когда тонула Атлантида

John Lennon - Beautiful Boy

      У Чонгука трещит по швам его знаменитая выдержка, а кровь закипает от непреодолимой ярости. Все кажется дурным сном. Только вот никак не проснуться от кошмара.       Уже три дня прошло с их возвращения, и от Тэхёна нет ни весточки. Чонгук в этот раз сходит с ума от волнения. Хладнокровие испаряется мгновенно, после первого пропущенного звонка. Телефон продолжает жалобно молчать, а тревожность колотить молотом по вискам. Необузданными волнами накатывает ощущение чистейшего сюрреализма: вот они счастливые празднуют Новый год и купаются в беспечной любви, а на следующий день наступает холодная, непроглядная мгла. Она окутывает лодыжки и припечатывает к земле титаническими плитами, заползает липким туманом по носоглотке, прямо в грудину, и отравляет все живое.       Сердце не на месте. Рвется ведь к своему хозяину, а нарывается лишь на оглушительно громкую тишину. Сейчас хочется прижать к себе Тэхёна, да посильнее, зарыться носом в макушку, вечно кудрявую и выдохнуть весь копившийся страх. Встряхнуть его за хрупкие плечи и отругать за пропажу, нахмурить привычно брови и готовиться заранее прощать.       Чонгук не склонен к драматизму, но мозг подкидывает безумные картины, и это не способствует рационализму, коим нужно запастись именно сейчас. Чимин и Юнги активно подключаются к поискам, но, как оказывается, те даже не знают, где живет Тэхён. И это будто контрольный выстрел прямо в лоб.       Почему? Как так получается, что двое его лучших, черт возьми, друзей понятие не имеют, где дом Кима? Как Чонгук мог допустить, что не знает об этом тоже? Наверное, никогда еще злость на самого себя не одолевала так сильно, окрашивая весь мир в кроваво-алый цвет.       Он не способен ходить на пары, нервы там истончаются в геометрической прогрессии, и бездействие душит толстой удавкой. Его не покидает горькая на вкус мысль, что он подводит своего Тэхёна и не в первый раз.       Чонгук обивает пороги администрации школы, вымаливает адрес Тэхёна чуть ли не на коленях и готов позорно зарыдать от бессилия. Они его не дают, но обещают отправить запрос и решить вопрос в кратчайшие сроки. К отчаянию прибавляется едкая ярость, подъедающая репутацию Чонгука в глазах преподавательского состава, а тому все плевать.       Идти в полицию? Он уже готов и к этому.       Где искать своего человека среди огромного Сеула? Чонгук тянет и тянет свою невидимую нить алого цвета, а та не отзывается в ответ и губит тишиной. Он носится по городу, обыскивая все любимые места Тэхёна, отчетливо понимая бессмысленность своих действий, но это лучше, чем нервно трястись в ожидании четырех стен. Чонгук сгрызает кожу на губах, и можно утонуть в чернильной синеве под глазами от недосыпа. Внутри творится настоящий хаос из потерявших контроль мыслей, анархия его душевного спокойствия.       — Профессор Пак! Подождите, пожалуйста, профессор! — Чонгук третий день топчется на своей гордости, вымаливая адрес у их куратора.       — Чонгук, я уже сотню раз повторял тебе. Не положено по уставу распространять адрес студентов. Тем более, когда они сами и опекун настоятельно просили этого не делать. — Выглядит усталым, впрочем, как и всегда, но в этот раз разбалтывает чуть больше, чем предыдущие разы.       — И вам это не кажется подозрительным? Зачем им просить скрывать свой адрес? — Чонгук хватается за ниточку, как за последний шанс. — Прошу вас, профессор! Я всего лишь проверю, в порядке ли он. Он не выходит на связь уже три дня, и я волнуюсь за него.       — Ким Тэхён и раньше исчезал. Даже на больший срок. Тогда вас это, почему-то, не волновало.       Будто пропущенный удар прямо в солнечное сплетение. Спирает воздух. Как ушат ледяной воды окатывает стыдом. Чонгук виноват. Во всем этом дерьме виноват только он, и молиться готов, чтобы за это расплачиваться пришлось не Тэхёну. Кто угодно, только не он.       — Я понимаю, как это выглядит, профессор. Все выглядит так, будто я создаю панику на пустом месте, но он мой близкий человек. Я беспокоюсь о его состоянии, и умоляю вас, прошу, не заставляйте меня жить с этой виной.       Чонгука настигает истерика перед его профессором, куратором, который откровенно погано справляется со своей работой. Лавиной хлещут чувства, что так долго скрывались долгими, бессонными ночами перед чужим человеком, вдруг вспоминается дурацкая розовая заколка на кудрявых волосах.       Он не плачет, но его крупно трясет, и лоб покрывается испариной. Не выдержали нагрузки струны внутри него и порвались с такой силой, что внутренности пережевывает в кровавый фарш. Такое у него впервые, и, возможно, Чимин бы диагностировал ему паническую атаку, ведь дышать становится невозможно, а страх — дикий, всеобъемлющий и парализующий все тело. Этот страх становится отдельным от Чонгука существом, овладевает им с ног до головы и нависает жуткой тенью. Своей косой он рубит на мелкие кусочки все, что остается от Чонгука в тот момент, срезает плоть мастерством палача, пускает кровь и протыкает легкие.       Тэхёна нет рядом, а Чонгук слишком слаб без него.       И если для того, чтобы разжалобить профессора, нужно было окунуться в адский котел и пережить еще тысячу таких панических атак, Чонгук бы без раздумий согласился и на это.       Его усаживают на диван, дают воду и просят глубже дышать.       Если бы это было так просто. Вот так вот взять и вернуть контроль над телом и разумом, но такой вариант невозможен, ведь нет родного тепла рядом, и он бродит в неизвестности. Тут сойти с ума от волнения видится единственным вариантом, потеряться в просторах собственного страха.       — Я дам вам адрес Тэхёна, прошу успокойся! Господи, да что же происходит!       Бумага, помятая и серая, с заветными буквами, что плывут перед глазами, вмиг становится путеводной звездой, и Чонгук выбегает из стен университета, несется по улицам, выплевывая свои легкие.       Все вокруг размывается в один сплошной мазок неосторожного художника. Таксист поглядывает на парня на заднем сидении, пугающий своей бледностью. За ним будто гнались сами адские псы, разодрали в клочья его душу и сожрали вместе с плотью.       — Молодой человек, вам нехорошо?       