Тюльпаны под снегом

Вова ворвался домой. Всё в нём горело, искрилось. Губы, язык и лицо были переполнены вкусом и ароматом поцелуя. В крови бушевал солнечный ветер. Тело потеряло вес. Глаза распахнулись. Сердце задышало по-новому. Он схватил ковшик напиться. Вода была ледяной и пахла песком. Мимо него из родительской комнаты на кухню прошёл отец. Массивная, тяжёлая фигура. Вова вздрогнул. Ковшик попытался вырваться на пол, но, обливая штаны и руки, Вова поймал его. Сбросил как попало одежду. Рухнул на кровать. Укрылся одеялом. Притаился не дыша. Ему не хотелось никого видеть. И особенно мучительными представлялись разговоры и расспросы. Он хотел только одного: тихо лежать на кровати и смаковать послевкусие Даниных губ и слюны. Отец открыл холодильник. Припал к бутылке с домашним квасом. Свет холодильника осветил наготу волосатого отцовского тела. Напившись, отец прошёл в свою комнату и сел на кровать. — Слышь, гуляка, ты где был-то всю ночь? Вова замер. — Иди сюда! Вова поднялся с постели. В майке и семейных трусах зашлёпал босыми ногами по тёплым доскам пола. Неловко и виновато встал в дверном проёме. Обнял себя за плечи. Отец долго, не мигая, смотрел на него. Молчал. — У тебя как… Было уже что-нибудь с девушками? Вова виновато мотнул головой: не было. Отец опять надолго замолчал. Вова изо всех сил старался не смотреть на отцовский член. — Я сказал тебе с Катей погулять. А ты что? — Я… — Не погулял… Почему? Вот тут стало опасно. Это вполне мог быть невинный вопрос, просто «почему». Но могла быть и угроза: а какого хрена я тебе говорю, а ты не делаешь?! Но отец произнёс это с такой интонацией, что развитие событий предугадать было невозможно. — Завтра погуляешь… И опять таким тоном — то ли просто предложение, то ли приказ, непонятно. «Пап, я уже почти совершеннолетний. Можно я сам решу, с кем я буду гулять? Я… Спасибо за заботу… Но мне, честно говоря, на фиг не нужна эта Катя. И я… Я… гуляю… У… Уже… С… м… Это… Даня… И мы… И я… И… я теперь знаю вкус его слюны… И это самое невероятное, что я пробовал за всю свою жизнь! И я… Я не педик, ты не подумай. Я мужиками не интересуюсь. Я… Господи! Даже мысленно, даже в собственной голове я не могу нормально сформулировать ответ! А уж чтобы сказать это всё ему в лицо, в реале… Нет! Никогда в жизни!» — Хорошо… — тихо ответил Вова. — И не бзди, девки любят смелых. — Отец вдруг задумался, видно, вспоминая своё прошлое. — Мамка твоя, знаешь, какая любительница была до этого дела? Как только я на лавочку садился, она сразу ко мне на колени прыгала. На хуй… «Господи! Только не это! Меня сейчас стошнит!» — А где она, кстати? А! Да! Она же к родне ушла с ночёвкой… Ладно, иди. Нет. Подожди. Принеси-ка мне сюда квас из холодильника. Выполнив распоряжение, Вова нырнул в кровать, свернулся калачиком и замер. Он весь, все его мысли, вся его плоть состояли только из вкуса Даниной слюны, губ, языка… Казалось, он до сих пор всё ещё стоит там, в темноте возле калитки, и тонет в этом поцелуе. Эти мысли были тёплые, приятные, нежные. Он завернулся в них, как в пуховое одеяло, и сладко уснул. Проснулся он свежим, отдохнувшим. Было хорошо и очень приятно. «Странно! Почему так тихо? Ах да, матери же нет! Как хорошо, когда её нет. Так спокойно на душе». Он встал и быстро умылся. Есть не хотелось. Организм был наполнен лёгкостью и солнечной энергией, и низменная грубая еда всё только бы испортила. Быстро натянув шорты, футболку и кроссовки, он пошёл к Дане. «А хорошо бы жить с ним! И не надо было бы расставаться. Расходиться по