Тюльпаны под снегом

Ветер был хулиганистый, резвый, свежий и солнечный. Он наскакивал, растрёпывал волосы и убегал. — Кот дурной! У него реально с головой вот что-то не то. Залез в щёлку такую, между стеной и печкой, а вылезти назад не может. И орёт. Я начинаю его доставать, а он царапается. Ещё больше орёт! Дети включили пылесос зачем-то, пылесос бахнул, свет вырубился, и вот такая жесть постоянно! Просто постоянно! У неё были светлые волосы и тёмные глаза. И взгляд такой цепкий, следящий. Катя. Дочка лучшего отцовского друга. — Нашли где-то в подполе банку с краской и измазали весь коридор. Все стены! Пол! Всё в краске. Такая вонь от неё! Вова наклонился, поднял шишку и стал подбрасывать её правой рукой. — Иногда хочется просто сбежать. Просто уйти из этого бедлама, и всё. В чём есть. Даже без вещей. Сказать, что иду в магазин и улететь на другую планету. «Вот на этой поляне… вот у этой сосны… мы с ним целовались». Удушливый стыд накатил на Вову, и щёки его ало вспыхнули. — Ты меня слушаешь? — Да… Конечно… Она улыбнулась: — Ну что я только что сказала? — Что хочешь улететь на другую планету. «Я бы тоже хотел улететь на другую планету. С ним…» Тут вдруг появился парень. Худой, рыжий, носатый. С серьёзным лицом он шёл прямо на них. — Это кто? — спросил рыжий у Кати, кивнув на Вову. — Ты сам-то кто такой?! — выпучил глаза Вова. — Это мой бывший… — начала Катя. — Бывший?! — взорвался рыжий. — Это когда я уже успел стать бывшим? — Всё! Мы расстались! — Расстались? Ты же сказала, что просто хочешь… Вова стоял в стороне, наблюдая за ссорой. Ругань этих двух новых, незнакомых и ненужных ему людей совсем не трогала его. Свидание это, на которое ему пришлось пойти из-за отца, было скучным и утомительным. Он уже устал подбирать слова и выдумывать темы для разговора. Ему было неинтересно. Ему было всё равно. Он ждал момента, когда эта повинность закончится и ему можно будет убежать к Дане. С Разноглазкой было легко, радостно и весело. Можно было дурачиться, вытворять всякую фигню, не бояться, что ошибёшься и накосячишь. Не бояться быть самим собой и… заниматься гейскими штучками… Этими извращёнными, запретными, пидорастическими вещами, от которых так горячо и душно в груди и так сладко на сердце. Но сейчас Дани не было рядом. А Катя его не интересовала и не возбуждала. — Ты сказала подождать несколько дней! И я тебя жду! А ты в это время шляешься с каким-то мудоёбом?! И тут в Вове проснулся отец. Клетка со скрипом отворилась, и на волю вылетело нечто большое, наглое, злое, дерзкое и беспощадное. Подойдя решительным шагом, Вова молча со всего размаху ударил рыжего кулаком в ухо. Рыжий присел и прикрыл ухо ладонью. Вова ударил его по затылку. Рыжий упал на колени. — Съебался отсюда в ужасе, блядь! — яростно зашипел отец Вовиными губами. — Быстрее, блядь! — И Вова пнул рыжего под зад. Катя смотрела на Вову во все глаза. Ему это даже немного польстило. «Не ожидала, да? А я такой! Брутальный! Жёсткий! Я мужик! Я не похож на педика! Так что ты не думай!» И взяв ошалелую Катю под ручку, он повёл её дальше. Но не успели они пройти и дюжины шагов, как на повороте показался Даня. Вова невольно встрепенулся. «Как он дёрнулся весь! Как засиял, как заискрился сразу, как увидел этого пацана! Господи! А с глазами-то у него что?! Один нормальный, а другой чёрный! Ужас!» — подумала Катя. Увидев их двоих, Даня посерел