Чонгуку хуево. Его, как несчастную лодку, колошматит во время страшной бури. Он мычит что-то нечленораздельное водителю и пытается отдышаться. Отсчитывает секунды про себя. Представляет, как прижмет Тэхёна к себе и вдохнет родной запах. Заглянет в глаза и поймет, что кошмар остался позади.       Разве он всегда был таким? Пылающим ярко-красным, судорожно дрожащий человек без твердой земли под ногами презрено смотрит с кривой ухмылкой на усталом лице. И хоть он корчится на земле от вонзающихся, словно острие кинжалов, чувств, все равно смотрит свысока на прежнего Чонгука. То был серый, неживой. Будто забытый всеми, выброшенный за арену жизни, молчаливый, пустой. А сейчас, новый и влюбленный, все еще глупый и ничего не ведающий о науке чувств, Чонгук кривыми стежками силится заштопать открывающиеся раны. Потому что это внезапно больно — сбрасывать старую кожу и лепить новый каркас, забывать старые убеждения и сталкиваться с последствиями своих метаморфоз. Отчего то, накрывает удушающей волной. В машине спертый воздух.       Тэхён вдохнул в него эту жизнь, а пользоваться не научил.       Будто насильно взращивает внутри ростки злости, вспоминая безысходность прошедших дней. Вспоминает все секунды прошибающих загривок моментов, тление нервных клеток, разносящих тошнотворную вонь. Ему необходима эта стальная ярость в качестве крепкой опоры в предстоящем разговоре. Чонгуку нельзя поддаваться сладким, но обманчивым речам Тэхёна. Он намерен вытянуть всю правду, какой бы она ни была.       Навигатор оповещает о скором конце поездки, и только тогда Чонгук выныривает из омута своих мыслей и смотрит в окно. Тошнит неимоверно. Богатый район с похожими коттеджами из красного кирпича в ряд немного отрезвляет, но подкидывает сотню новых вопросов. Деревья тут ухоженные, даже воздух пахнет по-другому.        И здесь живет Тэхён?       Чонгук еще раз проверяет смятый листок в кулаке и нервно сглатывает слюну. Это, получается, он совсем не знает человека, которого именует своим миром? Кто глупец в этой ситуации: Чонгук, слепо живущий в своем розовом мире, или Тэхён, водящий за нос доверчивого Чона?       Таксист тормозит около железных ворот, молча принимая наличку. А затем уезжает, оставляя силуэт сгорбленного молодого человека позади. Чонгук не решается нажать на кнопку звонка ровно секунду. Нет в его сердце места губящей нерешительности, уж точно не теперь, когда весь организм задыхается в ломке по определенному человеку.       — Кто там?       Чонгук вне видимости камеры и услышав заветный голос, утыкается затылком к холодной поверхности ворот. Глаза прикрываются от дикой усталости, и даже целый рой противоречивых чувств не позволяют вытолкнуть полноценный выдох.       Живой. Наверное, это сейчас самое главное, да? Но облегчения он не чувствует. Будто эти долбанные ворота разделяют не жалкие метры между ними, а целое космическое пространство. Оказаться ближе становится титанически тяжело.       Хриплое дыхание на обоих концах провода превращает молчание в сплошную прямую кардиограммы. — Чонгук?       Тэхён всегда произносит его имя с медовой тягучестью, которую любит раскатывать по языку. С нежной щекоткой под кожей и шепотом трепетным в самое ушко. Но никогда с нотками страха и нервозности. Никогда до этого момента.       — Выходи.       Тишина трещит, и чем дольше она тянется, тем глубже Чонгук тонет в трясине из грубой злости и отчаянного непонимания. Захлестывает невиданной ранее волной столь губительной силы, что приходится закусить язык.       — Я…       — Могу прождать хоть всю ночь, и ты знаешь это.       Трещины на асфальте впитывают выпавший за ночь снег. Впервые в жизни Чонгуку становится банально страшно. Он знает, что сейчас произойдет нечто такое, что поменяет вектор их отношений кардинально, и отчего-то ему требуется нехилый запас хладнокровия для этого разговора.       Нет, кричать он не собирается. Истерики закатывать тоже. Пока Чонгук ждал Тэхёна на сырой улице, наблюдая за кривыми трещинами в асфальте, то осознает вполне очевидную для себя вещь: он зол не на самого Тэхёна, а на всю эту ситуацию.       Его здорово вымотала погоня за призраком, неизвестность пугала сильнее всего. Злость — как защитная реакция на сильный стресс, но даже так, Чонгуку больше всего хочется спокойно прояснить все произошедшее. И пока он ждет, когда скрипнут ворота, обратившись полностью вслух, злость переползает и на него самого тоже.       Не открывает глаз, даже когда хрустит гравий под шинами машины. Не смеет открыть и тогда, когда прохладная ладонь ложится на щеку нежным касанием пера. Боится, что глумливый морок одолел сознание и играется с ним. Боится открыть глаза и наткнуться на пустоту.       — Чонгуки, думаю, пришло время нам серьезно поговорить.       Голос родной до жжения под ребрами и знакомый до каждого колебания воздуха между ними. Вязкой смолью проникает в уши, потому что столько раскаяния и нескрытого страха слышать становится практически невыносимо на физическом уровне.       Глаза открывает медленно, устало.       Вам когда-нибудь доводилось прыгать с тарзанки? Ощущать, как твердая плоскость исчезает из-под ног, а внутренности проваливаются в район желудка, когда летишь на скоростях по потокам воздуха прямо к твердой земле? И в такой момент, что на самом деле длится не дольше десяти секунд, на ум приходит шальная мысль: а не сорвется ли трос?       А когда ты уже жмуришь глаза, наглотавшись собственного крика, трос резко натягивается и впивается толстыми жгутами в мышцы, то дыхание спирает в очередной раз от внезапной боли. Но это уже становится неважно, боль отступает на второй план, ведь она свидетельствует о том, что тебя держат и не дают упасть в пропасть, разбиваясь к чёртовой матери в кровавую лепешку.       Нечто похожее испытывает сейчас и Чонгук. Становится больно, и он дезориентирован, но мягкая ладонь, словно страховка не позволяет скатиться вниз по обжигающему холоду железных ворот.       Наверное, лучше бы ему не открывать глаз вовсе. Ориентироваться лишь на слух, да на ощущения. Впитывать слова кожей и согласно кивать. Ослепнуть навсегда, собственноручно выкалывая себе глаза, чем лицезреть то, что открылось взору.       Ненавистные фиалки вновь расцвели на нежной коже Тэхёна.       