Тюльпаны под снегом

Вова проснулся с приятным чувством. Во сне он отдохнул и расслабился. Сны не снились. «Что-то было вчера… Что-то случилось… Странное… Необычное… Даже приятное…» Он задумался, перебирая в памяти вчерашний день. И сердце вдруг вспомнило и, вспомнив, взбрыкнуло: «Разноглазка!» — и остановившаяся на время сна пластинка закружилась с новой силой. «Тёмно-русые волосы. Нос присыпан бледными веснушками. Пухлые розовые губы. Один глаз карий, второй голубой. Волосы густые, тёмно-русые. Веснушки на носу. Губы… Один карий, издалека чёрный. И один голубой. Брови…» В это утро ему удалось поймать проходящую мимо кошку, и, уложив её на колени, он принялся чесать ей живот. Первые мгновения кошка была спокойна, но вдруг зашипела, оцарапала ему руку до крови и убежала. «Один голубой, второй карий… — всё думал он, почесывая царапины. — Блядь! Он что, колдун какой-то?! Как же это так он мне в голову-то влез и не вылазит?!» — Андрюха говорит, что он опущенный был! — раздался со двора голос соседа. Вова прильнул к раскрытому окну. Прислушался. Отец курил, не спеша затачивая косу. Приподняв брови в изумлении, ответил: — Он ко мне вот приходил дрова колоть. Я у него спрашиваю: «Ты сидел-то мужиком хоть?» Он уверял, что да! — Пиздит как Троцкий! Петушарой весь срок отсидел! Андрюха лично видел, как он за сигареты за щёку принимал! — Вот сука! — возбуждённо сплюнул отец. — Если это правда — пизда ему! Ненавижу пиздоболов! Совравшего о своей масти мужика было жалко. К сожалению, Вова прекрасно знал, как отец ненавидит гомосеков и на что он способен в своей ненависти. Вова задумался. «А думать о пацанах — это петушиный поступок?» Сердце нехорошо сжалось в страхе. «Но я же не о жопе его думаю! Я о лице, о глазах. Я так… По-дружески! Да! Это просто дружба!» Этот ответ понравился сердцу, и оно на время успокоилось. К берёзе был прибит пластиковый умывальник. Ополоснув лицо, Вова принялся чистить зубы. — В магазин сейчас сходишь. Я дам список, — не успев появиться, уже озадачила его мать. «С добрым утром, солнышко! Ага! Как же! Хера лысого ты такое от неё услышишь!» — подумал Вова, сплёвывая в кусты зубную пасту. Взяв деньги и пакет, он поплёлся в магазин. В поле ребята опять играли в футбол. Девчонки сидели на лавочках, смотрели за игрой, общались. Вова сел в стороне от всех. Нахмурился. Задумался. «Почему всё во мне выворачивается, когда я на него смотрю? Никогда у меня такого не было! Вот смотрю я сейчас на Макса. Ну смотрю и смотрю. Могу спокойно на жопу его посмотреть. Или вот Никитос. И тоже ничего. Всё нормально у меня. И в голове, и в сердце. Вон Андрюха. Все тихо и спокойно. Ну я хоть не педик! Это радует. Или вот, например, девки. Вот Янка. Не… Янка страшная, чё на неё смотреть? Вот, допустим, Алёна. Алёна — признанная всеми красавица. Высокая стройная брюнетка. И я смотрю на неё. И ничего. Вот Анька. У Аньки страшное лицо, но красивая фигура. И я спокойно могу на неё смотреть. Меня не колошматит, не колбасит. Всё нормально. Я не псих, не извращенец. Или вот Ленка. У Ленки короткие ноги, но зато классные сиськи, и я смотрю на эти сиськи. Ну сиськи и сиськи. Сердце моё не останавливается от этих сисек. А вот когда я смотрю на него…» — Привет. Чё такой грустный? Ощутив на себе Вовин взгляд, Ленка сама решила к нему подойти. — Да нет, ничего… Нормально… — Вова отстранился от неё и поспешил уйти прочь. «Как же мне избавиться от этого чувства?! Так и мозги набекрень съедут!» Около колодца стояла незнакомая женщина и пристально смотрела на него, не отводя глаз. «Чё ты пялишься на меня, макака крашеная?!» — Здрасьте, — вдруг кивнула женщина. — Здрасьте, — криво улыбнулся Вова. «Здрасьте! Пизду фломастером раскрасьте!» Он шёл молча, задумавшись, не замечая ничего вокруг, как вдруг взгляд разноцветных глаз пробил его насквозь! Это было физическое и психическое ощущение невероятной силы! Словно бы кто-то вырвал сердце у него из груди и швырнул его о стену. И