и нахмурился. — Привет! — с дружелюбной мольбой улыбнулся Вова. — Катя, это Даня. Даня, это Катя. Кажется, Даня ничего не ответил. «Они так смотрят друг на друга, как будто в этом мире ничего больше не существует!» — подумала Катя и вдруг ощутила себя явно лишней. — Ой! Тёть Галь, тёть Галь, подождите! — окликнула Катя проходящую мимо женщину. — Я на секунду! — сказала она Вове и побежала к тёте Гале. — Кто это? — тут же атаковал Даня, ошпарив Вову взглядом. — Катя… — виновато улыбнулся Вова. — Какая, на хуй, Катя?! Ты что, долбоёб? Вова с мольбой заглянул в Данины глаза. — Отец сказал погулять с ней… — Ты совсем дебил?! Зачем?! — Я… Ну я… — Снова всем привет! — радостно запыхавшись, объявила возвратившаяся Катя и взяла Вову за руку. Даня отвёл взгляд и засопел. — Ну так вот. А ещё один раз к нам во двор зашла корова. И начала есть все грядки. И она никак не уходила. Тупая такая корова попалась! Я её била палкой по бокам, а она всё равно ни с места! Прикинь?! Даня вдруг молча быстрым шагом пошёл прочь. — Чего это он? — удивилась Катя. Вова напряжённо молчал. — Ой! А ты видел, какой у него глаз-то? Ужас! Чёрный глаз! Один глаз нормальный, а другой… — Он не чёрный! — вдруг неожиданно для самого себя психанул Вова, так что Катя даже вздрогнула. — Он карий! И это не болезнь! Это нормально! Ясно?! Гетерохромия называется! — Да ладно… Ладно… — поражённо прошептала Катя. — Пойдём. Мне уже пора… — хмуро буркнул Вова и повёл её в сторону домов. «Это что, моя первая ссора с Данькой? А это ссора? Он ещё никогда так не смотрел на меня! Так… Он разозлился! Он никогда раньше не злился. Блядь! И что теперь делать?! А вдруг он меня не простит?! Вдруг он откажется от меня?! Отвернётся! Бросит! Забудет и уйдёт. Что, если я его никогда… никогда… никогда больше…» — Ой! А это что горит-то там? — Катя вцепилась ему в руку, высматривая что-то среди домов. От её прикосновений Вова ощутил резкий приступ злобы и отвращения. От её присутствия ему было физически плохо. — Дым… Не! Не у нас! Слава богу! Или подожди! Она побежала вперёд, всматриваясь в резвый дымок между домами. — У нас! У нас! Горим! — истошно завопила она. Женские крики всегда действовали на Вову как-то особенно обезоруживающе. Наверное, это шло ещё с детства, от матери, которая любила кричать и повышать голос. И вот сейчас крик Кати ввёл его в транс, он тут же забыл себя и свои мысли и побежал вслед за ней. Когда они забежали во двор, стало ясно, что горит сарай, и горит сзади, со стороны огорода. Он ринулся за Катей на огород и тут же увидел огонь. Сарай примыкал к бане под странным кривым углом, и в этом тупичке дети устроили себе домик. Повесили на стены плакаты, застелили землю старым ковром. Принесли детские стульчики, игрушки. Навалили подушки от старого дивана. И вот эти вот подушки из сена и стальных пружин уже полыхали весёлым огнем. — Воды неси! Воды! — скомандовал Вова. Катя кивнула и кинулась за водой. Вова принялся растаскивать горящие подушки. — Блядь! Ммм! — Не усмотрев впопыхах, он ухватился левой рукой за тлеющие угли. Мясо на ладони зашкворчало. — Нету! Все вёдра дырявые! — заорала Катя, вернувшись. — Да блядский же рот! Вова бросился сам искать ведра, но они и вправду все были дырявые или треснутые. В конце концов он нашёл большой стальной таз и за несколько подходов залил водой горящий детский уголок. Когда вместо огня остались