Синяки и глубокие рассечения покрывали каждый сантиметр любимого лица, гематомы цвели широкими полями по шее и спускались неровной дорожкой вниз, скрываясь под мешковатой одеждой.       Чонгук молчит, но внутри него разрастается отчаянный вопль на недоступных для людей герцах. Он захлебывается чужой болью. А затем и вовсе идет ко дну, встретившись глазами с Тэхёном.       Там бушует серая печаль, омываемая всеми неспокойными морями. Усталость переливается через край, копиться каплями соленых слез в уголках. Путается в густых ресницах, ложится синими красками под глазами. Отпечатком, весом в тонну, залегает на дно янтарных зрачков, и все равно находят в себе силы улыбнуться.       — Кто?       Не повышает на него голоса, но злость и беспокойство смешиваются в адский коктейль, отчего он звучит так устрашающе. Раньше Чонгук не умел рычать в бессильной злобе, но Тэхён умело размазывает всё новые краски на его палитре чувств. И если быть до конца откровенным, то предпочел бы и дальше не знать, каково это — дышать болью родного человека.       — Поговорим в другом месте.       Только сейчас, промаргивая шок, Чонгук замечает за спиной Тэхёна черный мерседес и заторможено моргает в согласии. Его, как маленького ребенка, берут за руки и ведут к дверце. А когда узкая ладонь сжимается чуть сильнее на пальцах Чонгука, он осознает, что дрожал все это время.       — Твоя машина? — хрипит и пытается не сойти с ума в салоне автомобиля.       — Отца.       На этом разговор сходит на нет. Тэхён ведет машину уверенно и молча, оставляя проклятые железные ворота позади.       Каждый поглощен собственными мыслями: горькими и пропитанные страхом. Чонгук ловит ощущения дежавю один за другим. Снова заточен в машине, обуреваемый потоками неутешительных тревог. Снова избитый Тэхён, только на этот раз никаким отмазкам не поверит. В салоне пахнет чужим запахом, въедливым и кричащим дороговизной парфюма и кожей, от которого кружится голова.       Изучает травмированный профиль, едва дыша. Чонгук — боксер. Он знает, что такие отметки получать невероятно больно. Сам получал и дарил тоже, не скупясь. Но в спорте эта жертва оправдана, и к ней готовят с первых минут: отливают мышцы в свинец, крепят каркас тренированных нервов и умело превращают в топливо для победы.       Тэхён же не создан для боли. Он струящееся нежность теплого бриза средиземного моря, разгоняющая своим дыханием паруса гигантских кораблей. У него слишком хрупкие руки и тонкая кожа, чувствительная до невозможных масштабов, особенно когда тонула в прикосновениях и поцелуях Чонгука. И сейчас, наблюдая за кораблекрушениями в душе, в неогранённой и первозданной злобе, Чонгук готов за него убить. В прямом смысле этих слов окунуть руки в крови, заставить в трехкратном размере ощутить боль цветения фиалок. Такая алая пелена захватывает его впервые в жизни, отравляет всю сущность и заставляет корчиться в предсмертной агонии.       Машина проезжает их район Содэмуна, там, где зарождалась любовь, и трепетно собиралась по секундам, сейчас дешевыми декорациями остается позади и едет за пределами Сеула.       Там спрятался совсем непримечательный с виду клочок необработанной земли. Тэхён любил это место.       — Пошли.       Не оборачивается, чтобы проверить Чонгука. А что ему там разглядывать? Как и всегда, он следует за ним, осторожной тенью ступая по развороченным руинам их короткой безмятежности.       Небольшой подъем в гору с дикими кустами можжевельника и нетронутых ромашек проходит в свербящей, уже ненавистной тишине. Чонгук замечает, как хромает Тэхён, и подхватывает того на руки, пресекая любые протесты тяжелым взглядом.       Они доходят до грубо сколоченной скамейке, и оба садятся, любуясь закатным солнцем над всем Сеулом. Место, что при должной маркетинговой игре, претендовало стать одним из самых популярных, погребено под ветвями столетних деревьев с пышными кронами и разросшимися кустами. Сюда его и привел Тэхён, символично подчеркивая свой статус — красив до безумия, но затоптанный безразличием других. Не забыт и жив лишь благодаря стараниям одного, что случайно пробрался сквозь заросли и шипы.       Так сложно открыться по-настоящему, не кормя полуправдами.       — Ты злишься? — первое, что спрашивает он.       — Злюсь. — Тут же отвечает Чонгук. — На тебя за твое молчание. За то, что пропал, но больше всего за твою ложь, которая присутствовала между нами всегда. — Голос от длительного молчания непривычно першит. — На себя злюсь тоже. Позволял, как глупец, верить тебе беспрекословно во всем, а сам не удосужился добраться до истины. Сегодня я впервые увидел твой дом и понял, что ничего не знаю о тебе. Не хотел давить, представляешь? — давится своим же смешком. — Но больше всего я злюсь на причину твоих синяков и ссадин на теле. Я готов разорваться на месте от кипящей ненависти ко всей этой ситуации, и тебе достаточно будет сказать всего лишь имя, и, клянусь, я убью этого человека.       — Мне нужно было время, Чонгук…       — Я не закончил, — впервые так грубо перебивает Тэхёна, но ничего с собой поделать не может. Из него густой поток откровений льется без каких-либо фильтров. — Сколько раз я позволял тебе вот так перевести стрелки и обманывать себя? На этот раз такое не сработает, Тэхён, и у тебя еще будет время все мне рассказать.       Тэхён вздрагивает от непривычного тона, но смиренно опускает глаза и ждет. Кажется, еще крохотнее на фоне панорамы столицы, и Чонгуку приходится глядеть прямо перед собой, чтобы не сорваться.       — Я начал замечать, что ты что-то скрываешь, но никак не мог понять, что именно. Ты мог внезапно замкнуться и уйти в себя так глубоко, а мне оставалось лишь наблюдать за этим. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, слышал такое, Тэхён? А ты продолжал идти ко дну, а я цеплялся за тебя и тонул одновременно. Эта тревога твоего состояния постоянно свербела у меня в подсознании, но было недостаточно частей этой мозаики, чтобы я мог сопоставить все в единую картину. Ты, определенно, хороший актер. Только меня всегда останавливала одна-единственная мысль: если я стал для тебя недостаточно близким человеком спустя все, что между нами было, то насильно заставлять тебя открываться, я не имею права. И к чему привело мое бездействие и молчание?       