вставляющим наркотиком надышаться и блаженно закрыть глаза. А затем кадры смазываются в сплошной круговорот из касаний, остервенелым рыком из глубин легких, куда упрямо пробираются лоскуты любимой кожи. Тэхён, будто очнувшийся от заморозки, мнет губы под собой, руками собирая, сгребая всю страсть, оставляя под ногтями частицы Чонгука. Он оставляет языком мокрые линии на смуглой коже, позволяя им покрываться дикими мурашками вслед и целуется до умопомрачения долго.       Их подгоняет полыхающий огонь по артериям вместо крови. Пространство сужается до уровня их мечущихся тел, сбивается и отбрасывается на пол пуховое одеяло, а воздух насыщается глубокими вдохами, несдержанными стонами от поглощаемого удовольствия. Чонгук пальцами обхватывает в тугое кольцо изнывающий член. Размазывает стекающий предэякулят по всей длине, вновь распаляя их обоих. Вторую ладонь хватает Тэхён, засунув два пальца в теплоту своего рта. Он обсасывает их с видом изголодавшегося, причмокивая своими невозможными губами и обильно смачивая слюнями. А затем тянет их себе между ног, сильнее разводя колени. Своей рукой он опирается на каменное бедро Чонгука, пока бесстыдно растягивает свой проход татуированными пальцами. Всем видом приказывает, взгляда от того, как трахает себя, его же пальцами, не отводить.       От открывшейся картины захватывает дух, а еще кроет не на шутку. Со стоном срывая последнее звено в цепи, удерживающее Чонгука, он наслаждается резким и быстрым темпом, несдержанно крикнув от упора пальцев на простату. Чонгук более не ведом, он руководит телом над ним, как ему вздумается и захочется, словно кукловод. Член в ладони дергается от крепкой хватки, покрасневшая головка изнывает от скорого желания кончить, но Чонгук не позволяет. Вместо этого он оставляет нетерпеливые метки везде, где может дотянуться, усыпает на ключицах целый сад лиловых фиалок и заполняет своим членом Тэхёна одним плавным движением.       Оба стонут на разных тональностях, но останавливаться никто и не думает. Чонгук натягивает послушное тело на себя, оглушая шлепками голой кожи по бедрам. Тэхён размазывается эрогенной материей по члену, что входит и выходит в неполную длину, разбивая собой дыхание на мелкие несуществующие атомы. Он остервенело подмахивает ему, движется навстречу, вгрызаясь в изодранные губы, мажет по ним, по линии челюсти, шее. Руки ищут опоры, ухватываются за предплечья, а колени уже ноют от трения о простыни, но сейчас ему так хорошо, что оргазм подкатывает ярким воспламенением в легких. Его трясет от взорвавшейся бомбы внутри, потные ладони не могут больше цепляться за руки Чонгука, и он безвольной куклой падает на его грудь.       Чонгук продолжает врываться в него, шипя от пульсирующей узости, продолжая долбить в простату. Тэхён издает надрывный стон, приходя в оживление от непрерывной стимуляции сверхчувствительного комка нервов внутри, практически хрипит от переполняющих чувств. Хватает пересохшими губами раскаленный воздух, когда чувствует кожей на шее последний стон Чонгука, перед тем, как кончить. Он наполняется его горячей спермой и кончает во второй раз вслед за ним, оглушительно застонав прямо в прокусанное плечо.       Его выжали досуха, до дикого пульса, набатом отстукивающим по вискам, до непрекращающихся трястись ног. Тэхён блаженно улыбается, не в силах пошевелиться или даже произнести хоть слово. Он погружается в крепкий сон без сновидений, пока заботливые руки обтирают его мокрым полотенцем от спермы и пота.       Солнце ослепляет комнату без занавесок слишком скоро, и отсыпаться после бурной ночи им никто не дает. Когда вам уже за двадцать, говорить о высоком и философском становится обременительным. Это удел пышущих любопытством подростков и заскучавших стариков, когда начало и конец соприкасается думами о значимости бытия. Когда вам уже за двадцать, хочется испить жизнь до дна и наслаждаться амнистией за любые глупости бурной молодости, не вдаваясь в глубинные ценности морали. Негласно согласившись с этим, четверо друзей заполняют кухню разговорами ни о чем, разбавляя задорным смехом похмельное утро.       — По расписанию у нас: завтрак, катание на лыжах, лепка снеговиков, романтичная прогулка по снежным просторам… Блять, Чимин, за что? — Юнги вглядывается в список на листочке, недоумевая от забитого графика. — Это же наши выходные! Мы должны отсыпаться, как медведи в спячке, а благодаря вот этой парочке, ночью я не сомкнул глаз!       — Звучит как расписания для ребятишек из детского сада, а значит, и тихий час на сон там тоже должен быть. Так ведь, воспитатель Пак? — вставляет Тэхён, припадая к зеленому смузи, как к живительному источнику. Похмелиться пивом ему не дали будущие медики.       — Будешь ворчать и портить нам отдых — не получишь секса и сегодня, милый, — даже не поворачиваясь на Юнги, говорит Чимин. — Не обращайте на него внимания, он просто зол, что вчера ему тоже не перепало.       — Ну не буду же я трахать спящего человека!       — Чонгук, хоть ты скажи ему, что будет весело.       — Будет весело.       — Ну пиздец.       Чонгук увел Юнги раскурить одну сигарету на двоих. На деле в пепельнице собралась гора из окурков, а неожиданные разговоры по душам проглатывались загородной тишиной. Пики сосновых деревьев куполом прикрыли двух курящий, обещая снежным морозом сохранность слов. За хрипловатой исповедью Юнги скрывалась невысказанная глыба боли, о которой принято замалчивать и не ворошить пепелища в груди, но его обет закончился там, где начинался и не иссякал всепрощающий и немного равнодушный взгляд Чонгука. Он смотрел мудростью проповедника, и поток откровения не прерывал, не пресекал и давался на пользование доступных ушей.       — Знаешь, я хочу сделать Чимину предложение этой весной. — Юнги сочно смакует сигарету, щурясь от слепящего снега вокруг. — Однополые браки в нашей стране под запретом, только кого это ебет? Увезу своего пацана в Америку и, возможно, останемся там, смотря, как пойдут дела.       — Звучит, как отличный план. Чимин тебя любит — от кольца не откажется. Почему тогда звучишь так неуверенно?       Юнги не смотрит на него, ладонями пытается поймать рвущееся из него слова, но за большим количеством не успевает подставить руки. Они валятся прямо на холодную землю, пришпоренным снегом и тают быстрее снежинок, каплями всех его невыплаканных тогда слез. Он принимает утреннюю прохладу с благодарностью, отрезвляет лучше пощечин, что он отвешивал себе в порывах истерик и падения до дна.       — Тюрьмы хуже собственных мыслей — нет. Я всегда был таким: немного апатичным, немного депрессивным. Когда я встретил тебя, то подумал, что мы похожи. Возможно, но лишь частично. Ты, спорим, никогда не поглядывал на лезвие шальной мыслью — оборвать все полосками на венах. Бред, но, а я таскался с этими мыслями всю свою жизнь. Всегда знал, в случае чего выход у меня будет. Чимин появился в самое темное время в моей жизни, часто, как это бывает: перевернул все вверх тормашками, швырялся посудой, замечая новенькие шрамы, и прятал все острые предметы дома. Постепенно я отучал себя от склонностей к причинению увечий самому себе. Заново учился мыслить, по-другому жить.       Уходить в воспоминания, где сквозь боль возрождалась новая версия себя нынешнего — нелегко до сих пор. Перекроить собственные кости и руками по локоть вытаскивать дурные мысли из мозгов не ради себя, а ради благополучия другого.       — Я ему столько дерьма наговорил, какую только хуйню не проворачивал, а он оставался со мной, даже когда меня крыло нешуточно от ломки и агрессия захватывала сознание. Он готов был подставить вторую щеку для удара, а затем бил бы с двойной силой в ответ, но благо я до рукоприкладства не падал. Легкая наркота кажется забавой, пока не скручивают мышцы от желания очередной дозы. Все бросил, чистый — живу без новых шрамов и срывов, а все ради Чимина, не для себя даже.       Чонгук молчит, ведь от него слов не требуют. Да и что ему сказать? История минувших дней, исполосовавшая шрамами не плоть, а внутреннюю начинку двоих, незримым фантомом терзает болью в одинокие минуты. Такое не забывается.       — Он каждый раз, как испуганный олененок, замирает, смотрит на меня своими невозможными, всепрощающими глазами, стоит мне задержаться на работе или с одногруппниками в баре, взгляд на запястья падает, к зрачкам присматривается. Когда я нюхал, я был легок на подъем, душа компании, последний уебок. И Чимин вздрагивает, когда я становлюсь игривым, и на все согласным, боится, что я снова начну. А я никогда и не обещал, что завяжу навсегда, надежды напрасной не давал. Боже, как мне хочется вырваться от собственных же оков долбоебизма и дать Чимину того, что он по-настоящему заслуживает. Только вот я боюсь, что он устанет от всего этого дерьма раньше, чем я разберусь с собой. Нужен ему такой балласт по жизни?       Чонгук, как утешитель проваливается, зато справляется с ролью слушателя на ура. Наверное, это именно тот способ исповеди, что искал Юнги. Без лишней лирики о морали и правильности поступков, хладнокровным принятием всей голой правды. Разглядывая пейзаж спокойствия, он размышлял о бурях внутри каждого человека. Имена они носят разные, у каждого индивидуальной спицей прокалывается между пятым и шестым ребром. Юнги сломленным не выглядит, лишь измотанным донельзя и слегка напуганным собственной тенью ошибок. В его маске рябью пошли трещины от откровения, и Чонгук теперь видит, как деготь медленно расползается по мраморной поверхности похуизма. Пожалуй, они, действительно, разные.       — Он тебя любит. Доказал это, — Чонгук вдруг чувствует, что сказать все-таки, что-то надо. — Разве он не заслужил твоей честности?       — Иногда бывает страшно открыть свой рот, когда на тебя смотрят со вселенской любовью. Безумно пугает, что всего этого можно вмиг лишиться.       Чонгук лишь ведет плечом. Ему уж точно не учить других о чувствах. Его прямой путь по стройным рядам морали ни разу не сходил с курса: честность как постулат о человечности, а прямота намерений — не результат воспитания, лишь сбой в современной системе ценностей. Таких, как Чонгук, редко встретишь, и их очарование кроется именно в том, что сами этого не осознают, причисляя к рядам обыкновенных людей. Неотшлифованный алмаз, редким сиянием мог бы озарить темные скитания других потерянных, но предпочитает ютиться на ямке у шеи одного владельца.       Вместо никотинового привкуса на языке оседают слова Юнги. Не всем везет мгновенно понять и принять любовь собственную и человека, что избранным поселился внутри. А Чонгука грызет вполне очевидный скептицизм, не приправленный щепоткой о фатальности и романтизма. Судьба любит бросать кости наудачу, и что же выпадет на игральный стол Чонгука, когда все ставки поставлены лишь на одного?       Чимин находит их и пристальным взглядом сканирует своего мужчину. Сила привычки, появившаяся вовсе не от добрых времен. Он бесконечно множество раз видел Юнги поломанным вдребезги, что, казалось, собирать вновь сил уже не найдется. А в хрупких руках таилось исцеление, дрожащим шепотом разносившееся по венам вместо лучшей дозы порошка. Юнги смотрит на своего ангела-хранителя и пытается сморгнуть свои слезы. Откуда они у него, разве не выплакал уже все?       — Малыш, пойдем внутрь, — Чимин манит теплом. — Ты совсем замерз тут.       И Юнги решается, под молчаливые аплодисменты в обсидиановых глазах Чонгука, что да, Чимин заслужил своего счастья без страха, без оглядки назад.       А Чонгук не торопится заходить. Он мысленно кутается в сливки снежного одеяла, пока навеянный чужими рассказами мороз проникает в глубже, чем хотелось бы. Чем больше он думал над словами Юнги, тем больше он убеждался в скудности собственного эмоционального кругозора. За всю свою жизнь не обзавёлся друзьями, может быть один Хосок из детства. Попадались лишь одноразовые люди, таких же пропащих в одиночестве, как и он сам. Только раньше его устраивало такое положение дел: штиль в его жизни казался умиротворяющим оазисом, пока в пустыню не снизошел ураган по имени Тэхён. Буйства красок затопили серость будней, показывая, как может быть иначе. Вместе с ним и пришли другие, расширяя круг приближенных к Чонгуку, и эти изменения являлись такими же уникальными в своей редкости, как моментально вспыхнувшие чувства к человеку, преломляющему все призмы в цветовой гамме.       А оттого и инородные эмоции нехотя пробиваются против жестокого сопротивления собственного «я», накладывая новые слои поверх каменного Чонгука. Ему казалось, что потратить всю накопившуюся годами нежность и любовь на одного человека — уже достижение, а на деле его душа продолжает расти вширь, вмещая все новые лица.       — Вижу, ты в философском настроении, — Тэхён накрывает плечи пледом и присаживается на место Юнги. — Тебя таким нечасто увидишь.       — Юнги мне кое-что рассказал, — дотлевшая сигарета отбрасывается в пепельницу, а пропахшие никотином пальцы тянут Тэхёна к себе. В такие моменты ощущать его хочется еще теснее. — А я не смог из себя выдавить сожаления. Сказал в конце банальщину, о которой он и сам догадывается.       Тэхён молчит какое-то время, нежно играясь воздухом на затылке у Чонгука. Он замечал уже давно, как непробиваемая равнодушием, шелуха расслаивается и обрастает новой кожей. Процесс безболезненный, но незамеченным остаться никак не может, зудит на подкорке и точит клыки о старую плоть.       — Я удивлен, что Юнги вообще завел разговор об этом, — Тэхён тоже знает, только точку зрения другого участника событий. — Он многое хранит в себе. То ли чувство вины, то ли страха заставляет его хоронить себя молчанием. Как ты заставил его удариться в откровения?       — Никак. Я не проявлял инициативы, ты же знаешь, в душу лезть людям я не умею. Он сказал, что мы немного похожи.       — Это так, — мгновенно подтверждает Тэхён, удобнее устраиваясь на коленях и утыкаясь прохладным носом прямо в шею. — Но в то же время невероятно разные. Юнги прячется за своими надуманными масками, зачастую сам является виновником всех своих проблем и еще не имеет мужества вовремя в них признаться. Чимину буквально пришлось заново перекраивать в нем человечность и подобие достойного парня. Они оба натерпелись, хлебнули яда друг друга, но Юнги также является самым добрым и мудрым человеком, которого я знаю. Он усердный ученик, упорно взращивал в себе твердость характера и терпимость. А ты…       Его голос теряется в губах Чонгука, пока тягучий, медленный поцелуй доносит до него важность посыла его слов.       — Ты уже сформировавшаяся личность, и менять тебя никому не нужно. Твой характер может многим показаться холодным и безразличным, но на самом деле, ты просто отклоняешься от их обычного представления о норме. Быть нормальным — самая ненормальная вещь на свете, уж поверь мне. В тебе так много нераскрытого потенциала, и ты сам еще этого не понимаешь.       — И тебя мне послали, чтобы этот потенциал раскрыть? Это твоя миссия по жизни?       Чонгуку не видно, но он кожей чувствует улыбку Тэхёна.       — Наверное, я здесь, чтобы научить тебя цветам, которыми ты бы мог рисовать свою жизнь.       В руках томится покорная нежность, слишком хрупкая для грубых рук невидящего слепца. Да и как оправдывать внезапно обретенный дальтонизм, когда все цвета в палитре на одно имя? Тэхён. Слоги вязнут у неба приторностью жженного желтого, как карамель его кожи. Удивительная способность впитывать порами свет, льющийся из окна — будь это обжигающие лучи солнца, ломкими линиями ложащиеся от запястий до кошачьего прогиба поясницы, будь это холодный спектр луны, кующей аспидные оковы на тонких щиколотках и ложащиеся платиновыми татуировками по худосочным бедрам.       Красным рубином зудят полосы на спине и предплечьях, клеймом ложась на теле Чонгука — непритязательное доказательство принадлежности, таким же опаляет сбитые костяшки на двух руках. На спаррингах прикосновения теряют нежность, оставаясь за пределами ринга, в Тэхёне видит единственного соперника, способного уложить его на лопатки.       