только мокрые угли, Вова, тяжело дыша, упал на колени. От дыма и перенапряжения его тошнило. Он согнулся и закашлялся, но его так и не вырвало. Левая ладонь болела ужасно. К обугленному мясу даже прикипели какие-то волокна. Чумазые дети, мал мала меньше, бегали вокруг и плакали. Один, самый маленький и самый чумазый, ревел громче всех. — Почему загорелось?! Кто здесь играл? — орала Катя. Голос у нее был сильный, звонкий. Горластый. — Сашка играл! Фокусы показывал! — кричала девочка с косичками и без передних зубов. — Какие ещё фокусы?! — Фокусы! Спички поджигал и под подушкой прятал! Фокус такой! — Ах фокусы! Ну я щас вам дам, блядь, фокусы! Я вам такие, блядь, фокусы щас устрою! И все вокруг орали, кричали и плакали. И собаки гавкали. Вова тяжело, как старый дед, кое-как поднялся на ноги. С мученическим видом, баюкая обожённую руку, пошёл прочь. Ничего никому не сказав, вышел за ограду и, даже не закрыв за собой калитку, пошёл прочь. Дома он первым делом смазал ожог специальной мазью и перебинтовал ладонь. Родители были дома, и это было плохо. Но и мать, и отец были заняты своими делами и забыли о его существовании, и это было хорошо. Он сел на своей кровати и сжался. Боль в ладони стала терпима. Вдруг сердце сплющилось, и рухнуло в тёмную пропасть. Вова зажмурился. «Я мерзкий! Какой же я мерзкий! Я сегодня был таким мерзким! Такую гадость творил! Противно вспоминать! Как же я всё-таки ужасен! Как люди только могут со мной общаться?!» Он начал делать глубокие вдохи, и сердце вскоре восстановилось и пошло как прежде. Мысли о мерзости ушли так же внезапно, как и появились. Осталась только лёгкая грусть и одиночество. Он лёг на правый бок лицом к стене и подтянул колени к груди. «Отец сейчас хоккей по телику смотрит. И наша городская хоккейная команда проигрывает, потому что они всегда проигрывают, они лошары. И вот если бы он сейчас узнал про меня и Даньку… что мы целовались… Он бы встал с кресла и принялся бы меня убивать. Но за что он принялся бы меня убивать? Ведь по сути — за что? А я не раскаиваюсь! Это было очень приятно! И я хочу ещё! Я не раскаиваюсь! Не-а! Может, оно всё и правильно? За каждое наслаждение нужно платить. И чем больше наслаждение, тем выше плата. Получается, за такое можно и умереть?!» Голова его словно бы сошла с ума. Мозг был как машинное отделение. Вращались шестерёнки, неслись куда-то поршни. Всё было в горячем неуёмном движении. Просто лежать было невозможно. Нужно было что-то делать с этой энергией. Бежать, скакать, нестись, плясать, драться, любить и умирать! И он поразился тому, как спокойно всё в этом предвечернем мире! Впервые в жизни захотелось пообщаться с родителями, поделиться наболевшим, облегчить душу. Это было странное чувство. Такого с ним ещё никогда не было. Он даже поднялся с кровати и встал в дверном проеме. Посмотрел на отца и мать. Отец пил пиво и смотрел хоккей. Мать в наушниках смотрела какой-то турецкий сериал по планшету. Он всю жизнь любил такие вечера, когда родители заняты собой и не лезут к нему. Но сейчас он изменился и обезумел настолько, что сам хотел подойти к ним и поговорить. Высказаться. «Мам! Пап! Любовь! Вы представляете! Любовь! Прямо сейчас! Во всём мне! Одна только любовь и ничего более! Отовсюду сыплются искры! Радуги летают! Вселенные взрываются! Звёзды сходят с ума! Жидкий золотой огонь летит по венам вместо крови! Неужели