домам. Следить за временем. Нет… Это очень хорошо было бы. Так хорошо, прекрасно и идеально в жизни не бывает. Это недостижимая мечта, о ней лучше и не думать!» Даня завтракал на свежем воздухе, во дворе, за старым деревянным столом под сосной. Сидел и ел творог со сметаной и вареньем. Вова помнил, что собаки у них нет, и сразу зашёл в ограду. — А! Ванечка! Здравствуй, дорогой. Доброе утро, — улыбнулась Данина мама. Вова кивнул и улыбнулся в ответ. Сел за стол напротив Дани. — Хочешь чего-нибудь? Чаю? Есть сырники ещё. — Нет, спасибо… Я… — Ну возьми хоть яблочко. — Спасибо! — И Вова хрустнул большим красным яблоком. — Ладно, мам, спасибо, мы пошли, — объявил Даня, доев всё и сполоснув тарелку. Взял Вову за руку и потянул его за собой. — Хорошо вам погулять, мальчики. — Мама проводила их взглядом. — Извините… До свиданья… — виновато улыбнулся уводимый Даней Вова. Щёки его так жарко заполыхали, что, казалось, волосы уже искрятся и сейчас вспыхнут. Когда Даня тащил его за руку по улице, Вова хотел разорвать рукопожатие, но тело предало его и не позволило это сделать. Вообще, тело в последнее время вело себя невыносимо странно! Оно вытворяло непонятно что, чувствовало непонятно что, хотело и жаждало чего-то немыслимого. На корабле «Вова» случился бунт. Капитан связан и заперт в трюме. Судно под всеми парусами несётся непостижимо куда! Вова был как таракан, залезший в микроволновку. Её давно уже не включали, и он был абсолютно уверен, что эта тёмная пещера незыблема и постоянна. Но вдруг всё закружилось, замигало, замерцало! Начало вертеться, бурлить и искриться! Таракан Вова мечется в приступе панической атаки. Идет обратный отчёт. Бац! Голова таракана Вовы взрывается! Бзыньк! Микроволновая печь останавливается. Пицца «Четыре сыра» для двух геев за дальним столиком готова. Даня прижал его к сосне и запустил ладони под майку. Вовино дыхание задрожало. Даня открыл рот и потянулся к его губам. Вова слегка отпрянул. Даня потянулся сильнее, но Вова вновь не дался ему. — Закрой глаза! — запыхавшись от возбуждения, жарко выдохнул Даня ему в рот. — Заебал плагиатить! Это моя фишка! Придумай свою! — и, сжав его голову в ладонях, Вова впился Дане в губы. Рука Разноглазки легла на вертикальную полоску волос, которая шла от Вовиного пупка до лобка. — Лю… Люди ходят… Люди! — уже почти ничего не соображая, прошептал Вова, оттаскивая от себя присосавшегося Даню. Это было непередаваемое ощущение: как будто тело было пьяное, но он не пил и мозг был трезв. Непонятно как, но Даню удалось отцепить и откинуть. И тут же они вновь бросились друг на друга. Они вытворяли всё сразу вместе. На залитой солнцем поляне соснового леса они боксировали, но тут же начинали бороться. Шутили как идиоты и сразу же задыхались в жадном поцелуе. Запрыгивали друг на друга, выворачивали друг другу руки. Бегали друг за другом, падая и срывая дыхание от смеха и восторга. В спонтанном рывке Даня облизал Вовины губы. — Ну вот, а говорил, что не гей! — улыбнулся Даня. Выпучив глаза, Вова толкнул его в грудь. — Ты кого пидором назвал? — Не пидором, а геем! — А какая, блядь, разница?! Это одно и тоже! Я не пидор! Я мужиками не интересуюсь! — А как же я? — А ты вообще не человек! Ты себя в зеркало-то хоть видел? Ты колдун. Инопланетное существо. Тяжело дыша раскрытым ртом, Даня смотрел на него восхищённо-заворожённо и вдруг ткнул пальцем в облако: — Дракон! Вова повернулся, моргнул. Хихикнув, Даня толкнул его и со смехом бросился бежать. Вова погнался за ним. Прыгнул, обхватил за талию и повалил на