сердце разлетелось, разбилось, расквасилось! Вова почему-то решил, что после вчерашнего первого раза он получил некий иммунитет против Даниного взгляда, но всё стало только гораздо хуже, сильнее и беспощаднее! «Ну пожалей ты меня! Что ж ты каждый раз насквозь-то меня лупишь?! Ну ты же человек! И я человек! Ну по-человечески прошу тебя, не расхуяривай ты меня пополам! Пощади!» И сначала он видел только эти глаза: голубой и карий. Потом стало проявляться лицо, губы, волосы. Потом фигура. Одежда. Белая футболка и чёрные шорты. И только потом уже весь мир. Супермаркет. Жгучее солнце. Одинокое облачко. Двое деревенских парней, обступивших его… Вова сжался. Приготовился. — Ну чё молчишь-то, ты, обморок ванильный? Вова ускорил шаг. — Даня, ну ёперный театр! Ну тебя только за смертью посылать! Ну ты чего? Деревенские обернулись и посмотрели на Вову. Вова подошёл как ни в чём не бывало. — Привет, пацаны! — И пожал деревенским руки. — Послали его в магаз за хлебом, а он пропал! Стоит тут разговаривает, а там все его ждут. И батя, и брат, и дядя, и все мужики. Мы на рыбалку собрались, а хлеба нет! Вы, кстати, не в курсе, клёв хороший сейчас? Деревенские начали что-то мямлить. — Ну пойдём давай быстрей, а то ща ехать уже. Ну пока, пацаны! И Вова затащил Даню за собой в магазин. От кондиционеров тут было холодно. Даня следовал за ним, как хвостик, постоянно оглядываясь на входные двери. — Ты их знаешь? — наконец-то подал он голос. — Этих уёбанов? Первый раз вижу, — честно ответил Вова, разглядывая полки. — Но а как ты тогда… — изумился Даня. — Драться против двоих мне как-то не улыбается. Пришлось пойти на хитрость. Или я зря тебя увёл? Хочешь продолжить общение? — Нет! Что ты? — испугался Даня. — Откуда они вообще тут взялись? Тут же дачи. Тут все городские. — Деревня тут у них через трассу. Ненавижу деревни. Чего хотели-то они от тебя? — Понятия не имею. Просто прикопались на ровном месте. Они вдруг остановились. «Разглядывай полки. Просто разглядывай полки. Главное, не встречайся с ним глазами!» И не успел Вова подумать об этом, как тут же это и случилось. Он смотрел прямо в его разноцветные глаза, не имея никаких сил — ни физических, ни душевных, ни сердечных — вырваться из этого плена. «Ну пиздец! Он меня насквозь видит!» — По мороженому? — вдруг спросил Разноглазый и достал из холодильника два эскимо. Освободившись, вырвавшись на волю от его глаз, Вова медленно приходил в себя. — Ну и чё ты, обморок ванильный? — ощущая, как возвращается контроль над телом, спросил Вова. — Ты-то тут чё забыл? — Лошадь пришёл продавать! Зачем я ещё мог прийти в супермаркет? Вова усмехнулся, Даня тоже, и они пошли на кассу. Когда подходили к дому Разноглазки, Вова почему-то спросил: — Пойдём… может… искупаемся? «Какой же ты дурак! Он не согласится!» — Хорошо! — радостно согласился Даня. «Блядь!» Увидев мать, Даня весело объявил ей: — Ма, я пойду искупаюсь. Знакомься, это Вова. — Здравствуйте, молодой человек, — улыбнулась женщина. Вова кивнул ей, посмотрел на Даню и почему-то покраснел. Когда они дошли до Вовиного дома, его мать была в огороде. — Я схожу искупаюсь, — сказал Вова, отдавая пакеты с продуктами. — Только приходи в обед. Нужно возле уборной траву скосить, подойти невозможно! «Не спросишь, кто это, что за новый друг у меня?» — И плохо вчера пол помыл. Кошачья шерсть как валялась по всему дому клочьями, так и валяется. Вова поморщился и потянул Даню за собой: — Пойдём быстрей отсюда! И они ушли далеко, на самое устье. Не сговариваясь. Подальше от всех. — Почему я тебя раньше тут не видел? — спросил Даня. — У нас был старый дедушкин дом. Он сгнил. Мы его снесли и построили новый. Три года строили и вот только этим летом построили и стали жить. Вова вдруг встал. Даня смотрел себе под ноги, не заметил и налетел на него. — Ой. Ты чего? — Наши следы… — проговорил Вова задумчиво. Даня обернулся и увидел цепочку следов у самой кромки воды. И были только эти следы на