вы этого не понимаете? Не видите? Совсем не чувствуете? Люди! Блядь! Да что с вами не так? Почему вы все такие унылые куски говна?! Душа мечется, сердце рвётся на куски, а вы… вы… Неужели всё это пламя бушует только во мне одном? Неужели я совсем один такой?! Господи!» Ночь пришла во вселенную. Не в силах больше сдерживаться, Вова вылетел во тьму. Он не помнил, как прибежал к Даниному дому. Открыл калитку. Собаки у них не было, он запомнил это. Тихо, как ночной вор, обошёл вокруг дома. Сердце вдруг напоролось на сладкую иглу. Даня спал прямо под окном. Подушечками пальцев Вова постучал по стеклу. Даня встрепенулся и приподнялся на локте. В майке и трусах, растрёпанный и заспанный, он был нестерпимо прекрасен. — Пошел на хуй! — выругался невозможно прекрасный Даня. — Открой… — попросил Вова. — Где ты целый день сегодня шлялся, туда и иди! — Меня отец заставил сходить с ней на свидание. — Угу! Чё ещё он тебя заставил? — Да ничего пока, слава богу. Я пошёл с ней на свидание. По дороге к нам пристал её бывший. Какой-то рыжий дебил. Я его отпиздил. А когда я довел её до дома, то у неё дом горел… И… И я его тушил… — И ты думаешь, я тебе поверю? Вова молча показал перебинтованную руку. — Это ты где уже успел?! — Я же говорю — обжёгся на пожаре. — То есть за сегодня ты успел побывать на свидании с какой-то дурой… — Это Катя. — Да по херу, как её звать! Подраться с кем-то из-за чего-то. Потушить пожар! Поранить руку… — Да. Верно. А сейчас ночь, и я хочу залезть в твоё окно. Открывай, а то я разобью стекло кулаком. Знаешь, сколько крови будет? Я уже так делал! Не веришь? Даня оглянулся по сторонам и открыл окно. Вова ввалился внутрь. Поднялся на колени. Они оба стояли на коленях на кровати. — Я злюсь на тебя пиздец! — схватив его за волосы, прошептал Даня. Вова кинулся на него, всосался в губы и повалил на кровать. Целуя и лапая Даню, Вова нащупал его трусы, потянул на себя и разорвал. — Мне никто не нужен, кроме тебя! — задыхаясь от возбуждения и удовольствия, шептал Вова в его губы. — На хуй всех людей! Только ты! Только ты один! — Пообещай мне… — пытаясь пробиться сквозь поцелуйный натиск, громко шептал Даня. — Я хочу тебя! Прямо сейчас! По-настоящему! — выдал Вова, поражаясь самому себе. Они замерли, в упор глядя друг на друга, — Даня лёжа на спине, а Вова на нём сверху. И вдруг оба сразу пришли в движение. Они торопились делать всё сразу и только мешали друг другу. Даня одновременно стягивал с себя майку и выпутывался из простыни. Вова избавлялся от своей футболки и обуви. Они вдвоем стягивали с Вовы штаны. Резким движением Вова перевернул Даню на живот. Дорвал окончательно трусы. Даня встал на четвереньки, и Вова зачем-то уткнул его голову в подушки. Схватив Даню за белые узкие бока, прижал его задницу к своему паху. И… И тут в комнату вошла мама. Хотя она вошла ещё раньше. Они просто заметили её только сейчас. Одежда — навалом разбросанная по полу. Даня без трусов и на четвереньках, весь зацелованный и растрёпанный. И позади него Вова, левой перебинтованной рукой вцепившийся ему в бок, а в правой — здоровой — руке держащий свой член. На полсекунды они замерли в ступоре Открыв алый рот, Даня ошарашенно моргнул, поспешно прикрылся простынёй и, схватив разорванные трусы, сунул их под подушку. Тут и Вова пришёл в себя. Он вывалился в ночное окно, застегиваясь на бегу, перевалил через забор и исчез.