Тюльпаны под снегом

Вове приснился странный сон: большая губная помада безумно красивого розового цвета. Эта розовая масса была одновременно и просто вещью, и чем-то живым, почти разумным. Как такое могло быть, он не понимал, но во сне это было возможным. Вся помада была покрыта капельками влаги. Он видел её очень близко, она сияла прямо около его лица. И тут появилось лезвие канцелярского ножа, тоже всё покрытое холодной влажной испариной. Лезвие стало медленно срезать с помады слой за слоем. Замерев в возбуждении, Вова следил, как отслаивается лепесток за лепестком. Это было очень красивое и возбуждающее зрелище. А когда лезвие наконец дошло до пластмассы, раздался скрип и скрежет. Вова стал просыпаться, и понял, что это кто-то в реальности скребётся в окно. Было уже близко к вечеру. Соскочив с кровати, Вова бросился к окну и увидел Разноглазку. Тот веточкой рябины стучал по стеклу. Вова высунулся наружу. Заспанный, растрёпанный, в одних трусах. — Выходи… Погуляем, — улыбнулся Даня. Дома никого не было. Дом был пуст, и в этом было счастье. Напялив майку и шорты, Вова вылетел на улицу. — Господи! — ахнул Даня. — А это ещё что такое?! На Вовином плече растекался синяк во всех оттенках синего. — Это батя ёбнул, — буднично ответил Вова — За что?! — ошалел Даня. — Я в обед должен был прийти, когда мы купались, а тебя пришлось тащить, и я пришёл только к вечеру, вот он и… — И часто он тебя так?! — Да не… — А чем это? — Пэ эр. — Чем?! — Палка резиновая. Резиновая дубинка ментовская. Он же мент у меня… Бывший. У него и наручники есть… — Вова засмотрелся на парящего в небе коршуна. И вдруг тихо и задумчиво добавил: — И ружьё… — Вов, ну это же пиздец! Такое… — Да ладно, подумаешь. Нас ебут, а мы крепчаем. Ну не повезло мне в тот вечер. Не повезло в тот вечер — повезёт в этот! — И подмигнул. — А тебя разве батя не пиздил? — Нет… Он умер, когда мне три года было. — Извини. — Да ладно, ты не знал… Было очень душно, на востоке страшно набухала чёрная туча. — Есть у тебя деньги? Возьми попить, — попросил Даня. Но в киоске не было холодной воды. Только жестяные банки стояли в холодильнике. Всё остальное было тёплое. Вова взял банку кваса. — Знаешь, как можно залпом выпить всю банку? Научить? — оживился Даня. — Научи, — улыбнувшись, прошептал Вова и немного покраснел. — Держи банку горизонтально. Так. Теперь вот тут дырку надо. Таксь! — Даня ключом пробил дырку в основании банки. — А теперь поднеси дырку ко рту, вскрывай банку и соси! Вова приготовился. — Рви чеку! — весело скомандовал Даня. Вова щёлкнул язычком банки, и в рот хлынул холодный вкусный квас. — А теперь мне, мне! Даня взял его за руки и сам прилип к отверстию. Выпив всё, он смял банку и тонко рыгнул. Вова тоже рыгнул, почти басом. Они засмеялись, и Вова положил правую руку Дане на плечи. Синяк тут же вспыхнул болью, но Вова терпел. Оно того стоило. На футбольном поле никого не было. Вдруг небо яростно раскололось, и на них пошла стена дождя. Даня кинулся бежать и прятаться, но укрытия никакого нигде не было. — Всегда так прикольно, когда на тебя идёт стена дождя, — проговорил Вова, сверкая глазами. — Ты уже ничего не можешь сделать. Остаётся только ждать, когда она тебя захлестнёт! Дождь стремительно бежал через поле. Вова набрал полную грудь воздуха, зажмурился, и ливень рухнул на них. — И чё теперь? — щурясь и улыбаясь, весь мокрый, громко спросил Даня. — Как что? Вести заумные разговоры о высоком. — Прям под дождём?! — Ну а когда ещё? — Ну начинай! — А ты знаешь, — не обращая внимания