Чонгук поворачивает резко и выразительно смотрит на синяки Тэхёна, не ожидая ответа. Всего лишь пытается донести до упрямой макушки тревогу своих мыслей, как оказалось, небеспочвенных и надуманных.       — Все, что я скажу, будет констатацией фактов, а не попыткой оправдаться.       Монументальный в своей раскрашенной броне, но до абсурдного крошечный в своем коконе, сплетенный из нитей страха и увечий. Такого хочется спрятать ото всех злых глаз и учиться дарить исцеляющее тепло еще трепетнее.       — Тебе не нужно оправдываться передо мной, и я не требую от тебя извинений, любовь моя. — Тэхён облегченно выдыхает, когда слышит такое привычное и теплое сердцу обращение. — Я всего лишь хочу понять тебя. Понять, почему ты отмалчивался и чего боялся все это время, чтобы помочь. Не бойся. Только не меня, прошу. Одна лишь мысль об этом невыносима.       Секунда для решимости, но Тэхёну кажется, легче прыгнуть с обрыва прямо сейчас, чем открыть то, что ни одна душа не знает. Тайна, которая мраком покрывала все его годы, будет оглашена при одном свидетеле. Тэхён долго молчит. Он молчать привык и даже думает сохранить все в себе, как делал это сотню раз прежде. Но Чонгук рядом с ним такой теплый и любящий, вечно поддерживающий такого сложного и запутанного Тэхёна. Он понимает, что один с таким кошмаром не справится. Эти воспоминания все внутренности его сожрет и не подавятся, не насыщаясь, будут испивать Тэхёна до самого дна, пока один исхудавший скелет не останется. К Чонгуку рвется душа, у его рук требует найти покоя и забыться в дурмане любимого запаха.       — Это был мой отец. — Тэхён смотрит прямо перед собой, уносясь в воспоминания, от которых сжимается сердце. Чувствует, как своим признанием ранит Чонгука, но ложью он бы его убил, оттого и храбриться, не позволяя пленительной слабости захватить рассудок. — Не перебивай меня, Чон, ибо открываться впервые мне нелегко, и просто слушай. Прошу, только не смотри на меня жалостливым взглядом, я такого не вынесу!       Чонгук слушается своего возлюбленного, хоть и тысячу возгласов сейчас же готовы сорваться с губ. Он берет пример с Тэхёна: такого стойкого в своей боли и сильного в моменте. Готов его горести впитать и терпеть в трехкратном размере, кинуть собственное тело на растерзание слов, вырывающихся болезненными корнями. И разрываемый штормом изнутри, Чонгук сохраняет молчание, как его об этом просили. Не может отказать себе лишь в порыве переплестись пальцами с подрагивающими другими, знакомыми до каждого миллиметра кожи.       — Он был военным, строил потрясающую карьеру и добрался до звания генерала. В нашем огромном особняке, не в том, что ты видел, а там, где еще жила любовь и понятие семьи, родители часто принимали высокопоставленных гостей, чиновников и министров. У него было все, о чем только мог мечтать мужчина: успешная карьера, самая красивая жена, своей нежностью и элегантностью покорявшая сердца всех, кого только касался ее взгляд, большой дом и подрастающий сын. Я видел любовь родителей, рос в роскоши и богатстве, не зная бед. Моя жизнь казалась такой идеальной, а я даже не задумывался о том, как же мне повезло, пока не лишился всего этого.       Чонгук чувствует робкий трепет от приоткрывшейся завесы прошлого Тэхёна, что всегда было скрыто туманными общими фразами, но вместе с этим его обдало ледяным дуновением плохо предчувствия. А голос Тэхёна продолжал спокойным тоном говорить о своей жизни, говорить так, как никогда прежде, и неслыханное облегчение от спадавшего груза с его хрупких плеч отвлекало от слез.       — Отца уволили, когда узнали обо всех взятках, что он получал. Столько раз переступив закон, отец легкомысленно надеялся, что кара обойдет его стороной. — Горькая ухмылка слетела с его губ, пока спокойные ветра подгоняли его продолжить. — Скандал тогда был громким: «Генерала Ким Сумина уволили за дело о взяточничестве и хищении государственных средств!». Гремел весь Сеул, если и не страна, его случай повлек целую цепочку расследований, и многих тогда поймали на воровстве. Опозоренный, без денег и былого лоска, он был вынужден лишится всего, чем так дорожил. Он чудом избежал тюрьмы благодаря собственным связям. Имущество конфисковали, и мы перебрались в крохотную квартирку, но даже тогда я верил, что все наладиться, ведь вера в родителей оказалось сильнее, чем внезапная нищета. Как же я ошибался.       Горький вздох невольно притянул взгляд. Тэхён сидел с прямой осанкой, и холодными глазами глядел на угасающий закат. Взгляд его, пронзенный призраками прошлого, будто впитывали остатки пылающего солнца: блестел ярким янтарем от непролитых слез. В этот момент воспалённому сознанию Чонгука явственно чудилось, что перед ним предстал лик мученика, вознесенного, как жертвенного агнца за чужие грехи. Так сиял его образ золотистым ореолом и пересыхает в горле от его величия даже в моменты сильнейшей горести. Эта выстраданная сила лилась через сплетенные пальцы и в Чонгука, позволяя перенести минуты тяжелых откровений. Тэхёну ведь сложнее и мучительнее в разы. Это его прошлое приходит к нему кошмарами в ночи и душит наяву. Его стойкий, несгибаемый и сильный мальчик так храбрится перед ним, вверяя в свою тайну так сокровенно и печально, что сердце Чонгука крошится прямо ему под ноги. У него нет сейчас права дать слабину. Он должен стать самой крепкой опорой и плечом, на котором можно выплакаться. Чонгук должен утешать, а не наоборот. Злость, что окутывала его ранее, исчезает так же, как и закат, оставляя место лишь для сносящему голову чувству — защитить Тэхёна.       Момент на передышку — всего лишь секунды в молчании, чтобы позволить обоим перевести дух, собраться с мыслями. Этого вполне достаточно Чонгуку, чтобы перестать растекаться кровавой лужей и в крепкой хватке притянуть к себе, в теплые объятия, продрогшего Тэхёна.       — Чтобы ты ни сказал дальше, знай: я твое безопасное место. Ты же помнишь это, Тэхён? Твое благополучие на первом месте, твоя безопасность превыше всего. Я люблю тебя всего, от кончиков волос до самых пят, и прошу, не бойся, любовь моя, что твои слова изменят этого.       