Тюльпаны под снегом

«Какая у него приятная рука! Не противно мягкая, не мерзко влажная, а тёплая, чуть шероховатая, крепкая. Надёжная. Добрая…» — здороваясь с Вовой, подумал Даня и покраснел. Не сговариваясь, они просто пошли куда-то и шагали молча. И молчать с Вовой было так же легко и приятно, как и разговаривать. Даня всё поглядывал на его профиль, и ему вдруг безудержно захотелось взять Вову за руку. Это было настолько внезапное и сильное желание, даже требование организма, что он раскраснелся и растерялся. Увидев куст спелой ежевики, они подошли и принялись обгладывать его с двух сторон. Они ели быстро, молча, постоянно переглядываясь и улыбаясь. — Ты ночевал когда-нибудь на сеновале? — спросил Вова. — Нет. — А хочешь? — Хочу, — честно ответил Даня и снова покраснел. — У меня есть сеновал. Пойдёшь ко мне сегодня с ночёвкой? Даня замялся, опустил глаза и кивнул. Когда душное, уставшее солнце уже клонилось к закату, Вова прибежал к Дане домой. Во дворе Данина мама снимала сухое бельё с верёвки. Она была худая, с такими же тёмно-русыми волосами, как и у сына. — Здрасьте… — кивнул Вова, немного опешив. — Здравствуйте, молодой человек, — ответила она, с интересом смерив его взглядом. — А Даня выйдет? — Дани нет сейчас, я его к соседке отправила кое-чего отнести. Но ты подожди его, скоро уже должен прийти. Ты же Ваня? — Да… — растерянно согласился Вова, не имевший привычки спорить со взрослыми. — Ты же вот недавно приходил к нам, да? Я помню. Вова кивнул. Собрав бельё, женщина попыталась вернуться в дом, но входная дверь не поддавалась. — Да что ты будешь делать? Совсем дверь заело! — Можно я посмотрю? — Посмотри. — У вас собаки нет? — спросил Вова, открывая калитку. — Нет. Проходи, не бойся. Вова зашёл и осмотрел старую деревянную входную дверь. — Дом у вас гнилой, — подытожил он, — и фундамент просел. Дом перекосило, и дверь не закрывается. И вот окно у вас треснуло, тоже потому что рама скривилась. — И никак нельзя ничего… — Да можно… Щас я домой сбегаю. Вскоре он принёс стамеску и молоток и аккуратно стесал с двери несколько сантиметров. — Вот теперь нормально закрывается, — улыбнулся он. — Спасибо тебе большое! А то эта дверь уже так надоела. Я даже не знаю, чем и угостить-то тебя. Чайный гриб будешь? — Чайный гриб? Не знал, что он ещё у кого-то есть. Давайте. Спасибо. У нас раньше был когда-то. Она вынесла ему полную кружку. — А вон и наш Даня вернулся! — сказала она, тут же заметив, как у Вовы загорелись глаза. — Мы договорились переночевать у него, можно? — подходя, спросил Даня. — Можно. Чё ж нельзя. Только ты, Ваня, пообещай проследить за ним, чтобы он не простыл. А то он у меня любит простужаться. — Да не Ваня он, а Вова, — смеясь, поправил её Даня. — А он на Ваню откликается. Да и мне Ваня больше нравится. Я сама тебя хотела Ваней назвать, это отец не дал. — Ладно, ма, мы пошли, до завтра! — помахал рукой Даня. — Слышь, а как твою маму зовут? — спросил Вова, когда они отошли подальше. — Тётя Инна. — Хорошая у тебя мамка. Добрая. — А у тебя злая, что ли? Вова как-то неопределённо поморщился в ответ. Во дворе Вовиного дома их встретил отец. С улыбкой пожал Дане руку. «Так вот он какой! — думал Даня, украдкой поглядывая на Вовиного родителя. — Здоровый мужик. Серьёзный. Взгляд тяжёлый, насквозь пробивает». Они зашли в большой сарай и залезли на стог сена. Вова уже заранее всё приготовил, и одеяла, и подушки. Тьма стала подниматься с земли в чистое, ещё освещённое погасшим закатом небо. Они лежали молча, слушая деревенскую тишину и вдыхая запах сена. — Я несколько раз был в Крыму. Ты был в Крыму? — неспешно начал Вова, лёжа на спине и разглядывая сухие сосновые доски на потолке. Даня отрицательно мотнул