папоротник. Они покатились, сцепившись, смеясь. Вскочили. Даня припёр его спиной к сосне… И вдруг всё замерло. Лес, солнце, горячий воздух, время… Замерли и они сами. Вова наблюдал, как разноцветные Данины глаза блуждают по его телу, и с замиранием сердца ждал, что же будет дальше. Ждал, ко всему готовый и на всё, на всё согласный! И это было безумие! Но какое же сладкое это было безумие, какое счастливое! Даня стянул с него футболку и бросил на трухлявый пень. Прижал ладони к Вовиной груди и посмотрел ему прямо в лицо. И карий глаз его был тёплый, как коньяк. А голубой был чистый и ясный, как весеннее небо. И, глядя в эти невозможные, разноцветные глаза, Вова так захотел сказать что-то… прекрасное, что-то великое, что-то такое, чтобы раз и навсегда, навечно. Но у него не было таких великих слов, и ему почти уже стало грустно, как вдруг он понял, что слова не нужны! Что он может просто смотреть Разноглазке прямо в глаза, и всё будет ясно, и тот всё поймёт, и напрямую взгляд передаст гораздо больше смысла, чем если бы он попытался запихнуть чувства в тесные ящики слов. И Вова обнял Даню. Правой рукой за плечи, а левой — снизу за талию, и прижал к себе. «А ведь я в первый раз в жизни по-настоящему обнял человека!» — Ты земляникой пахнешь… — прошептал Вова, чувствуя, как Данины ладони скользят по его спине. «Господи! Я бы всё отдал, только бы не забыть этот момент! Только бы запомнить его навсегда! Господи! Стоять бы так вечно!» — Здравствуйте, мальчики! Вова вздрогнул всем телом и отпрянул. — Чем это вы тут занимаетесь? На тропинке, в дюжине шагов от них, стояла мать с двумя большими пакетами. «Как сильно он испугался!» — изумился Даня, глядя на Вову. — А я домой решила этой дорогой пойти. Мне сказали, что у Кислициных совсем дом в овраг упал. Дай, думаю, пойду этой дорогой и посмотрю, а он стоит себе и никуда падать не собирается. А вы решили за ягодами пойти? Правильно. Земляники, говорят, в этом году особенно много. Вова с Даней вышли на тропинку, приняли у неё каждый по пакету и пошли провожать. Мать шла первая, Вова за ней, а Даня последний. — Вы это… Наркотики не нюхаете? Смотрите не нюхайте! — начала мать. Даня ущипнул Вову за ягодицу. Вова дёрнул задом. — А то мне тётя Оля рассказывала, что у её сына есть друг. И этот друг дебильный позвал ещё друзей, угнал машину отцовскую, и всей толпой они поехали кататься по городу. Даня схватил Вову за шорты. Вова откинул его руку. Мать, ничего не подозревая, рассказывала дальше. — Катались они… И у кого-то из них были наркотики. И они все их нанюхались. Даня засунул руку Вове в трусы. — Да блядь! — шикнул Вова, толкнув его в плечо. — И у них крыша поехала от наркотиков, и они врезались в другую машину. И сын тёти Оли ногу сломал сильно… Даня, беззвучно хихикая, схватил Вову за шорты и потянул на себя. — Я тебе ёбну! Успокойся! — зашипел на него Вова. — И пока скорая приехала… Пока туда-сюда… А у него уже там и крови много вытекло, и нерв какой-то повредился. И сейчас он уже какой месяц в больнице, и операции нужны дорогие, и ещё непонятно, что будет с ногой. Вова не слушал её. В словах матери не было чётких указаний к действию, таких как «надо», «сделай», «принеси», и поэтому он просто не воспринимал её болтовню. Вскоре они пришли к Вовиному дому и встали у ворот. — Так что смотрите не нюхайте наркотики! — Не-не! — в один голос отозвались они. — О, отец баню, что ли, затопил? — удивился Вова, увидев бодрый дымок из трубы. — Здорова, пацанята! — тут же появился отец. Он был радостный, улыбчивый. С лихим