Амарантовые губы, несущие за собой проклятия семи миров. Этими устами творится произвол анархии в душе Чонгука, четкими контурами обозначая начало и конец. По утрам причмокивает опухшими ото сна и душит вязами морских узлов от умиления, а вечерами расплывается в бесстыжей улыбке, приправленной щепоткой дикого огня. Тень порочности играется на скулах, пока юркий розовый язык проходится по собственным губам, тянет время и дразнит, когда прямо напротив изнывает чонгуков член. А затем обхватывает греховными губами головку, поднимает глаза, охваченные похабной поволокой возбуждения, и сносит любое терпение одним взмахом блядских ресниц. И Чонгук в такие моменты готов выть от переизбытка контрольных выстрелов по нервным окончаниям. Дыхание застревает в глотке комом, а глаза безотрывно следят за развернувшимся представлением чистейшего восторга эстета. Тэхён пропитан их сексом, запахом Чонгука, и это тот самый эротичный идеал, ни разу не тронутый вульгарной похабщиной. Тончайшая разница на острие кинжала, а Тэхён осваивает искусство обращения с холодным оружием в качестве очередного предмета соблазнения и крутит меж длинных пальцев, прицеливается и попадает прямиком в сердцевину сопротивления, раскалывая ее пополам. Рвет концом холодной стали воздух, и выбора не дает — решает сам, куда попасть.       Тэхен – белый цвет. Он цветет пятнами изнутри от зажмуренных век, он укрывает одеялом душу и отогревает ее. Чистейшее полотно, позволяет Чонгуку пачкать себя, пока тот познает все больше оттенков и цветов, движимый любопытством и вседозволенностью творца. Так ли цвела Вселенная под его пальцами, оживая от палящего дыхания обезумевшего гения?       Охваченный собственными мыслями, словно в эпицентре бури, его подхватывает тихий зовущий голос: маяк, вечный ориентир блуждающего судна. Чонгук вдыхает запах весны и звездного неба в окружении снега и четко осознает, что сам не прочь позволить распуститься бутонам, что так трепетно высаживал Тэхён. Метаморфозы души предзнаменуют о новых гранях опасных мыслей, забивая голову долгими процессами бесконечной вереницы раздумий о насущном. Словно грамотный хирург, Тэхён срезал острием скальпеля загрубевшие с рождения коросты на коже, лепил существо по своему подобию и внушал мысли, словно мантру безжизненной кукле. Эти мысли проросли корнями в плоть, оплели каждое ребро в груди и впились шипами прямо в сердце. Задевая сознание обладателя, Тэхён опухолью воспалялся по всем жизненно важным органам, становился аппаратом искусственного дыхания и хлопал в ладошки от радости, когда видел, как велико его влияние.       — А вот ты носишь маски, — Чонгуку сейчас невыносимо видеть мелькнувший страх в любимых глазах. Становится противно и липко. — Тэхён, что ты скрываешь от меня?       Такое же выражение лица, что и минувшей ночью, тончайшая грань непревзойдённого самообладания, холодности сознания и обнаженной уязвимости. Чонгук глупостью не слыл, нырял меж строк и видел сквозь щели его треснувшей маски. Тэхён мог обмануть любого; контролю мимики позавидовал бы любой актер, но Чонгук слишком часто вглядывался в это лицо, чтобы не почувствовать малейшее колебание эмоций. Чувство недосказанного начало преследовать его по пятам, крошечные фрагменты отказывались складываться в единую картину, и все чаще по ночам Чонгук начинал крепче притягивать к себе теплое тельце, не находя объяснения накатывающей тревоги.       Тэхён позволяет теням лечь на позолоту в его зрачках, а улыбке надломиться в изломе мученической улыбки, что часто можно лицезреть на ликах святых, увековеченные в скорлупе икон.       — Так хорошо изучил меня, Чонгуки? — знакомый голос, но пугающая морозом интонация заставляет напрячь мышцы, как перед прыжком в необъятную бездну. — Задаешь вопрос, а сам боишься услышать ответ. Все еще переживаешь, что идеальная картинка рухнет?       И вздох — как щелкнувший предохранитель револьвера у виска.       — Нет. — Твердости в голосе хватает, чтобы пуля отскочила, не причиняя урона. — Идеальных не существует. Мы действительно будем вести этот диалог загадками, Тэхён?       — Сначала я хочу услышать твой четкий ответ, Чон. Не юли.       — Ты для меня не идеальная картинка. Не образ. Не иллюзия, которую я сам придумал. Ты человек со своими изъянами, как и любой другой на этой планете. Как и я. Своими руками ты можешь рушить сколько угодно представлений о себе, а жизнь может менять декорации и обстоятельства. Это не изменит самого главного — моих чувств. Я буду видеть тебя таким, каким ты позволишь себя видеть, я не могу залезть тебе в голову и выведать все потаенные, скрытые мысли. Для этого и нужно вести диалоги, понимаешь? Чтобы не увязать в недомолвках, как Чимин и Юнги.       Чонгука тянет на откровения, он давно не мальчик, чтобы прятаться за молчанием. А Тэхён перевоплощается в свою наихудшую ипостась, наглухо забиваясь в стенах собственного чистилища, впиваясь взором холодных глаз, от которого не по себе. Готов защищаться, свои секреты пока выдавать не намерен.       — И как давно ты вынашиваешь мысль, что я что-то скрываю? — бьет, не касаясь, своим чужим тоном, продолжая ласково поглаживать за шею. Впервые предстает таким перед Чонгуком, стремясь доказать, что любить любого Тэхёна ему невозможно. — Не поделишься своими подозрениями?       — Беспокойства, Тэхён, а не подозрения. Тебя оскорбил мой вопрос или ты пытаешься свернуть стрелки?       Чонгука перемены не пугают, он по-прежнему видит лишь своего Тэхёна. Перемерь он на себе хоть тысячу образов, представая перед ним худшим из худших, Чонгук их примет.       — Пытаюсь, — легкий кивок обескураживающе прост в своей истине. — Не очень получается, да?       — Хреново.       — Каково тебе больше не быть бесчувственным куском камня и погружаться в пучины эмоций? — играючи царапает ноготками за затылок, открывает очередную сучью сторону себя. Опять соскакивает с темы. — Знаешь, почему я тогда подошел к тебе на самом деле? Почему увязался за тобой не отставая?       Разговор сворачивает в сторону опасной грани, к которой они еще ни разу подходили. На периферии маячит ссора или как минимум недомолвка, нечто новое в их отношениях. Чонгуку даже кажется, что он умышленно игнорировал противные тревожные звонки в поведении Тэхёна, дабы не разрушать целостности общей картинки идеальности. Может, Тэхён был прав?       Но ведь он с такими чувствами впервые на «ты». Чонгуку пришлось учить себя отношениям, романтическим взаимодействиям с другим человеком, на которого оказалось не плевать, среди всего населения земного шара, и это заняло чуточку больше времени, чем он предполагал. Он беззастенчиво открывался своему партнеру, выдавая о каждом кусочке своей души, полагая, что в ответ будет так же. Что в отношениях бывает только так: на крепком фундаменте, заложенном из взаимного доверия и честности. Поторопился ли судить другого по себе или ему, действительно, откровения даются легче, чем другим?       — Почему же?       — Ты единственный из моих знакомых внушал мне чувство уверенности. «Как за каменной стеной» — слышал такое? Я, наверное, просто устал в какой-то момент быть самим собой.       — И как? Оправдал твои ожидания? — Раньше бы Чонгуку было бы до лампочки до причин, подвигнувших Тэхёна к активному наступлению, однако сейчас все внутри от его слов колется и режется. — Каково тебе спать с бесчувственным камнем?       Тэхён напрягается в его руках, шумно вдыхая морозный воздух.       — Мне казалось, будто бы ты всю жизнь ждал человека, который показал тебе «как надо», — он прерывает зрительный контакт и тянется пальцами к пачке сигарет. Закуривает со второй попытки и выпускает дым прямо в лицо Чонгука. — Я думал, что ты нуждаешься во встряске, хоть и сам этого не осознаешь. Глупо, правда? Возомнил о себе непонятно что.       Мерзнет, потому что мерзляк, потому что от их голосов еще холоднее, чем от погоды на улице. Чонгук плотнее кутает его в свой плед.       — Я не ожидал, что так быстро привяжусь к тебе, Чон. А когда понял, уже было поздно, менять я ничего не захотел. Вот скажи мне, ты бы меня отпустил, реши я струсить и уйти?       — А чего тебе трусить, любовь моя? — Чонгук глядит на Тэхёна, вмиг кажущийся меньше пичужки. — Я бы привязал тебя к себе и никуда не отпускал, будь моя воля. Но есть воля и твоя, и если тебе когда-то, по неведомой причине захочется уйти, разве могу я держать тебя?       — А если я попрошу тебя никогда не отпускать, даже если я захочу?       — Тогда у твоих слов будут необратимые последствия.       — Какие?       — Вечность рядом со мной. Тебя такой расклад не пугает?       — Пугает, что может быть иначе.       Тэхён сдувается, и вся бравада исчезает вместе с сизым дымом от сигарет. Чонгук мысленно проклял уже эту террасу, что развязывает всем оказавшимся на ней языки и самого себя тоже, потому что портит настроение своему мальчику перед самым днем рождения.       — Послушай, — Чонгук переплетает их пальцы, понимая, что именно сейчас выступает в роли старшего в их отношениях, — нам с тобой невероятно повезло найти друг друга. Добровольно от тебя я никогда не уйду, а если появятся внешние обстоятельства, то и их преодолеем, хорошо? Ты только не молчи, когда тебя что-то гложет, не подрывай крепость изнутри. Меня даже обижает, что после всего ты все еще не конца доверяешь мне. Почему не говоришь? Чего боишься?       Тэхён впитывает твердость его голоса и сносящий крышу запах, уже привычный и родной. Он чувствует себя мерзко, потому что, движимый испугом, наговорил глупостей единственному человеку, который принимает его целиком, таким какой он есть. Привычки и характер не меняется в одночасье: то что ковалось годами, не сломать нежностью в голосе, хотя трещины расставить получается. Его подмывает разрыдаться на глазах у Чонгука, вытрясти собственную изнанку к его ногам, но неведомая сила умоляет замолчать и уродство свое не выставлять напоказ.       — Иногда мне кажется, что я делаю для тебя недостаточно, — шепчет провинившимся ребенком прямо в ухо, боясь в глаза смотреть. — Ничего не будет равноценно тому, что ты мне даришь. Как будто я только получаю и купаюсь в лучах твоей любви, а взамен ты получаешь жалкие крошки того, чего по-настоящему заслуживаешь.       — Ну и глупости ты несешь. Мне многого не надо — всего лишь тебя целиком.       — Ладно, — Тэхён будто бы вместе с пеплом от сигареты, стряхивает с себя тяжелые мысли. Переключается моментально, по щелчку пальцев, меняя вектор их разговора. — Я планировал поговорить об этом после поездки, но давай сейчас, раз мы уже начали. Профессор Пак предложил мне провести год в Париже.       — Это замечательные новости.       — Я же просил не отпускать меня, — хмурится.       — Всего лишь год, Тэхён. В городе твоей мечты. Разве ты не заслуживаешь этого? Не понимаю, о чем сейчас вообще речь.       — Он сказал, что сначала предложил тебе, но ты отказался и попросил рассмотреть мою кандидатуру. Почему? К чему такая благотворительность?       — Я не хочу этого, — жмет свои плечи и даже не лукавит с ответом. — Эти все академические заслуги — не для меня, ты же прекрасно знаешь. И я повторю тебе то же, что и сказал тогда профессору Паку: потому что ты — лучший и никто не заслуживает этой возможности больше, чем ты.       — А как же Минхо? — спрашивает скорее самого себя, затравленно пряча взгляд под завесой очередного дыма.       — Все настолько плохо, что ты боишься оставлять своего брата на год? Я могу присматривать за ним.       Тэхён отводит глаза, щурится от рези белоснежного снега и на секунду замирает в своих мыслях. У него пролегает глубокая морщинка между бровей, которую хочется незамедлительно разгладить пальцем, потому что в такие моменты Тэхён от Чонгука очень и очень далеко. И отчуждение это — оно осязаемое — почти густой туман между ними.       А затем неожиданно смаргивает наваждение собственных напряженных мыслей, ведет плечом, будто бы смахивая тяжелые метания, и снова поворачивается к Чонгуку с ослепительной квадратной улыбкой. Такой красивой в своей разрушительной силе, что сердце в груди спотыкается в очередной раз.       — Давай не будем думать об этой сейчас. Как там говорила милая Скарлетт О’Хара? Я подумаю об этом завтра, а пока давай готовиться к катаниям на лыжах?       Чонгук соглашается с ним, пусть и без особой охоты. Улыбка, действительно, ослепляет своей легкомысленной задорностью, но, как бы сильно ему ни хотелось, верить в нее, получается не совсем. И эта ускользающая непростительно долго деталь, впивается в самую мякоть замершего сердца такой острой болью, словно Кай сам грудью напоролся на ледяные шипы Злой Королевы.       — Вы долго еще там, голубки? — Чимин вытаскивает свою голову за порог, уже облаченный в зимний спортивный костюм, сверкая довольной улыбкой и алым румянцем на щеках. Похоже, эти двое успели-таки наладить контакт, пока позволяли другой паре выяснять отношения на морозе. — Юнги весь уже извелся от нетерпения показать вам свои потрясающие навыки владения лыжами.       Чонгук не трус и от своих проблем не бежит, но, наблюдая за игривым и веселым Тэхёном, позволяет себе кутаться в коконе бездействие еще немного. Оставляет себя дрейфовать в собственном персональном кусочке рая на земле. Он совсем не хочет портить впечатления этих дней своими странными мыслями, но навязчивая и колкая интуиция продолжает упорно нашептывать: долго собираешься оставаться таким слепцом и не видеть, что твоего мальчика что-то тревожит? Так сильно, что даже тебе, Чонгук, он боится раскрыться?       На самом-то деле именно это и бьет по нему сильнее всего остального. Он не раз и не два доказывал, что тэхёнова правда для него — единственная, его сторона — самая верная. Не отвернется, не изломит в презрении губы, и взгляда никогда не отведет, с ним одним сквозь ревущий огонь и непроглядные воды, против злого рока. С переплетением любимых рук вместе, как Чонгук надеется, на долгие-долгие годы, всегда на его стороне.       Ему откровенно больно видеть перед собой в очередной раз захлопывающиеся ставни укромной частички души, там, где Тэхён рьяно охраняет неведомое и царапается при попытках понять. Чонгук не может взять в толк, что настолько страшное снится ему, чтобы кошмарами жуткими ночами колотиться в судорогах и всхлипах задыхаться, а потом мягко дарить улыбки фальшивые и заверять, что все в порядке?       Он не верил Тэхёну даже тогда, когда он ласковыми до невозможности ладонями проводил по напряженной скуле и уверял: все хорошо. Чонгук не трус и от своих проблем не бежит, но позволяет им обоим еще немного понежиться в иллюзорном мире без проблем. А когда, оторвавшись от Чимина с Юнги, Тэхён виртуозно скользит лыжами сквозь снег и утаскивает Чонгука в чащу нетронутого леса, тревога затихает под аккомпанемент дразнящего смеха и лучистых от счастья глаз.       — Ты выглядишь слишком горячим в этой экипировке, Чон. И не ты ли уверял меня, что совсем не умеешь кататься на лыжах? Как тогда объяснишь мой стояк, который появился, пока я наблюдал за твоими практически профессиональными навыками, м?       — Порой мне кажется, что у тебя бы встал, даже если бы я танцевал в балетной пачке танец маленьких утят. Ты — ненасытный.       Тэхён голодно облизывается, припечатывая Чонгука спиной к широкому дереву. Он расстегивает замок куртки, любовно гладя по груди, прикрытой тонкой тканью черной водолазки.       — Даже я не буду заморачиваться и заставлять нас снимать лыжи, поэтому давай по-быстрому. Подрочем друг другу, как школьники в раздевалке? — смешок сквозь поцелуй прямо в чувствительную шею отдает головокружительным контрастом на фоне прохладного ветра. — И да, твои бедра будут шикарно смотреться в балетной пачке, малыш, поэтому безусловно, у меня на это встанет. Я же не слепой и не импотент, в конце то концов.       Холод облизывает оголившиеся участки кожи практически ласково, но Тэхён в своих движениях тороплив и жаден до неприличия. Стонет развязно громко от одних лишь поцелуев, глубоко проталкивая свой юркий, горячий язык, распаляется мгновенно от ласк мозолистых ладоней под свитером и цепляется дрожащими руками за Чонгука так сильно, будто действительно боится не устоять на скользких лыжах. Ноги подкашиваются не на шутку от смешанного, прерывистого дыхания на двоих, и он, совсем не сопротивляясь силе, тянущей вниз, падает на колени прямо в белоснежный мягкий снег. Поволока желания туманит его выразительные глаза, впиваются прямо на сходящего с ума Чонгука, чья грудь ходуном от переизбытка ощущений в эту самую секунду. Потому что Тэхён на коленях и похотью в расширенных глазах выглядит по-блядски великолепно.       — Какой же ты, — Чонгук задыхается буквально, одной рукой путаясь в шелке волос, а другой нежно оглаживает покрасневшие скулы. Ведет вниз до расслабленного подбородка, приподнимает и заглядывает в эти бездны, что заставляют в себе теряться без остатка, — невозможный.       — Невозможный? — улыбается так пьяно, поддаваясь вперед для поцелуев поперек живота. Задирает мешающую водолазку, облизывает напрягшийся пресс, мажет губами ниже пупка, с диким восторгом наблюдая за табуном мурашек. — Это как, Чон?       Тэхён явно решил заморочиться, но совсем немного. Застежка на спортивных зимних штанах не поддается с первой попытки, заставляет его пыхтеть недовольно и практически срывает их с Чонгука.       — Невозможно красивый. Желанный мною так сильно, что я с ума схожу.       Он остается довольным его ответом. Вытащенный из штанов член Чонгука, больно пульсирует от напряженного желания разрядки и не опадающий даже в такой холод. Потому что с Тэхёном по-другому никак, невозможно в полсилы или наполовину чувств. Захлестывает абсолютная страсть, вспыхивающая спичкой за секунду томного вздоха, доводящая до опасной грани рассудка. С ним каждый секс — безумный танец на острие ножа. Чистейший, неразбавленный кайф, циркулирующий по венам подводит Чонгука к краю настоящего сумасшествия.       Язык широким мазком облизывает по всей длине дернувшегося члена, а Чонгук не сдерживается от первого сорвавшегося стона. Тэхён невероятно виртуозен в оральных ласках, кайфует сам, насаживаясь глоткой глубже и глубже. Он пухлыми губами целует налившуюся кровью головку, оставляет бабочки невесомых касаний по стволу до самой мошонки. Поднимает свои глаза, взмахивая длинными ресницами, и завораживает так, что собственных отвести невозможно. Внутри его рта горячо, до скрипа в зубах, а наслаждение волнами накатывает по напряженным мышцам. Он умеет расслаблять горло так, что член проскальзывает без труда прямо по нёбу в тесную глубину. Чонгук бедрами вперед подмахивает, задавая ритм и глотает холодный воздух, захлебываясь в ощущениях и в Тэхёне. Пот скатывается по спине до копчика, а несносный язык его парня дразнит чувствительную уздечку до звезд перед глазами.       — Кончай, Чон. Я хочу проглотить все до последней капли.       Ногтями впивается в бедра, пока густая сперма толчками бьет в нежные стенки саднящего горла, и Чонгук с тихим рыком кончает прямо в его рот, сдирая ладони о кору дерева, на которое он опирался.       Чонгук шипит и все еще пытается отдышаться от особо яркого оргазма, пока неудовлетворенный Тэхён успевает соединить их члены в кольцо собственных прохладных ладоней. И Чонгук безбожно сорвет, что одного захода ему достаточно с его безумно горячим мальчиком. Потому что, когда он большим пальцем массирует нежную, сверхчувствительную головку, из него вырывается натуральный всхлип.       — Блять, — тянет он, притягивая Тэхёна ближе к себе, собственную ладонь кладя сверху и двигает рвано, размашисто.       Устоять на лыжах становится еще сложнее, потому что Тэхён извивается в его руках, наваливается всем весом, оставляя алые отметины по линии челюсти липкими губами, хнычет капризно прямо в ухо.       Чонгук кусает его хрящик и стонет — открыто и развязно охрипшим голосом. Его рука поглаживает прогнувшуюся поясницу, царапает слегка. Одержимость — одна на двоих — растекается по периметру леса, совсем животная в своей похоти, первородная и захватывающая. Они у истоков зарождения Вселенной, так ему мерещиться, когда кончает во второй раз, одновременно с Тэхёном, кусая его взмокшую шею.       — Вы выглядите так, будто решили потрахаться среди деревьев, — заключает Юнги, смирив их пронзительным взглядом.       Они оба сейчас лохматые и с покрасневшими щеками, опухшими губами. Красноречивый свежий засос выглядывает из-под воротника молочного свитера Тэхёна, а сам он светится, как начищенная монета.       — Неа, мы это от медведя убегали, — у Тэхёна колени все еще дрожат, и лыжи норовят скрещиваться через каждый добрый метр.       — Бешеный медведь попался, должно быть, — хмыкает Юнги под смех Чимина.       — Очень голодный, — в ответ кивает многозначительно довольный Тэхён.       Затем они добросовестно следуют плану старательного Чимина: лепят кривых снеговиков, наряжая их в собственные шапки, и устраивают настоящую битву со снежками. Обвалялись в снегу до промокших штанов и носков, а шмыгающие красные носы вынудили отложить романтичную прогулку по снежным просторам. Будущие медики погнали всех домой, отогреваться в ванне и пить горячий глинтвейн.       И насыщенный день плавно перетекает в уютный вечер, зажигаясь сотнями гирляндами по периметру дома. Камин потрескивает ароматными дровами, и Тэхён, разложившись на безмерно огромном ковре, из-за всех людей в комнате сдерживает счастливый всхлип. Эти слезы безграничной эйфории, жгут глаза и в груди растекаются огромный шаром. Минуты, что он наблюдает за своими любимыми, обозначаются самыми значимыми в ментальном списке за всю жизнь, они вязким медом утягивают Тэхёна в блаженство почти духовного уровня, где он ловит один дзен за другим. Так хорошо и спокойно ему не было уже очень давно, а плохие мысли он гонит с упорством настоящего мастера.       Ему так тепло на душе.       — Солнышко, до твоего дня рождения осталось пару минут.       Чимин, он самый лучший, без преувеличений. Тэхён его любит безмерно, готов без раздумий броситься под пулю ради него, своего нежного и мягкого мальчика. Их дружба — настоящее спасение для шаткой действительности обоих. Чимин знает многое, но не все, однако, вопросов в отличии от Чонгука, не задает. С ним этот мир становится проще и ярче, Тэхён всегда может уткнуться в пухлую щечку и получить поддержку. Чимин учится на отделении психиатрии, и он читает Тэхёна слишком хорошо — всегда это умел. И именно поэтому на лучшего друга не давит, даже в самые страшные моменты, потому что тому, кто получать помощь не хочет — не помочь. Но приглядывает за ним постоянно и замазывает заботой особо болючие раны, причитая за бессмысленное упрямство. Ведь Тэхён на самом деле упертый до невозможности, из него клещами не вытащить откровений, если он сам этого не захочет и виртуозно сменяет одну маску за другой, к сожалению, даже с самыми близкими ему людьми.       Чимин для Тэхёна луч света, оплот стабильной мягкости, нежности и всепрощающей любви. Иногда он, смотря на него думал, в откровенном замешательстве: почему бы не полюбить Чимина как мужчину? Еще со школы они вцепились в друг друга и не отпускали с тех пор. И Пак всегда был самым красивым среди его знакомых, а характер казался самым волшебным, его смех отзывался в ушах звонкими колокольчиками, а маленькие пальчики откровенно сводили с ума от умиления. Но сердце никогда не замирало в том самом смысле, а дыхание оставалось стабильным. В душе не происходили перевороты, и, что уж там, член на него не вставал никогда тоже, хоть и видели они друг друга обнаженными множество раз, да и Чимин был ходячим олицетворением секса с его ямочками Венеры на пояснице.       А потом в их дуэте появился хмурый и молчаливый Юнги, разбавляя их приторность. Вписался естественно и легко, уводя Чимина под ручку в серьезные отношения полных самой настоящей драмы. Глядя на них, Тэхён лишь удивлялся силе любви: терпение Чимина рвало все баррикады Юнги, а безусловная любовь Мина сглаживала все взлеты и падения пары. Тэхён был свидетелем их истории и клялся самому себе, что таких отношений он бы не выдержал. Разбор полетов и безоговорочная страсть вели двух его друзей через года, там гнев мог пересиливать нежность и покой. Столько дней Тэхён утешал разбитого Чимина, и столько же ночей делил бутылку дешевого виски с Юнги, разрываясь на два фронта. И всего этого дерьма не выдержал бы никто, точно не Тэхён, но любовь этих двоих психопатов пересиливает все на свете.       