головой, перевернулся на бок и, подложив ладони под щёку, принялся смотреть на него и слушать. — Мы всегда летом прилетали, а тут почему-то зимой поехали. А у них зима как у нас осень: дожди и ветер. И повёз нас отец в горы на машине. Мы долго-долго петляли по серпантину, а когда поднялись на самый верх… Там только что прошёл снег, а внизу, в городе у моря, был дождь. И вот этим снегом завалило цветы. Тюльпаны. Жёлтые и алые. Настоящие живые цветы, прикинь? Просто так у них растут, как у нас одуванчики. Я тогда так поразился этому! Живые цветы и под снегом! Снег был такой мокрый, тяжёлый, а цветы такие яркие, сочные. И так это было невероятно! Тюльпаны под снегом! Живые, несмотря ни на что! Под мокрым, холодным, тяжёлым снегом... А всё равно живые и красивые! И как-то ведь выжили они. А внизу был маленький городок, весь в кипарисах. И море огромное. Сырое, холодное, такого… промозгло-лазурного цвета. И небо было такое же! Невозможно было понять, где на горизонте заканчивается море и начинается уже небо. Мне так хотелось тогда взять эту картину — низкие тучи, море, снег, горы, кипарисы и тюльпаны — и навсегда спрятать её в своём сердце, чтоб никогда не забыть. И вот до сих пор помню. Повернув голову, Вова посмотрел на Даню долгим немигающим взглядом и вдруг прошептал: — Давай поцелуемся… Даня покраснел, задышал, приоткрыл рот и потянулся к нему. — Ты что, серьёзно? — вдруг хохотнул Вова. — Это же шутка! Ты что, педик? — И радостно шлёпнул пальцами ему по щеке. — Да пошёл ты! — вспыхнув, разозлился Даня. — Сам ты педик! — С тобой и ночевать опасно! Приставать ещё будешь ко мне спящему! — Да нужен ты мне больно! — И не надо свое гейское одеяло набрасывать на мою натуральскую простынь! — Заткнись и спи, а то уйду! — пригрозил Даня и повернулся к нему спиной. Пару минут они лежали молча, как вдруг Даня громко пёрнул. — Это тебе для ароматных снов! — злорадно хихикнул он. — Пизде-е-ец! — смеясь простонал Вова, закрыв лицо ладонями. Вова всегда засыпал быстро, и уже минут через десять он спокойно посапывал на левом боку. А Даня не мог уснуть. Так опасно близко было горячее, пахнущее солнечным загаром Вовино тело. И тишина была сокровенная и незыблемая. И весь мир вокруг спал. Замирая от страха, но не в силах сдержаться, еле дыша Даня развернулся лицом к Вовиной спине и прижался вплотную. Отдышавшись, он аккуратно опустил руку ему на правый бок, а потом и вовсе просунул её дальше и положил на крепкую Вовину грудь. И, обнимая его, прижался весь и уткнулся лбом Вове в затылок. Было немного страшно и тревожно, что их увидят так или Вова проснётся, заметит и неправильно поймёт, но наслаждение было таким огромным и пьянящим, что Даня лежал, позабыв обо всём. Он долго пытался дышать так же, как Вова дышал во сне, и когда это ему наконец удалось, он и сам уснул. И приснился ему странный сон. Они с Вовой были на бескрайнем поле цветов. И Вова непостижимым образом был одновременно и таким, как сейчас, и вместе с тем как бы ребёнком. Вова баловался, хохотал, хулиганил и убегал от него, а Даня его ловил. Они бегали по цветам и мяли их, и Даня всё пытался поймать и успокоить Вову, чтобы тот не мял цветы. А когда всё-таки поймал, то Вова стал хихикать, вырываться, брыкаться и дёргаться и никак ему не давался. Даня начал овладевать им и вдруг проснулся. Вова, накрытый одеялом, лежал на спине и дрожал. Спросонья Даня не понял, что́ с ним, и тут же Вова заметил его и, повернув голову, посмотрел прямо на него. В глазах Вовиных горело и дрожало сладкое мучение. И тут же лицо его изменилось, дрогнуло в судороге и успокоилось в блаженстве. Разрумянившись, по-блядски улыбаясь и сверкая довольными глазами, Вова достал из-под одеяла правую руку. По