песке, и всё. И больше ничего и никого не было. Ни на пляже, ни в воде, ни в воздухе, ни на этом берегу реки, ни на том, ни в лесу, ни в облаках, ни на небе. Никого во вселенной. Только они одни. И эта безлюдная тишина была так неизъяснимо прекрасна! Вова нагнулся и достал из песка речную ракушку. Начал вертеть её в пальцах, разглядывая. — Мы их даже ели в детстве. Разламывали, чистили, жарили на костре и ели. — И как на вкус? Только не говори, что как курятина! — Да как говно какое-то… — задумчиво проговорил Вова и швырнул ракушку в реку. Посмотрел на Даню, улыбнулся и схватил его. Они начали бороться, дурачиться, но Вова оказался проворней и уронил Даню в воду и тут же нырнул сам. Накупавшись, Даня сел на берегу, обняв коленки. Почувствовав пристальный взгляд Вовы, он спросил, дрожа: — Что такое? — У тебя губы синие, — серьёзным голосом ответил Вова и накрыл его своей футболкой. — Вот, а то ещё простудишься. Что обо мне твоя мама подумает, если я увёл тебя здорового, а приведу с соплями? Когда возвращались назад, Даня сказал: — Жрать охота. После купания всегда так жрать охота. Они зашли в маленький продуктовый ларёк. Вова купил пирожков с луком и яйцом и попить. Тут же была лавочка. Корабельные сосны тянулись в жаркое небо. Они ели молча. Смотрели друг на друга и улыбались. — Чёт мне приспичило. — Даня встал и отошёл в кусты. Его долго не было, а потом он вышел из-за деревьев, хромая на правую ногу. — Чё с тобой? — Я на гвоздь наступил. — Бля! Даня, где ты в лесу нашёл гвоздь?! — Не знаю… Там доски какие-то были. Я наступил, и вот… Морщась, Даня сел на лавку. Вова осмотрел раненую ступню. — Ну да. Вот дырка. Крови немножко. — И чего теперь делать? — Можно посадить тебя на муравейник и подождать. Когда мураши объедят тебя до костей, покроем твой скелет лаком, вставим в зад лампочку, и будет торшер. — Я не хочу на муравейник! — плаксиво усмехнулся Даня. — Идти сможешь? Даня попытался поскакать на одной ноге. — Ладно. Не мучься. Залезай. И Вова повернулся к нему спиной и слегка пригнулся. — Да неудобно как-то… — Неудобно на потолке спать. Одеяло всё время спадывает. Даня залез ему на спину. — Сколько весишь? — Не знаю. Килограммов шестьдесят. Давно уже не взвешивался. Тяжело? — Да вроде нет… Подсадив его поудобнее, Вова не спеша пошёл по извилистой лесной тропинке. Когда они подошли к Даниному дому, был уже закат. — Вот. Вы уж извините. Он в лесу на гвоздь наступил, — ссаживая Даню с себя, виновато вздохнул Вова. — Где ты в лесу нашёл гвоздь? — изумилась мама. — Я то же самое у него спрашивал. Он не знает. — Везёт тебе, как утопленнику, — вздохнула мама, уходя за аптечкой. — Может, останешься поужинать? Я окрошку сделала, — обернулась она к Вове. — Нет, спасибо, — засмущался Вова. — Я домой опаздываю сильно. — Пока! — улыбнулся Даня и поднял ладонь. Вова отбил пять и побежал домой. Во дворе его уже ждал отец. Увидев сына, он молча подошёл и ударил его по спине резиновой дубинкой. — Папа! — жалобно вскрикнул Вова и прижался к стене сарая. — Ты, идиота кусок. Тебе мать сказала когда дома быть? — изуверски спокойным голосом спросил отец. — В обед… — Вова не спускал испуганных глаз с дубинки. — А щас уже что? — Вечер. Но я… Он ногу проколол, и я его тащил… А так бы я успел вовремя! Отец хлестанул его по ноге. — Пап, не надо! — взмолился Вова. От жгучей боли нога тут же онемела. — Это тебе за то, что пиздишь родному отцу! А это... — Родитель с размаху ударил его по предплечью. — Это чтобы память хорошо работала. Если мать сказала прийти в обед, значит, нужно быть в обед! А сейчас свалил, на хер, с глаз долой, чтоб я тебя не видел и не слышал! Сгорбившись и хромая, Вова сиганул в свою комнату. Нога ныла терпимо, но боль в руке была ужасная. Разминая руку, он попил воды, поскрёб волосы на макушке и попытался разглядеть в окошко крышу Даниного дома вдалеке. Лёг в кровать и улыбнулся. Несмотря на наказание и боль, он всё равно был доволен сегодняшним днем.