замахом крепко потряс обоим парням руки. Даня сразу купился на отцовскую улыбку. Но Вова слишком хорошо знал, что настроение отца может кардинально измениться в любой момент. — Ну что, школота, в баню пойдёте? Приглашаю! «Нет! Только не это! Пожалуйста!» — Я не знаю… — улыбчиво замялся Даня. — Почему нет? У Вовы всё зажглось и задрожало внутри. — Проходи! — усмехнулся отец, услужливо открывая маленькую скрипучую дверь. В предбаннике они разделись, и отец вручил им по смешной войлочной банной шапке. На полке́ отец сел между ними и поддал жару. Нос у Дани покраснел, он смешно и невыносимо мило зажмурился. Вова сидел, замерев. Он был уверен, что ещё чуть-чуть, и от происходящего с ним случится истерика. Он и сам не понимал, что́ останавливает его от того, чтобы начать вопить как обезьяна и прыгать по стенам и потолку. «Только не думай о членах! О чём угодно, только не о членах! Они же все тут голые! Мы же все тут голые! А Данька ещё и гей! Как, интересно, чувствуют себя геи в мужской бане? С ума, наверное, сходят?! Господи, я с ума схожу! Не смотри на члены! Не думай о членах! И если я говорю, что я не буду думать о членах, значит, я не буду думать о членах! Пусть другие думают о членах! Я о членах просто не думаю! Не-а! Никаких, мать его, членов! Никаких хуёв, пенисов, елдаков, писюнов, стрючков, многочленов. Никаких горячих, упругих, пульсирующих, влажных, истекающих…» Даня нагнулся почесать ступню, и Вова увидел, как его рёбра переливаются под гладкой тонкой кожей. Вова выдохнул, и голова приятно закружилась. «Если прямо сейчас к нему прикоснуться… Можно почувствовать его рёбра… И кожу… Нежную… Тёплую… И если опустить ладонь ниже… На талию… И ещё ниже… На его узкую пацанскую розовую задницу… Блядь!» Член превратился в горячий, несгибаемый, стальной прут. Как можно незаметнее Вова зажал член между бёдер и прикрыл пах кулаком. Выходило плохо. Кашлянув зачем-то, он закинул ногу на ногу, поставил локоть на колено и упёрся губами в кулак. Отец медитировал с закрытыми глазами. Даня с интересом вытянул шею, смотря на раскрасневшегося Вову. Вова тут же почувствовал на себе его взгляд и, сам не понимая зачем, показал ему свой стояк. Лицо Дани вытянулось, рот приоткрылся. Во входную дверь громко постучали. Вова подскочил, сжался и зажал пах кулаками. — Ну-ка, мелкий, метнись кабанчиком, узнай, кого это черти принесли! — распорядился отец. Вова тут же встал, обмотал вокруг талии полотенце, вышел и открыл входную дверь. На пороге стоял возбуждённый чумазый сосед. — Отец где? — Па, тебя! Отец вышел кряхтя, с недовольным видом. — Аккумулятор сел, — начал жаловаться сосед. — Машина посреди дороги встала. Выручай! Подкури! — Видишь, в бане я отдыхаю? — Всю дорогу перегородили! Делов на пять минут! На тебя одна надежда! — Ладно… Заебал! Отец оделся и ушёл. Вова с Даней вылезли из парилки и сели в предбаннике. Было тихо и блаженно. В паутину на окне попался мотылёк. Они сидели за столом друг напротив друга и молчали. Вова чувствовал, что сейчас что-то должно произойти, он должен был что-то сделать, но никак не мог решиться. Молчание затянулось. Стало тяжёлым и неудобным. На столе стояла тарелка с гороховыми стручками. Вова взял один, разломил и ссыпал в рот несколько зелёных сладко-сочных горошин. Даня вдруг положил ладонь ему на кулак и сжал его. И Вова понял — пора. Как бы там ни было, что бы там ни было дальше, что бы из этого всего ни вышло, он должен был сделать это прямо сейчас! Прикрыв единственное окошечко занавеской, Вова встал и запер входную дверь на