Тэхён же понимает сейчас, что действительно выбрал абсолютно другие отношения, идеально подходящие ему. Им с Чонгуком не нужно было приглядываться друг к другу месяцами, опасаясь собственных чувств и боясь отказов. Между ними не вспыхивают громкие скандалы и яростные ссоры, динамика не скачет диким пульсом. У каждого свой вкус счастья.       — Ты же знаешь, что я не праздную.       — О, уж мы-то точно знаем. — Юнги плюхается на излюбленный диван, умудряясь не пролить ни капельки пива. — За столько лет ты праздновал с нами лишь раз.       — И, как обычно, это вылилось в очередную забавную историю, которую я обязательно буду рассказывать своим внукам перед камином. — Чимин довольно лыбиться, обмениваясь хитрыми взглядами со своим лучшим другом.       — Будешь учить наших внуков, как пиздить дорожные знаки и убегать от легавых?       — Вообще-то, ты самым первым бросился прочь, как увидел полицейских!       — Мне уже любопытно, — Чонгук садится на пол, услужливо подставляя свои бедра в качестве подушки под голову Тэхёна, — клянусь, от каждой твоей «забавной истории» у меня немного кровь в жилах стынет.       Чимин корчит рожицу и уходит по направлению кухни, прихватив свою пустую банку из-под пива.       — Если бы ты был с нами со времен школы в качестве союзника, эти близнецы с шилом в жопе не доставляли бы столько проблем на мою несчастную голову.       — Я бы уговорил Чонгука участвовать в каждой шалости, а со временем он бы втянулся! — Тэхён лениво улыбается своим воспоминанием. — Впрочем, как и ты в свое время. Тебе напомнить, как ты подбил нас с Чимином забросать яйцами машину учителя по биологии?       — Ну а хули он издевался над вами? Чтоб неповадно ему было…       — С днем рождения тебя! — Чимин выходит из кухни с огромным тортом наперевес. Зажженные свечи дрожат от ходьбы, и трио стройных голосов подхватывают поздравления. — С днем рождения, милый Тэтэ.       Обычно это бывает неловко. Стоять и лыбиться, пока люди стройным хором поют популярные мотивы, не совсем располагает к комфорту, но Тэхён подскакивает с места и озаряет комнату самой лучезарной улыбкой. У него подрагивают кончики пальцев от захлестывающих эмоций, и совсем немного кружится голова, когда на макушку цепляют колпачок именинника.       — Загадай желание и задуй свечи, любовь моя.       Это Чонгук подходит сзади и обнимает за талию, с таким невыносимо острым отпечатком нежности на лице, что в очередной раз в Тэхёне зажигается очередная звезда. Такие не гаснут, как огоньки от свечи, что задувает Тэхён с детским восторгом, такие звезды освещают Вселенную миллионы лет и путеводными становятся. Одно лишь особое желание клокочет в сознании, такое сильное в своей чистоте и искренности, оно идет из самых недр цветастой души. Оно кажется таким естественным и приходит в голову сразу же, затмевая все остальные.       Раз, два, три — свечи тухнут, оставляя после себя тонкий шлейф дыма.       Пожалуйста, пускай это желание исполнится. Тогда Тэхён будет самым счастливым на Земле.       — А теперь время для подарков. Лично мы с Юнги дарим подарок, который готовили целый год, — Чимин лезет к пакетам за диваном и продолжает свое радостное щебетание. — Какие только места мы не облазили, чтобы найти это все! Я довел свой английский до совершенства, клянусь, пока ругался с доставщиками из Амазона, а Юнги пришлось ехать в Ильсан к старому пердуну, который именует себя «коллекционером» и с боем урвать твой подарок. Нет, серьезно, он ввязался в драку с сорокалетним брюзгой!       Тэхён немного сбит с толку и лишь продолжает улыбаться, потому что подарок ему заведомо нравится. Столько усилий было приложено, а он даже не догадывается, что это может быть такое, но в душе уже теплеет от такой заботы. Детская любопытство лезет наружу, и Тэхён уже не может сдержаться, тянет шею, все пытается разглядеть за цветастыми упаковочными бумагами свой подарок.       Юнги, сжалившись, помогает своему ненаглядному достать коробку из пакета и дотащить до центра комнаты. Он с довольным видом вручает Тэхёну ножницы и взглядом торопит, мол, чего ждешь, рви скорее.       А тому и ждать уже невмоготу, сладостное предвкушение, оно ведь приятное, не меньше самого подарка. Нетерпеливыми движениями он кромсает коробку, а затем зарывается в нее чуть ли не носом. Когда до него доходит суть подарка, то из него вырывается удивленный крик, ничем не разбавленный восторг зажигает глаза. Дюжина пластинок оказывается на руках, и Тэхён откровенно подвисает, изучая любимые исполнителей на обратной стороне винила. Там «Oasis» и «Radiohead» которыми он заслушивался еще со времен школы, любимые «Arctic Monkeys» вместе с «Cigarettes After Sex», а J. Cole, который полюбился после углубленного изучения английского, очень контрастно смотрелся в одной стопке с Эллой Фицджеральд и Бингом Кросби.       Некоторые пластинки были совсем новые, ни разу не использованные, а другие множество раз переходили от одного хозяина к другому, пока не прибились к рукам Тэхёна. Он любовно продолжал гладить свой подарок, пытаясь проглотить ком признательности за такое чудо. А слова вдруг показались такими незначительными перед всем спектром охвативших его чувств, что он еще с минуту молча глядит то на виниловые пластинки перед собой, то на улыбающихся друзей.       — Это… — начинает сбивчиво Тэхён, пытаясь подобрать подходящие слова, — я даже не знаю, как вас благодарить затакой чудесный подарок…       — Брось! — Чимин сам распереживался от трогательных улыбок и не сдержавшись, притянул Тэхёна к себе. Крепкие объятия в ответ кричали громче слов, уткнувшись в родной, теплый запах друга, Тэхён до краев переполнялся, таким частым за эти дни, безграничным счастьем. — Ты не разрешал нам дарить тебе подарки все эти годы. В этот раз мы решили постараться.       — То, что ты потерял дар речи — лучший подарок для меня, — весело хохочет Юнги, растрепав волосы на макушке Тэхёна братским жестом. — Никогда тебя таким расчувствовавшимся не видел, так на тебя любовь влияет, что ли?       — Я обязательно хочу услышать историю неравного боя между Юнги и «коллекционером», — слегка приглушенно смеется Тэхён.       — Неравный, потому что я объективно сильнее? — Юнги настороженно переводит взгляд на бестию и уже готовит свернуть свои уши в трубочку от очередного подкола.       — Потому что ты приперся домой с фингалом под глазом и со ссадиной под губой, боец ты мой! — Удар приходится откуда не ждали, и Юнги с раненой гордостью лишь фыркает недовольным котом под дикий хохот лучших друзей.       — Серьезно, парни, спасибо вам большое. Я очень тронут этим подарком.       — А ты их на полку сложить собрался и любоваться, как картинами в Лувре?       — Ну проигрывателя у меня нет, поэтому, пока не накоплю на него, поступлю именно так, — пожимает плечами Тэхён.       — Думаю, в этом нет необходимости, — подает голос Чонгук, который тоже начал доставать свой подарок за диваном.       Тэхён догадался, что там. Его глупое сердце, такое разнеженное для этих троих, так сильно сжимается в очередной раз в приступе дичайшей любви, выливаясь уже из ушей.       — Когда ты успел? — шепчет Тэхён, приложив пальцы к губам. — Это же безумно дорого, Чонгук!       Чонгук улыбается так, как делает очень редко — совсем по-мальчишески, с озорным блеском в черных глазах. Он сам невероятно счастлив сейчас, а вручая подарок, так вообще чуть ли не затмевает Тэхёна в предвкушении, хотя тот уже готов свалиться в обморок от передозировки эйфории.       Подарок упакован неумело, разительно отличающаяся от профессиональных навыков рукастого Чимина, но с таким старанием и любовью. Криво наклеенная подарочная обертка уже местами помялась, и кусков скотча было больше самой бумаги, но Тэхён был готов эту самую обертку хранить так же бережно, как и сам подарок.       — Это не самая дорогая модель, но продавец клялся чуть ли не на своем первенце, что этот проигрыватель самый лучший в своем сегменте, и мне пришлось ему поверить, потому что сам я в этом не разбираюсь, если честно, — Чонгук продолжал улыбаться, пока его мальчик аккуратно разворачивал его подарок.       