Этих слов достаточно, чтобы Тэхён проглотил горький ком в горле и нашел в себе силы говорить дальше. Он так боялся, что Чонгук разочаруется в нем, услышав его историю, отвернется, как от прокаженного, исказив лицо в гримасе отвращения. Как же часто ему снился этот момент, и как сильно Тэхён захлебывался в собственном отчаянии и тревоге, но Чонгук легким касанием губ в висок стирает все неразумные страхи.       Его исповедь продолжается, пока морок спадает с Чонгука.       Оторвавшись от него, Тэхён принимает предыдущую позу, все еще не решаясь смотреть в черные глаза. Расплачется в тот же миг, позволит дрогнуть голосу и тогда совсем слов связать не сможет, а он решился, что сегодня он откроется ему и расскажет. Если и не обо всем, но от части своей ноши избавиться, растворяя в пространстве между ними. А затем, он себе обещает это, Тэхён зароется носом в ямку у шеи Чонгука и найдет там долгожданный покой.       — Собственно, это и было началом конца. Началом ада. Отец стал пить. Алкоголь развязывал ему язык и руки, и всю злость он срывал на матери. Сначала это были просто скандалы, стремительно рушившие все трепетные чувства между ними. Затем он начал ее бить. Крики матери долетали до ванной комнаты, где она прятала меня от разъярённого отца. Потом он добирался и до меня, лупил так, что я не мог вставать с постели сутками. Когда я умывался слезами от боли и все еще верил в Бога, ночные молитвы к нему не стихали с моих уст, а мама лежала рядом и шепотом молила о прощении уже меня. Она включала мне старый проигрыватель с единственными пластинками, что она смогла унести из прошлой жизни. Их никто покупать не хотел, финансовой ценности они не несли. Эти моменты останутся в моей памяти, как самые теплые воспоминания в том злосчастном доме.       Чонгук скрипит зубами от злобы и не пытается даже унять зуд на коже от желания переломать каждую кость отца Тэхёна. Таковым его назвать даже язык не поворачивается. Разъярённый, но скованный тихим обещанием, он метался внутри себя диким львом, грудь его поднималась чаще обычного, а глаза налились мстительным огнем. Как можно опуститься так низко, чтобы позволить себе поднять руку на женщину и на ребенка? На собственную жену, мать сына, коих клялся оберегать в горе и радости. Недостижимость сей мысли искренне сбивала с толку Чонгука. Он бы лучше перегрыз себе плоть и кости раздробил на песчинки, чем причинить боль Тэхёну. Сознание рисует перед глазами еще мальчонку, с вихрем вечно непослушных волос и идеальным квадратом белозубой улыбки. Чонгук видит его озорным и проказливым, с не по годам разумными глазами, что вечно хлопают веером пушистых ресниц в любопытстве. И такого его отец осмелился касаться своими презренными руками, в порыве причинить боль?       — Она забеременела Минхо, но я сомневался, что на то была ее воля. Мама бы не позволила еще одному ребенку оказаться в этом ожившем кошмаре. Отец продолжал сходить с ума, не выпускал ее из дома, заточив в четырех стенах. Ревновал и бесновался по любому несущественному пустяку. Даже дикий голод и нужда не склонили его, она уволилась с работы и тускнела на глазах. Отец перебивался на подработках, он считал, что топчется на своей же гордости, а мы лишь мешались ему, напоминая о былых днях. Когда родился Минхо, я был в ужасе, не хотел, чтобы и моего маленького братика коснулась та же судьба, что и меня. Но, о чудо! Отец глядел на своего сына и начал меняться. Устроился на стабильную работу и старался не притрагиваться к алкоголю. Обманчивая надежда глумилась надо мной, играясь с моим детским сердцем, позволила поверить: теперь-то все будет как прежде.       Больно. Как же сильно больно от всех этих дней. Тэхён задыхается и хрипит, сжимая руками ткань на груди. Вырвать бы сердце, чтобы не билось так в агонии. Наступает самая тяжелая для него часть, и ему приходится прикрыть глаза. Как же сложно говорить об этом вслух! Позволять фрагментам из прошлого оживать и заново проходить круги нескончаемого ада.       — Моя мать перерезала вены в ванной, когда Минхо стукнул год. Ее тело нашел я, когда вернулся из школы. В шоковом состоянии я даже не слышал надрывного плача Минхо, который бог знает, сколько времени оставался один в квартире. Я обезумел в тот момент, Чонгук. Ее всегда теплая кожа была ледяной, и глаза остались открытыми. Так и застыли немигающим взглядом, а на лице в самые последние секунды исказилось умиротворение. Уходя от нас, она была спокойна. Оставляя своих сыновей отцу-тирану, она была счастлива, что боль больше не коснется ее. Я не знаю, сколько часов провел в остывшей ванне из крови собственной матери, прижимая ее холодный труп к себе. Я звал ее и звал, пел ее любимые песни, а она продолжала оставаться мертвой. И тогда, оставляя последний поцелуй на щеке мамы и закрывая ее веки, я понял, что Бога в этом мире убила моя собственная мать, а отец показал, каким страшным местом может быть настоящий ад.       Слова Тэхёна колыбелью Иуды преследует слух Чонгука, заглушая внешние звуки.       В Чонгуке с каждым словом появляется зияющая дыра на теле, словно от острого клинка. Тело, словно отлитое свинцом, парализует от чистейшего ужаса, и внутренности превращаются в тяжелые камни, разбиваясь о землю с громким грохотом. Внешне он застыл, даже кровоток перекрылся и сердце перестало качать кровь, ибо никак не объяснить тот ступор, захвативший его конечности. Будто превратился в сплошную ледяную статую.       Он лишь беспомощно продолжал ощущать чужую боль всем собой. Только заблестевшие влагой огромные черные глаза служили доказательством, что слова дошли до его ушей. Отказывался верить в такой кромешный ад своей синички, не мог представить, как такое ему удалось пережить и оставаться цельным, функционирующим и умудряться не озлобиться на весь белый свет.       Не были ни сил, ни желания сдерживать хлынувший поток соленой влаги. Ветер старался утешить ласковыми поцелуями и высушить слезы на мокрых щеках, но не поспевал за новыми потоками.       Чонгук плакал так горько и безмолвно. Плакал за чужую боль, ощущая ее как свою. Плакал по маленькому Тэхёну, по его судьбе и готов был разорваться на месте, лишь бы хоть какую-то часть перенять себе.       — Я хотел задохнуться в той ванне и убежать вместе с ней, но я очнулся от завываний Минхо. Он якорем приковал меня к жизни, и с той самой секунды величайшего искушения я ни разу не задумывался об этом вновь. Ради Минхо я терпел, стиснув зубы, покорялся отцу. Ведь что может сделать двенадцатилетний мальчишка? Я научился угадывать отцовское настроение, помалкивать и становиться невидимее тени в углу нашей обшарпанной квартиры. Так и жили. Минхо был полностью на мне. Отец в его сторону даже не смотрел, а его попытки измениться были лишь помутнением рассудка. На смерть матери он среагировал примерно никак, будто бы даже облегчение испытал. Одним голодным ртом меньше.       Чонгук не предпринимал попыток стереть с лица слезы, лишь с силой сжимал тэхёновы пальцы.       — Он начал свое дело. Незаконное и гораздо хуже воровства. Говорить об этом я тебе не буду, ради твоей же безопасности. Деньги тогда хлынули буйным потоком, а я разрушился как человек окончательно. Его богатства стали моим проклятием. Мы переехали в новый дом, снова вкусили былой роскоши, но за позолоченным фасадом все было гнилым и мертвым. Отец отправил Минхо в частный интернат, когда тому только исполнилось пять.       Он умолк, будто бы растеряв все силы. Тэхён был благодарен за слезы Чонгука, ведь самому заплакать никак не удавалось. Неспособный пожар фантомной агонии потушить, в Тэхёне еще клокочет боль. Ему страшно, этот страх комком забивается в горле, скапливается в уголках глаз, и выхода ему нет. Лишь внутри него цвести уродливым садом гниющих олеандров, отравлять его реальность воспоминаниями о невыносимой боли. Он проклинает себя за неспособность зарыдать в голос, громко и до заложенных ушей. Остается только проглотить ненавистный ком, позволить вновь и вновь через себя проходить кинжалами раскаленными. Его штормило от воспоминаний, тошнило от всех минувших дней. Казалось, грязь облепила его кожу везде и забилась в пазухах. Говорить дальше ему не хотелось, хотя еще множество тайн остались не озвученными, но язык не слушался, и выпотрошенная душа молила о передышке.       — Он не трогал Минхо? — охрипший от плача и молчания голос будит Тэхёна от внезапного анабиоза, паралича чувств.       — Нет. Бывали редкие исключения, но в основном он его не трогал.       — Почему?       — Мы с Минхо очень отличаемся внешностью. Я весь пошел в маму, а он унаследовал черты отца. Своим проспиртованным мозгом он решил, что меня она нагуляла, ведь в глубине души всегда страдал низкой самооценкой и ревновал ее ко всем. Восполнял это деньгами и статусом, а когда потерял и их, то совсем погряз в одержимости ее неверности. Он всерьез считал меня чужим, а Минхо повезло хоть в этом. Его не били, но от этого ребенку легче не было. С самых ранних лет он был свидетелем избиений и жестокости. Я хотел его от этого всего уберечь, — боже, соглашался на все, потерял гордость и свой голос. Я даже рад, что он сейчас вдали от сумасшедшей тирании ублюдка отца.       Тэхён шумно выдыхает воздух, будто сам весь сдувается от своих слов. Наконец-то, он это произнес и сам себе в этой правде признался, что годами в нем сидела. А Чонгук понимал, что обращаться в полицию — гиблое дело. Бывший, пусть и отстраненный, военный с нынешним нелегальным бизнесом наверняка уже обзавелся крысами везде и удобно дергал ниточки. Тэхён бы сделал это и сам, будь в этом толк.       — Вставай, Тэхён.       Он непонимающе смотрит на Чонгука воспаленными глазами, обнимает себя тонкими руками, и во взгляде столько надежды, что невольно сжимается сердце.       — Куда?       — Ты в том доме больше не останешься. Я не позволю твоему отцу прикоснуться к тебе еще раз, только через мой труп. Переедешь ко мне, а если не хочешь, то я сниму тебе квартиру.       Чонгук возвышается над ним, закрывая вид на вечерний город. Сумерки ложатся тенями на его кожу, и в антрацитовых глазах отливается твердая решимость. Тэхён чувствует исходящую от него волну ярости, направленной не на него, а на причину всех бед. Словно валькирия, спустившееся с небес в ответ на все его детские молитвы, зовет собой если и не к возмездию, то хотя бы к освобождению. Снова ощущает себя маленьким потерянным мальчиком, которому не хватило тепла. Только теперь его синяки есть кому залечить, и сердце не трещит по швам от неисправной системы в его жизни.       Это — переломный момент их истории. Поворотная точка, знаменующая либо конец, либо новое начало. В Тэхёне все обрывается от страха и волнения, он так долго с ними живет и сросся уже с корнями этих чувств. Он научился скрывать их и жить с сотнями масками, адаптировался под свою реальность как мог, а сейчас от него хотят так резко все поменять?       Будто бы он не продумывал каждый божий день способ побега от своего мучителя, будто бы не пытался изменить свою жизнь.       За каждую попытку он расплачивался кровью, и не только своей. Отец умеет искусно доставлять боль. Если не срабатывают рукоприкладства, он берется за психологическую атаку и достает его близких. Ким Сумин превосходно приручил своего питомца.       В двенадцать лет Тэхёну стало невмоготу терпеть все в одиночку. В силу своего характера и выработанного защитного механизма, Тэхён улыбался и оставался душой компании, окружал себя десятками приятелей. Он не позволял маске сползти, а теням дрогнуть в глазах. Никто и никогда не должен был догадаться о его проблеме.       И из всех его знакомых только один тянулся к нему по-настоящему. Смотрел так пристально, будто видел всю его фальшь и не покупался на низкосортную игру одного актера. Его звали Джин. Его прекрасный, любимый, самый первый лучший друг.       Джин часто звал его перекусить в ресторанчике его родителей, а затем откармливал до отвала. Еще и просил родителей наложить ему с собой, чтобы угостить домашних. Настораживала ли его неестественная худоба друга, или же это была своеобразная забота — сейчас уже сложно отличить. Он был самым настоящим эмпатом, улавливал малейшие колебания в настроении Тэхёна и, что самое важное — не задавал ненужных вопросов.       Друг замечал синяки, пусть и тщательно скрываемые, но уже тогда детским, прозорливым умом понимал, что это ненормально. Он молча предлагал свою дружбу, а Тэхён с радостью за нее хватался, как за спасательный круг. Возможно, он даже стал первой влюбленностью Тэхёна.       