пальцам стекали мутные липкие сгустки. — Утро начинается не с кофе, — усмехнулся Вова. — Хочешь? — И он протянул руку к Дане. — Дрочила! — наконец всё осознав, пришёл в себя Даня. — Стояк был такой дикий, что я даже проснулся. Пришлось передёрнуть. — Мастурбатор хренов! Вова вытер руку о сено, и, собрав постель, они стали спускаться вниз. Вова пошёл провожать Даню до дома. Они шли за огородами, по узкой тропинке в густом кустарнике, Вова впереди, а Даня сразу за ним. Было тихо и уже жарко. Буйные заросли скрывали их от всего мира. Здесь не было и не могло быть никого, кроме них. Покусывая нижнюю губу, Даня всё поглядывал на Вову. На его плечи и вьющиеся золотые волосы. И, обмирая, наконец-то решился. — Вов… — А? — Вов, я хотел сказать. Я… тебя… Вова встал, повернулся к кустам и достал член. — Что… Что ты делаешь? — Ссу… — просто пожал плечами Вова. — Говори чё хотел. — Блядь! Ты можешь перестать? — Нет. Сам же знаешь — процесс уже не остановить. Ты говори чё хотел-то. Я могу ссать, слушать и говорить одновременно. Прикинь, какой я разносторонний чувак! Даже сам на себя удивляюсь! Даня посмотрел на него с жалостливой мольбой. — Блин! Ну не так я представлял этот момент в своих фантазиях! — Чиво? — спросил Вова, стряхивая с члена последние капли и пряча его в штаны. — Чё, идём, нет? — И не спеша пошёл дальше. Даня стоял на месте, тяжело дыша и краснея, и вдруг выдал: — Блядь, Вов, я люблю тебя! — Я тоже люблю тебя, братан! Дане хотелось взвыть от отчаяния. Он не представлял, как ещё можно было до него достучаться! — Вов! Ну… Вова обернулся и посмотрел на него невинными детскими глазами. Отчего-то запыхавшись, Даня смерил его взглядом снизу доверху и повторил: — Я люблю тебя! — Да я понял уже. Ну ещё б ты меня не любил! — улыбнулся Вова и пошёл дальше. — Я гей! — выдал Даня громче, чем хотел. — И я люблю тебя… как гей! Вова обернулся. Замер. Лицо его вытянулось, и по щекам стали расползаться бледные пятна. — Ты ну его на хуй, братан, ты с этой хуйнёй не шути больше, лады?! — перепуганно-ошарашенно выдохнул Вова. — Я не шучу! И это правда! — чуть не плача, проговорил Даня и потянулся вперёд, чтобы взять его за руку. Вова отпрянул назад. Какие-то мгновения он ещё боролся с мыслями, но, взглянув Дане прямо в глаза, всё понял. — Да твою мать, блядь, сука! — вдруг воскликнул Вова и, нервным движением оборвав ветку, швырнул в Даню горсть листьев. Даня вздрогнул. — Дань, ну какого хуя?! Ну что ты творишь-то, чувак! — Вова схватился за голову. — Что ты, блядь, наделал?! Мы же были нормальными! Мы были друзьями, товарищами, корешами! Мы были… пацанами! А щас?! По твоей прихоти кем мы стали?! Кто мы теперь? Кто я теперь, по-твоему?! Что ты творишь-то, блядь, вообще?! Дань! Ну ёбаный в рот! Ну так же нельзя! Это же… Ну это… Да блядь! Даня протянул к нему руки, чтобы обнять. — Да отъебись ты! — в сердцах отмахнулся от него Вова. Даня схватил его за плечи. — На хер пошёл! — Вова дёрнулся, пытаясь вырваться, но Даня держал его крепко. Все силы предали Вову, и он просто стоял ошарашенный, с опущенными руками. Даня прижал его к себе. Обнял. — Да блядь, ну не надо этого! — жалобно попросил Вова, уже не сопротивляясь. — Отец меня покалечит! И тебя тоже! Это плохие шутки! Это не надо, Дань! Давай всё будет как прежде! Давай? Ведь было так хорошо! Прижимаемый, обнимаемый и обессиленный, он шептал это прямо в розовое Данино ухо, пришибленно смотря в пустоту. Страх, злость и растерянность — всё ушло, осталась только мольба. — Не надо, пожалуйста! Ну не надо, пожалуйста! Ну пожалуйста! Ну… Дань, бля! Ну это пиздец! Это хуёвые шутки! Он накажет за такое! Дань… И он всё шептал это, и шептал, и шептал… Хотя и сам понимал, что уже слишком поздно.