А когда достал проигрыватель, так вовсе завизжал ребенком и кинулся в объятия Чонгука, повалив их двоих на ковер. Тэхён зацеловывал каждый миллиметр лица, чмокая по векам, носу и родинке под губой.       — Господи, спасибо за подарок, — поцелуй по старому шраму на скуле, — спасибо за тебя, Чон. Ты лучшее, что могло случиться со мной в этой жизни.       — Ауч, — это Чимин подал голос за ними.       — Верни пластинки обратно, — добавил Юнги.       — Идите уже сюда, — Тэхён распахнул руки, приглашая их в семейные объятия.       И они одним сплошным клубком повалились на ковер, еще долго смеясь и толкаясь. ***       — Это еще не все, — Чонгук поджидает его после душа на их кровати, задумчиво оглядывая раскрасневшегося от горячей воды Тэхёна. – То было подарком на день рождения. А завтра ведь Новый год.       — Ты сумасшедший, — заключает Тэхён, присаживаясь у его ног, прямо на пол. — Или я, если умудряюсь влюбляться в тебя сильнее с каждым днем.       Чонгук молча берет полотенце с его рук и начинает сушить волосы.       — Тогда мы оба друг друга стоим, любовь моя.       — Свой подарок я оставил дома, - бормочет Тэхён, разморённый приятными движениями Чонгука.       — Подаришь, как приедем, — оставляет целомудренный поцелуй на гладком лбе.       — Может, и ты свой тогда подаришь? — предлагает Тэхён.       — Ну уж нет, — усмехаются сверху. — Хочу, чтобы ты передознулся сегодня от эмоций.       — Иногда мне кажется, что это твоя жизненная цель, Чон. Залюбить меня до смерти.       — А что? Звучит неплохо. Умрем вместе в девяносто лет от сердечного приступа в процессе самого крышесносного секса, в своей постели и самые счастливые.              — Общение с Юнги явно дает свои плоды.       — А что, он часто говорит про секс девяностолетних стариков?       Тэхён заходится смехом, притопывая ножкой по полу. Чонгук тянет его к себе, садит на свои бедра и руками растрепавшиеся пушистые волосы убирает с довольного лица. Сейчас Тэхён выглядит как самый настоящий домашний кот, ластящийся к рукам любящего хозяина. Нежный до безумия и мягкий везде. Чонгук его зацеловать хочет, не пропуская ни одного участка сладкой кожи.       — Так какой там у тебя подарок? — Тэхён старается не уснуть на плече у своего любимого, моргает часто и откровенно мечтает укрыться одеялом в позе маленькой ложечки.       Чонгук тянется к своему карману и достает аккуратную коробку. Открывает сам и вверяет взору тонкую цепочку из серебра и круглый кулон. Тэхён с замирающим сердцем достает украшения и вглядывается в стекло на кулоне, разглядывая внимательным взглядом рисунок внутри него. Лунный камень поблескивает тускло в интимном полумраке комнаты, но Тэхён готов руку дать на отсечение, что при свете солнца он заиграет ярчайшим оттенком лазурного. Там, внутри, чонгукова любовь — волны спокойного океана, потревоженные легчайшим поцелуем соленого ветра. Там Атлантида, совсем не затонувшая, а покоящаяся в ладонях Тэхёна.       На задней стороне кулона тонким курсивом почти незаметно:       «Навсегда моей Атлантиде».       И вот снова внутри Тэхёна самая настоящая революция, кричит не своим голосом, что полюбил сильнее прежнего, хотя куда уж больше. Разве чувствовать такие яркие чувства к одному единственному человеку во Вселенной не должно смести ударной волной земное тело? Оказалось, что нет. Оставляет лишь пеплом вновь рассыпаться от пожара внутри и уповать на то, что бережливыми руками соберут вновь.       В Чонгуке столько любви и нежности нерастраченной таится, и все до последней капли достается Тэхёну. Он в этих сокровенных признаниях купается, с ног до головы ими окутывается и носит, как самую прочную броню.       В Чонгуке сила стальная его характера, врожденный стержень, так не хватающий Тэхёну в собственной жизни. Эта аура возносится далеко вперед них, и на самом деле, этого достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности.       В Чонгуке живой ум и удивительная душа. Он явно себя недооценивает, и очень сильно, ведь глазами Тэхёна он самый прекрасный человек. Если бы только на секунду он увидел себя ими, в тот же миг перестал считать себя посредственным и скучным.       В его руках таится вся нежность мира, он дарит, не скупясь, мягкие касания и этими же ладонями мозолистыми в Тэхёне разжигает первородный огонь. А глаза приютили, наверное, целые созвездия. В них отражается древнее звездное небо, настолько они глубоки и осознаны.       Тэхён Чонгука любит просто так, за то, что он есть.       И сейчас Тэхён плачет от самой сильной любви, охватившее его сердце. С губ беспорядочно ссыпаются слова о ней, льются чувственные поцелуи. Срываются бесконечным потом неясных бормотаний, потому что Чонгук понимает.       Он тоже его очень сильно и тоже просто так, за то, что он есть.       И в эту ночь они влюбляются в друг друга снова, как и сотни раз прежде. Ищут своего предела, но оба понимают, что его никогда не будет. Тэхён обнимает его, цепляясь за плечи крепко-крепко, будто боится, что кто-то посмеет отобрать у него Чона, а он осторожно ложится на спину, утягивая с собой ослабевшее тело. Он читает лицо своего любимого, как сакральную книгу, гладит по дрожащей спине и шепчет свое бесконечное: «я люблю». И тогда слеза Тэхёна срывается с его лица, падая прямо на щеку Чонгука. Он завороженно следит за тем, как она медленно скатывается вниз, оставляя мокрую полосу. Отчего-то именно этот момент оказывается стоически фундаментальным в их отношениях, интимнее во многих смыслах. Таинство ночи свидетельствует о сокровенном в глазах двух влюбленных, окутывает с ног до головы истинным пониманием очевидного: они в друг друге теперь очень надолго. Совсем немного бесконечности.       — Я согласен, — хрипит Тэхён от плача.       — Это было не предложением руки и сердца, любовь моя. Но приятно знать заранее.       — Жить с тобой согласен, дурень. Я хочу съехать от своего отца, и черт возьми, быть с тобой каждую секунду каждого дня и ночи.       Чонгук замирает, переставая поглаживать лопатки Тэхёна. Он понимает очень отчетливо в данный момент, что для его мальчика это невероятно важный шаг. Это дается ему нелегко, но он решается, потому что сильно любит. И чувство это пересиливает то, с чем Тэхён так отчаянно борется в одиночку. — А Минхо?       Получает в ответ растроганную улыбку, потому что помнит о брате. Потому что уже соглашается жить с незнакомым ему человеком, лишь оттого, что он дорог сердцу Тэхёна.       — Перевезу его к нам домой чуть позже.       «К нам домой». ***       Весь следующий день они не перестают поднимать бокалы с шампанским за Тэхёна, изрядно опьянев уже к полудню. Всей гурьбой они вываливаются на улицу лепить снеговика и ухахатываются от процесса до коликов в боку, потому что каждый норовит выдать шутку уморительнее предыдущей. Чонгуку с камерой в руках удается ловить самые нелепые и смешные кадры, от просмотра которых Тэхён с Чимином ударяются в истерику и валяются в мягком снегу, размахивая руками в приступе очередного хохота. Пузыри от шампанского лопаются в мозгах слишком стремительно, а кровь разгоняет градус до состояния блаженного опьянения с пустыми мыслями в голове.       Сами не замечают, как отправляются на прогулку у кромки леса и проводят там больше трех часов. Там, вдали от загазованного неба столицы, становится по-детски легко и просто, словно в деревне у бабушки на каникулах. Забываются все тревоги, что приходят неизменно вместе с взрослением, и время застывает, очарованное искренним весельем. Даже небольшой морозец не отрезвляет друзей, а, наоборот, подгоняет бежать наперегонки с ветром еще быстрее. Вот бы было так всегда. Беззаботно и дико хорошо. Не хочется сейчас вспоминать, что это лишь небольшая передышка перед большим забегом. У каждого из четверых свои проблемы за это невидимой чертой, но, а сейчас они … просто счастливы.       Домой они возвращаются усталыми, но довольными до ужаса. Пустые желудки урчат недовольно, а готовить совсем не хочется. Юнги организует рамен-вечеринку, они пьют и едят, сидя в своем маленьком круге.       