на ливень, начал Вова, — что все великие литературные герои, все — гомосеки?! — Чиво?! — Да все, блядь, без исключения! Все тайные, латентные пидриганы. Раскольников? Педик. Убил бабку. Ебал мозги Сонечке Мармеладовой. Вообще баб ненавидел. Педик потому что. Печорин — стопроцентный гомодрил. Гамлет? Естественно! У них там все заднеприводные. Анна Каренина? Лесбуха. Жила с Вронским и с ума сошла, под поезд бросилась. А жила бы с Кити, было бы всё норм. Кто там ещё? Чичиков? Пидорас! Ни семьи, ни детей. Ездит на карете, флиртует с помещиками. Князь Андрей? Тем более! У него жена одна дома беременная, а он ночами по Питеру с Пьером шатается. Чем они ещё могли ночью в Питере в подворотнях заниматься?! Вот то-то! Вымокший Даня глядел на него с обожанием. — Какой бред! Где ты всё это вычитал?! Вова внимательно на него посмотрел. По лицу его струился тёплый дождь. — И всё-таки, почему у тебя глаза разные? А? Ну скажи. Раскрой тайну. Облегчи душу! — Хуй тебе! — заржал Даня, толкнул его и побежал по полю. Вова кинулся за ним. Под проливным дождем они бегали друг за другом, толкались, боролись, дурачились. И вдруг дождь кончился. Густое золотое солнце жарко засияло на западе. — Посмотри! — запыхавшись от беготни, ошарашенно зашептал Вова. — Ты только посмотри на это! Даня замер, приоткрыв рот. В освещённом солнцем грозовом небе было две радуги. Одна огромная, невероятно яркая, и вторая — поменьше и потускнее, не такая насыщенная, как первая. — Бог специально для нас сделал две радуги! — смеясь от счастья, воскликнул Вова. — Одну для меня и одну для тебя! Видишь?! — Для нас?! — А ты видишь здесь ещё кого-то?! И действительно, в этот момент они были одни во всей вселенной. И это было невыразимо прекрасно. — Это знак! — не сводя глаз и не в силах насмотреться на радуги, продолжал Вова. — Это знак нам! — Знак? Знак чего? — Я не знаю… — Вова замотал головой, не умея подобрать слова. — Знак… Чего-то очень хорошего! Знак дружбы! — Вообще-то, радуга — это немного другой знак… — прошептал Даня. — Знак счастливой и крепкой дружбы! Дружбы, которая бывает только один раз и длится всю жизнь! Даня смотрел на него во все глаза, приоткрыв рот. Вова стянул с себя тяжёлую, насквозь мокрую футболку и попросил: — Бери за один конец, а я за другой. Скрутим её хорошенько и выжмем, а потом твою. И они принялись крутить Вовину футболку. У Дани вдруг замерло сердце. Он испугался, но это был сладкий, возбуждающий страх. В жарком золотом сиянии он увидел загорелое, поджарое, влажное Вовино тело. Широкие плечи и плоский живот. И растрёпанные мокрые волосы. Выжимая футболку, Вова тут же почувствовал какое-то мимолётное изменение в Даниных глазах. Они стали другими. «Он вдруг стал на меня смотреть так, как я на него смотрю всё время!» Даня чихнул. — Будь здоров. — Спасибо, — кивнул Даня и чихнул ещё два раза. — Да, блядь, заебал! Бацилла ходячая! Простыл?! — Наверное… — Ну пошли тогда домой. И они пошли по домам. Дома Даня первым делом переоделся в сухое. Вытирая голову полотенцем, он встал в дверном проёме и посмотрел на маму. Освещённая мягким золотом заката, она сидела на диване у окна и перебирала газетные вырезки с рецептами. — Ма, — просто начал он, — я влюбился. И замер. — И кто же эта счастливица? Даня сглотнул. Покраснел. Ему было жарко. — Я влюбился в парня… — выдохнул он. Мама подняла на него взгляд. — Ну, такое нам не впервой, — мягко улыбнулась она. — Вот совсем недавно ты влюбился в этого… Как его… Который ходил со светящимся мечом. Где они ещё по космосу