Он плакал вместе с ним, когда Тэхён рассказал о смерти матери. Приносил в школу свежие сливочные булочки и смотрел ясными глазами, в которых плескалось беспокойство. С Джином домашние проблемы не забывались. Тэхён не витал в мечтах, но зато мог на несколько мгновений почувствовать себя самым обыкновенным мальчишкой. В редкие дни он позволял себе опоздать домой и бегать по крышам гаражей, играть в футбол и делать то, чем обычно и занимаются дети в его возрасте.       Джин все-таки догадался и рассказал своим родителям. В проспиртованный дом нагрянули социальные работники и взбесили отца до пульсирующей венки на лбу. Тогда он впервые сломал Тэхёну правую руку. Именно по этой причине, Тэхён и научился свободно владеть левой; быть недееспособным на несколько месяцев он себе позволить не мог.       Звонок по старой памяти, немного взятки из последних запасов мужчине из социальной службы, немного бывшим приятелям, с которыми еще поддерживал связь, и подсуетившийся отец прикрыл ресторанчик родителей Джина. Тэхён не успел попрощаться, а они уже переехали и оставили после себя лишь пожухлую вывеску о закрытии.       После этого случая заводить друзей было боязно. Тэхён чувствовал свою ответственность за убогого отца и ситуации в целом. Не будь он столь беспечен, семья Джина оставалась бы в безопасности и жила своей привычной жизнью.       Что может сделать двенадцатилетний мальчишка с человеком, бывшим когда-то целым миром для него? Он лишь хрипел и плакал совсем по-взрослому: не издавая ни звука. Молчал, терпя весь кромешный ад, и медленно гасил в себе надежды. Разве есть место звездам в той яме, где застрял одинокий мальчик с разрушенными мечтами?       — Ты совсем дурак? — насупленно бормочет Тэхён, вставая на ноги. — Я тебе только что открылся так, как никому никогда раньше. Думаешь, соглашусь жить в какой-то арендованной квартире, вдали от тебя, после всего этого? Придержи деньги в кармане, они нам пригодятся в нашем грандиозном побеге. Чонгук криво ухмыляется и притягивает к себе Тэхёна. Сколько силы в маленьком тельце, сколько тяжести вынесли хрупкие плечи. Он обещает себе, что костьми ляжет, но сделает все возможное, чтобы Тэхён из этого кошмара выбрался.       Будто прочитав его мысли, Тэхён поднимает свою голову, пристально разглядывая хмурого парня. Качает в ответ головой и прячет потухшие глаза от Чонгука. Не верит или боится, а может, сразу вместе.       — Мы обязательно что-нибудь придумаем, любовь моя. — Оставляет целомудренный поцелуй на гладком лбе. — Сначала поживем у меня, пока составляем план. Можем махнуть в Америку, можем раскрыть незаконные дела твоего отца, что угодно. А сейчас поехали домой.       Тэхён борется с противными мурашками от страха, но решает промолчать и Чонгуку поверить.       — Сначала заедем ко мне и соберем вещи. Нам понадобятся деньги на первое время, и я могу нас ими обеспечить. Отец задаривал меня драгоценностями и брендовыми вещами в попытках замолить грехи.       — Никогда не видел тебя в них, — замечает Чонгук, чувствую острое желание закурить прямо сейчас.       — А я и не носил их никогда. К чему мне лишнее напоминание в виде кровавых алмазов?       Чонгук снова подхватывает Тэхёна на руки и осторожно спускается по склону, дабы не уронить свою драгоценную ношу. Маленьким комочком сжался в его руках Тэхён, впервые почувствовав себя спокойно за три дня. Таким привычным способом его наказал отец за отсутствие во время праздников. Его продрогшему и изможденному телу сейчас тепло и безопасно, а еле уловимый запах сандала от кожи Чонгука бальзамом стекает по истончившимся нервам.       Тэхён все не находил повода признаться в истинном поводе своей заинтересованности в парне, что так трепетно несет его в своих крепких руках. Чонгук — плавный. Его движения никогда не были резкими, ни разу не будили в Тэхёне животный страх, ставшим частью его рефлексов. Окружающие люди не отдают себе отчета в том, как часто жестикулируют и выплескивают руками, поддаются вперед и нарушают мыслимые личные границы. Тэхён не шарахается от них в этот момент, совсем нет, но сердце пропустит редкий удар, а кожа готовится к боли неосознанно.       Наблюдая за Чонгуком исподтишка, Тэхён удивлялся своему внутреннему ребенку, что так спокойно реагировал на груду мышц. А услышав голос, что никогда не поднимался до крика, совсем пропал. В нем искалось спасение и укрытие, что на подкорке заставляла делать первые шаги. Конечно, он не мог не заметить искры восхищения в черных глазах и немой интерес, но Чонгук никаких шагов для сближения не предпринимал, а просто любовался. И это подкупало. Ему ничего не нужно было от Тэхёна, а планомерный интерес не превращал его в охотника, которыми была полна его жизнь. Его не хотели присвоить и сделать своим, заклеймить метками, пренебрегая чувствами самого парня.       К нему тянулась его измученная сущность, а дорвавшись, припала, как к живительному роднику в Аравийской пустыне.       Накрывшие внезапные чувства его не пугали, наоборот — исцеляли. Казалось, будто с ним ему по плечу любые тяготы, лишь бы оставался подле и продолжал любить. С ним страхи меняли окрас — становились насыщенного оттенка расставания. Это было в новинку. Привыкший трястись за совсем другими вещами, Тэхён утопал в пучине неизведанного и нового. Он привык жить со страхами, но впервые он был готов с ними по-настоящему бороться и выгрызать себе путь к счастью зубами.       Любовь толкала его на это. Превращала в безрассудного храбреца, способного на бунт против собственного персонального Дьявола. Чонгук становился стражем его снов, изгонял кошмары. Находил старые шрамы и лечил мягкими поцелуями. Впервые Тэхён осознал, что плакать можно и от счастья.       — Спасибо, что открылся мне, — Чонгуку теперь до тошноты противно находиться внутри машины отца Тэхёна. Ему чудится запах крови в новеньком салоне автомобиля. — Не представляю, как тебе было страшно, и я благодарен тебе за доверие.       — Это все ты, — Тэхён не отрывает взгляда с дороги, нервно поглядывая на прибор с часами. Отец сегодня на корпоративном ужине, а значит, вернется поздно. Они должны успеть собрать вещи и прихватить с собой еще кое-что очень важное. Правда, камеры слежения уже все равно засекли Чонгука, а отец их проверит первым делом, когда обнаружит пропажу сына, но Тэхён их удалит, если тот не смотрел записи в реальном времени. — Ты позволил мне поверить, что даже такие, как я могут получить свой счастливый конец.       — Это только начало, — отчего-то Чонгуку совсем не нравится тон Тэхёна.       — Мы же сможем все преодолеть, Чон? — спрашивает совсем тихо, когда машина въезжает во внутренний дом особняка.       — Обещаю тебе. А теперь давай покончим с этим поскорее.       Дом Тэхёна совсем тих и мрачен. Фантомные призраки витают по холодным комнатам. Здесь никогда не был слышен счастливый смех, и Тэхён от всего сердца радуется, что, возможно, ступает по гладким полам в последний раз.       — Это моя комната. Располагайся, чувствуй себя как дома. Можешь разбить эту дурацкую вазу, которую я терпеть не могу.       Тэхён осматривает свои покои вместе с Чонгуком, будто впервые в жизни видит ее. Она такая же чужая и совсем необжитая, как и остальные комнаты. Тут нет памятных фотографий и трепетных сердцу вещиц. Уют будто остался за порогом, не желая мараться об эту темную обитель. Кремовые стены так и не смогли привлечь желанного света в комнату, а дорогая мебель казалось слишком громоздкой и лишней. Кровать с вульгарным балдахином не была мягкой и напоминала лишь о кошмарах.       Чонгук замирает посередине и ежится от неприятных ощущений. Пространство пропахло ванилью от ароматизированных палочек и едкими лекарственными мазями. Тэхёну приходилось самому залечивать свои раны и отчаянно выть в подушку одинокими ночами много лет.       — Не хочешь разбивать? Тогда я сам это сделаю с огромным удовольствием.       Оглушительный звук разбитого фарфора дробит ушные каналы, но будто становится призывом к активным действиям.       Тэхён пару секунд смотрит на осколки вазы и вдруг озаряет помещение своей улыбкой. Немного озорной, счастливой и бунтарской, в ней полыхают искры безумной истерики. Немедля он хватает дорожную сумку и начинает без разбору наполнять ее вещами. Он с легкостью игнорирует вещи с этикетками от Армани и Валентино, отдавая предпочтение обычным футболкам и толстовкам. Кидает туда же нижнее белье с носками, пару джинс и классических брюк.       — Вся твоя жизнь уместилась в одну сумку… — подмечает Чонгук, наблюдая за его сборами. — Я также уезжал из своего дома, но обстоятельства были совсем иные.       — Но все же ты шел навстречу новой жизни, а может быть, и ко мне. Судьба 一 удивительная штука.       Чонгук молча соглашается с ним и помогает уложить в другую сумку чехлы с дорогими костюмами. Их можно будет продать.       У обоих подрагивают пальцы на руках. Жизнь — подлая стерва. Швыряет по ухабам испытаний, все выискивает сильнейшего, но разве это легко — всю жизнь вести в борьбе? Тэхён не хотел быть воином, но стал им вынуждено. Ему нужно было выжить, а для этого он научился плавать в грязи. Чонгук и представить не мог, что возьмет в руки знамена и поведет свою личную армию в бой. И пусть в рядах лишь один храбрый мальчик с поломанными костями и коленками в синяках, ему большего не нужно. За него ступить на дорогу, вымощенную кровью и слезами, за него же сжечь все дотла: все секунды прошлых ночей, привычки вздрагивать от громких звуков и страха боли.       Чонгуку еще все через ватную призму неверия видится. Осознание накатывает волнами Мертвого моря, мысли путаются клубками прожжённых нитей. Склеп чужих мечтаний давит на стенки мозга, душит безжалостно, и хочется скорее выбраться из затхлого помещения, где чудится запах плесени.       Они развязывают революцию против судьбы, если будет угодно, или прямо сейчас шагают по продуманной ею же тропе, не ведая о великих планах. Глобальность человеческого незнания заключается в слепоте к высшему. Коль она и существует, то Чонгуку не хочется отдаваться в безвольные плавания и блуждать в незрячей вере. Он возьмет все в свои дрожащие руки, заставляя усилием воли, перестать бояться.       — Мне нужно кое-что забрать из сейфа моего отца, — притягивает внимание Тэхён, растерянно блуждая взглядом по комнате.       Ему прощаться тут не с чем. Комната, словно мавзолей, впитала в стены слишком много слез, оставаться тут не оставалось сил. Нет ни горечи, ни тоски, которую испытывают люди, прощаясь с домом.       Родные стены давно обрушились могильными плитами, забивая без устали гвозди в его гроб. Сегодня он чувствует небывалую свободу, на кончиках пальцев ощущая долгожданную волю. Ему бы еще разорвать ошейник, который висит на нем слишком долго.       Тэхён подхватывает сумки, не кидая последний взгляд на обитель своих последних лет. Пусть все горит синим пламенем.       — Что в сейфе? — Чонгук идет нога в ногу, заглядывает с беспокойством на сосредоточенное лицо.       — Некоторые бумаги, которые помогут нам усадить этого ублюдка за решетку. Я давно копал под него, копил информацию. Мне осталось совсем немного, — Тэхён потирает свою грудь, будто бы растирая фантомную боль по коже. — Он много где оставляет следы, Чонгук, потому что совсем не боится наказания. У него все давно схвачено, и он даже помыслить не может, что его ждет крах от собственного сына.       Улыбнувшись своим словам, он заворачивает в дальнюю спальню и с решимостью направляется к гардеробную. Вот как выглядит обитель дьявола, думается Чонгуку, пока Тэхён вбивает код от сейфа и роется в стопках бумаг.       — Если у него все схвачено, то как ты планируешь усадить его за решетку? — резонно спрашивает Чон, сосредотачиваясь на парне, а не убранстве вокруг. Смотреть на вещи отца Тэхёна заставляет чувствовать только прошедшую тошноту.       — Об этом я и думал все это время, — тонкие пальцы на мгновение перестают перелистывать документы, и взгляд спотыкается об мелькнувшую неуверенность, — и пока не придумал как, если честно.       — Теперь у нас два мозга в арсенале, что-нибудь придумаем, — успокаивает обоих сразу.       — Нашел.       Тэхён аккуратно складывает нужные бумаги в свою сумку и поднимается с колен.       — А сейчас валим отсюда. Хочешь сжечь это место напоследок? — спрашивает Чонгук, обхватывая ладони Тэхёна.       — Хочу, но нам не нужен арест за поджог.