Но как же Тэхён не согласен! Ему это совсем не кажется маленьким, а целым огромным миром. И, засыпая на коленях Чонгука, пока тот поглаживал его волосы, ему чудится, что так будет всегда.       А наутро, вопреки всем ожиданиям, никого не мучает похмелье, и все усиленно принимаются за подготовку к Новому году.       На удивление Чонгука именно Юнги настаивает на одинаковых красных свитерах с елками и оленями. У него буквально начинает подтекать крыша от восторга, и Чон клянется, что слышал довольный визг и блеск широкой улыбки, обнажающая десны. Как выяснилось вчера под пузырем пьяного угара, никто из друзей особо теплых отношений с семьей не водил: Юнги оказался ненужным своим родителям после каминг-аута, Чимин откровенно бежал от матери-алкоголички, называя себя сиротой, а Тэхён просто промолчал. Что же касается Чонгука, то он просто уродился в семье эмоциональных сухарей, и как позже пытался вдолбить Чимин — не получил достаточно любви и внимания в детстве, вот и перенял их манеру. У кого же ему еще было учиться этим чувствам, если вместе с молоком матери ему привили бетонный фундамент за основу характера? Наверное, стоило бы прислушаться к словам Чимина, он вот собирается выбирать себе специализацию психологии. Но вопреки всем домыслам, Чонгук себя обделенным ничем не чувствовал, разве что совсем немного неопытным по части обыкновенных базовых эмоций. Точнее, вопрос стоял острее — чувствовать то он чувствовал, за последние месяцы нахлебался ими по горло, а вот в демонстрации этих самых чувств оставался профаном.       Чонгук на это лишь улыбнулся пьяно. Есть у него в жизни одно исключение, имя, которое известно уже всем. Его Тэхён. Человек, сумевший пробудить в нем рой самых разнообразных и ярчайших в своей ипостаси эмоций, пробить мягким касанием все барьеры и вынуть сердцевину на белый свет, мол, вот, смотрите — существует же!       И вопрос отпадает мгновенно: если возможно достать что-то с такой ненавязчивой легкостью, то и пряталось оно лишь для виду, лишь для того, чтобы нашли.       Поэтому сейчас, натягивая мягкие переплетения вязи, Чонгук в полной мере и с осознаниями масштаба осознал то, что чувствовал Тэхён с первой секунды их поездки: они семья. Та самая, что строится на добровольном доверии и привязанности, не основанной на кровном родстве. Чонгуку, на самом деле, так даже приятнее становится, будучи обделенным по юности дружбой сверстников.       Он-то твердил с упорством бараньим, что так ему удобнее, да и не надо ему оно. И, действительно, не нуждался, не искал. Всего лишь нужно было дождаться, пока сам созреет, пусть и поздним цветком, но оттого ведь приобретённое становится слаще и ценнее. На пьяную голову думается честнее и чувствуется ярче, но правда остается для него неизменной. Ответом на все вопросы служит один парнишка с вечно бунтующими волосами, глазами, что поглотили солнце одним взглядом и самой красивой душой.       Возможно, это неправильно в корне, так сильно тонуть в человеке и наделять абсолютной властью над собой, однако Чонгуку плевать. А почему ему должно быть иначе, когда рядом с ним душа поет и учится заново жить? Чимин бы вот сказал, что это созависимость, но он очень любит вешать на все ярлыки со своей аналитической точки зрения. А Чонгук так плевать, хоть назови они его любовь болезнью. Все равно бы рвался к своему сердцу, смиренно бы принимал свою участь. Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет.       И когда его грудь, наконец-то, оплетает настоящий домашний уют, наутро тридцать первого декабря, Чон Чонгук распахивает кованые ворота в сад, что так усердно выращивал Ким Тэхён.       В его душе все цветы с запахом лишь одного. И цвета все состоят из одних и тех же букв. Сад в честь его любви, вечной и одержимой.       — Я становлюсь романтиком, — подмечает вслух он, подходя к Тэхёну. — У меня мысли теперь движутся только в этом направлении, я даже могу тебе дифирамбы петь или серенаду под окном, представляешь?       Тэхён немного ошалел, у него глаза как копеечки округлились. Он-то привык к внезапным любовным порывам Чонгука, но чтобы прилюдно, при присутствии их друзей?       — Чимин, я, кажется, купил паленое шампанское, — медленно начинает Юнги, отступая к своему парню. — И Чонгук им отравился, а я косвенно нарушил клятву Гиппократа. Что нам делать?       — Нам делать ничего не нужно, клятвопреступник. Тэхён поможет принцессе снять проклятие после полуночи волшебным поцелуем.       — И не только поцелуем, — вставляет Чонгук, улыбаясь слишком задорно.       Все на самом деле соглашаются про себя, что да, шампанское оказалось с примесью психотропных, и сейчас все дружно ловят галлюцинации. Иначе как объяснить, что серьезный и флегматичный Чон Чонгук, а-ля сотрудник преступного синдиката, то ли отвергнутый кланом вампир, с самого утра напевает себе под нос мотивы веселых песен и раздаривает щедрыми порциями чистейшие улыбки? Непривычные ухмылки, а самые настоящие улыбки и раскатистый грудной смех. Оттого он и молодеет лет на пять, становится совсем как мальчишка: озорной и открытый.       — Можно, я возьму вас двоих как пример моей исследовательской работы? – Чимин выходит из ступора первым. — Как ты, Ким Тэхён, любвеобильная моя плюшечка, смог распространить свои флюиды настолько, что человек совершил такие метаморфозы?       Для троих сейчас воистину исторический момент, и Юнги останавливает в себе глупый порыв, продиктованный родительским инстинктом (такого не существует, обязательно бы вставил Чимин) кинуться к камере и запечатлеть момент на видео. Будто бы их ребенок впервые пошел своими нетвердыми ножками. Чонгук им открылся! Доверился, распустил доспехи и сейчас, совсем как крохотный птенец, делает свои первые шаги навстречу всему неизведанному. И сейчас трое почти что состоявшихся мужиков умиляются сему факту, чуть ли не улюлюкая Чонгуку, называя его перевоплощение новогодним чудом. Любовь к жизни Тэхена заразна, и у Чонгука не было шансов.       — Раз ты сегодня горазд на сюрпризы, может, и основным блюдом займешься? — Юнги в надежде заламывает брови и протягивает ему замороженного гуся.       — Без проблем.       Для Чонгука это действительно не проблема. Он с детства предоставлен сам себе, и навыки в кулинарии у него явно имеются, в отличие от того же самого Тэхёна. Тот готовит откровенно ужасно, на уровне шинкования салата, что может занять у него добрые несколько часов. Поэтому да, черт возьми, он займется гусем.       — Ну и где же пряталась твоя феечка Винкс до этого дня? Мы бы тебя за гриль пустили, а не рисом заставляли заниматься, — негодует Юнги, сам принимаясь за гарнир.       — Вы и не спрашивали.       — Чимин отказался со мной спать, потому что от меня несло жареной говядиной даже после душа! Ты должен мне секс, Чонгук.       — Прямо здесь? Думаю, мой парень будет немного против, — хмыкает он.       — Да не, я совсем не против, — подает голос его парень.       — Я бы тоже на это посмотрел, — встревает Чимин с ехидной ухмылочкой и складывает руки на груди.       — Бля, вам палец в рот не клади, — Юнги все еще обремененный тяжбами главного повара, отмахивается от них.       — Вот и займи ими рот Чонгуки, — уже откровенно хохочет Тэхён.       Они продолжают упражнения в остроумии еще очень долго, вплоть до момента, когда гусь уже румянится в духовке, а остальные блюда ждут своего звездного часа. А затем все устало заваливаются в гостиную, обняв свою пару, включают новогоднюю комедию.       А ночью зажигаются гирлянды и хрустит ароматный камин. Сервировка на столе заслуживает отдельных кадров на камере Чонгука, они все постарались на славу. И за столом царит привычная уже атмосфера домашнего уюта. Произносятся тосты за любовь и здоровье, поцелуи в полночь и много беззаботного смеха. Тэхён загадывает свое желание еще раз, чтобы наверняка.       «Пускай Чимин и Юнги пронесут свою любовь через всю жизнь. Пускай они остаются рядом и будут счастливы. Пускай Чонгук всегда будет звать меня своей любовью и ожившей Атлантидой».