скрипучий крючок. И как только он осознал, что дверь заперта, в него ворвался такой прилив возбуждения, что лицо его заполыхало, а сердце душно забилось. Он встал перед сидящим Даней и взял его за плечи. Подняв голову, Даня посмотрел на него. Белки его разноцветных глаз сияли на фоне раскалённо-красного лица. Одним движением он скинул с Вовы полотенце, взял его за ягодицы и не спеша поцеловал в живот. Вова громко выдохнул от удовольствия. Даня целовал его упругий впалый живот, рёбра и выше — грудь. Вова не удержался и положил руку на его влажные спутанные волосы. Даня плюнул себе на ладонь, взял Вову за член и принялся работать кулаком. Встал и впился в Вовины губы влажным поцелуем. Наслаждение накатывалось слишком быстро, и его было нестерпимо много. Вова попытался отпрянуть, передохнуть, перевести дыхание, но Даня не отпускал его и только быстрее двигал кулаком. Вова схватил и больно сжал его плечи, и тут… Взрыв наслаждения оказался настолько беспощадным, что получился даже болезненным. Вова жалобно заскулил и, обняв, прижался к Дане, ноги почти не держали его. Прижимаясь, он чувствовал биение Даниного сердца, и это показалось ему чем-то невероятным. «Как хорошо он мне сделал! Никто никогда в жизни не делал мне так хорошо!» Вова посмотрел на Даню с умилением, и рука его вдруг взяла и пригладила Данины волосы. Дверь рванули с улицы, крючок взвизгнул, но выдержал. Вова подскочил в ужасе, схватил с пола полотенце, обмотался и открыл дверь. В маленьком предбаннике появилась массивная фигура отца. Даня с Вовой замерли на лавках. — Чёй-то вы заперлись тут, а? Занавеску задёрнули, дверь закрыли, притаилась тут, сидят молчком… М? Вова кашлянул, стараясь не смотреть ни на Даню, ни на отца. Член ещё пульсировал удовольствием, и из тела не выветрилось блаженство оргазма. Даня тоже вроде справлялся. Он слегка шмыгал носом и тёр его кулаком. Раздевшись, отец сел за столик. Даня подвинулся, уступая ему место. Отец стал выставлять на стол бутылки из пакета. — Ну, пиво вам не предлагаю. Самому мало потому что! Хе-хе-хе! А вот квасца могу налить. И налил им из пластиковой бутылки по кружке холодного кваса. Даня пил, держа кружку двумя руками. В сердце Вовы вспыхнуло мучительное желание прямо сейчас накинуться на него и зацеловать до смерти! — Иду недавно с магазина, а на встречу мне петушонок. Вашего возраста примерно. Ёб твою мать! Волосы синие. И ногти, как у бабы, крашеные! Пиздец! Я так посмотрел на него! Кто ж нас будет защищать-то, а? Родину-то кто защищать будет? Вот эта пидерсия крашеная? Так его соплёй перебить можно. «Не хочу его слушать! Не хочу! Это мучительно! Хочу уйти! Я хочу уйти навсегда! Мне тяжело рядом с ним!» — Но вы пацанята нормальные… — Мне пора уже, — вставая, проговорил Даня. — Спасибо за баню. — Я провожу! — тут же нашёлся Вова. И каким бы жарким ни был день, после бани он показался мягким и свежим. У калитки они остановились. У Вовы вдруг защемило сердце. Это всё было безумием! Зачем было Дане уходить? Зачем им нужно было расставаться? Почему они и дальше не могли проводить время вместе? И вот Вова сейчас будет один тут, а Даня один там, и это было так нестерпимо бредово и не нужно никому. Эти чувства были так сильны, что Вова решился обнять Даню напоследок, но тут с верстака с грохотом попадали железные ведра. — Вот гадство-то, а! — с досадой воскликнула мать. — Вова, ну что ты стоишь там?! Видишь, мать корячится! Нет чтобы подойти помочь! — Ладно… Давай… — тихо проговорил Вова. — Увидимся… — слабо улыбнулся Даня. И они разошлись.