всё летали. — Энакин Скайуокер. Хейден Кристенсен. Нет… Это сейчас по-настоящему… — Я его знаю? Даня кивнул. — Он приходил пару дней назад. Он меня на спине принёс, когда я ногу проколол. — А! Загорелый блондин с серыми глазами. Ваня. — Вова, — поправил он и сел рядом. — Я его люблю… Я вдруг понял это! — Это не любовь. Это просто влюблённость. Любовь — это великое, огромное чувство. Она одна на всю жизнь. Она проходит через множество испытаний. Через время, разлуки, через быт, через радость и горе, через проблемы. И вот только тогда становится ясно, что это любовь. А сейчас — это просто влюбленность. Даня замер, думая о чём-то своём, а потом растянулся на диване и положил голову маме на колени. — Ты думаешь, я… неправильный? — Я думаю, что злоба — это неправильно. Ненависть — это неправильно. Зависть. А любовь… Как она может быть неправильной? — ответила она, поглаживая его волосы. — С ним так хорошо рядом… — тихо проговорил Даня. — Так… безопасно. И весело. Как будто мы всю жизнь знакомы. И он… странный, но странный по-хорошему. Его отец бьёт, а он так стойко это выносит, даже с юмором. Он… особенный. Я таких никогда не встречал. — И что ты думаешь делать? Признаешься ему? Даня надолго задумался. — Я не знаю. Я ещё не думал над этим. Я только сейчас понял, что влюбился. — И он улыбнулся. — А ты что думаешь? — А что я думаю? В любом случае я тебя поддержу. — Спасибо! — Глаза его просияли и он улыбнулся.

***

Отец с соседом сидели на кухне. Пили пиво. Поплёвывали вяленой воблой. — Куда с грязными ногами? Я всё вымыла только что! Никакого уважения! Где ты был? Всё шляешься, не мог матери помочь? — налетела на Вову мать, не успел он войти. Вова молча прошёл на кухню. Есть хотелось ужасно. Наложив жареной картошки, он примостился на углу стола. — Был у меня по молодости один случай, — разрывая воблу, рассказывал отец. — Сидели большой компанией в парке. И чёт пристал ко мне один. Липкий такой. Я молодой ещё был, неопытный. А он такой, прикинь, давай, говорит, отсосу у тебя и сигарет заграничных дам. Ну давай, думаю. Отходим в сторонку, а ночь уже была. Я беру у него сигареты и как нахлобучил его! Как напиздошил, блядь! Аж сам испугался, уж думал — убил! Но ничё, вроде оклемался. Спасибо, говорю, за сигареты, пидерсия! Отец посмотрел на Вову. — А к тебе, сынок, никакие петушары не приставали? Вова ел золотистую картошку, думая о своём. Услышав отца, он отрицательно мотнул головой. — Ты, сынок, вот что запомни: люди понимают только боль. И лучше всего бить прямо в голову. Самое верное средство. После этого человек сразу всё понимает! Понял? Вова кивнул. — Береги форму с выдачи, а жопу смолоду! — усмехнулся сосед. — Да, — кивнул отец. — Проебёшь жопу, потом уже всё. Уже поздно будет. И, кстати, как у тебя с девушками дела? — Да так… — виновато пожал плечами Вова. — Вот у соседа, Алексеича, прекрасная дочка есть. Катя. Сходи погуляй. Познакомься. — Хорошо, — кивнул Вова. Сполоснув пустую тарелку, он ушёл к себе и рухнул на кровать. Всё было хорошо. Он приятно устал. Вечерние мысли неспешно текли сквозь него. Он лежал с закрытыми глазами, слушал тишину летнего вечера, и подсознание рисовало для него причудливые пейзажи. В самом центре полотна, на котором распускалась его вселенная, был Даня. И Даня был солнце. Сияющее, притягательное, чистое, свежее и светлое. И ещё была радуга. Две или даже три. А отец был большой грозовой тучей где-то сбоку, а мать — холодной, неуютной, быстрой горной речкой где-то снизу. И было ещё что-то… Но он уже спал…