Тюльпаны под снегом

Ночью Вову задушил кошмар. Ему снилось сразу все: и Катя, и Даня, и отец… И кто-то ещё… Катя что-то кричала. Даня был бледный, больной, сильно расстроенный. А отец был большой, могучий, волосатый, очень тёмный, грозный. Вова разговаривал со всеми сразу и всё что-то пытался доказать, но чем больше пытался, тем больше его не понимали, и ситуация ухудшалась. Во сне отец знал об их греховной и запретной связи. Отец мучил Даню, и Даня плакал, а у Вовы чудовищно рвалось сердце на куски, но он не мог сдвинуться с места и помочь. Потом фигура отца начала шириться, разрастаться, заполнять собою пространство. И стала уже давить и душить Вову. Не вытерпев, Вова застонал и проснулся от собственного стона. Было свежо. По нежно-серо-голубому небу бодрый ветер размазал узкие длинные облака. «Это последние дни лета…» Отец прошёл из комнаты в комнату. Сердце дрогнуло и испугалось. Вова ещё не отошел ото сна, сон ещё был реален, и на секунду Вове показалось, что отец и вправду всё о нём знает. «Как же мы будем жить с тобой, Данечка?! Как же мы будем всё это делать? Постоянно где-то в страхе, в тайне… Нехорошо это всё! Неправильно! А может, и правильно. Послать всех на хуй и жить не оглядываясь!» Дикая мысль — спалить сейчас же дом и сбежать подальше без оглядки — встрепенула и рассмешила Вовино сердце. Когда он вышел на кухню, родители уже сидели за столом. Вова насыпал хлопьев в тарелку и залил их ряженкой. Кошка решила полакомиться цветами на подоконнике, но мать прогнала её. Есть не хотелось, но он ел через силу. «Всё как обычно. И всё как всегда. У них. Но только не у меня. Они думают, что я такой же, как и всегда. Что я такой же, как и прежде. Вова-мальчик-сынок. Но я уже не такой! Я уже изменился! Я совсем другой! Абсолютно! Сейчас я совершаю поступки, от которых раньше пришёл бы в ужас. Испытываю чувства, о которых раньше и не подозревал. Я уже совсем другой внутри. А они ещё думают, что я такой же, как и всегда. И не знают! Ох, не знают!» — Мам, ты меня любишь? — Я тебе вчера сказала тропинки в огороде от травы почистить, ты почистил? Бочку пустую сказала утащить в дальний угол и перевернуть, ты сделал? Отец поднял голову и посмотрел на него вопросительно. — Да иду, иду… — поморщился Вова, вставая из-за стола. — Только одолжения делать не надо! И лицо попроще сделай! — прикрикнул отец. — Да пошёл ты! — тихо прошептал Вова, выходя на крыльцо. Ветер был прохладный, пришлось вернуться за курткой. Он взял тяпку и пошёл по тропинке, срезая наползающую траву. Между сосен мелькнул знакомый силуэт. «Данькина мама! Тётя Инна! Сюда идёт! Прямо к нам!» Сердце разорвалось от страха. Это был самый мерзкий, самый подлый и всепоглощающий страх. Страх, который толкал на предательство, на бегство, на преступление! «Жаловаться будет за вчерашнее! И все дома, как назло! Идёт к калитке! Щас зайдёт и скажет: "А вы знаете, что ваш сынок вчера залез к нам в окно и они там с моим сыном… на кровати… полуголые… Знаете, что вытворяли?" И отец посмотрит на меня испепеляющим взглядом и произнесёт: "Ну-ка, сынок, подойди. Объясни-ка!" И пиздец!» Живот свело в рвотном спазме. Воздуха стало не хватать. До момента нестерпимого ужаса осталось несколько метров. Всего лишь пара шагов. И всё. Вот сейчас она откроет калитку. Собака залает. Выйдет кто-то из родителей, она откроет рот, и… И начнётся. Вова отчётливо почувствовал, как петля сжимает шею. «Повешусь! Убью себя, но не дамся! Не позволю себя оскорблять! Мучить себя, унижать! Не позволю! Хуй вы все угадали!» Прошла вся жизнь… А может быть, минута… Но всё почему-то оставалось как и прежде. Калитка не скрипела. Собака не лаяла. Было тихо. И только ветер… Уже по-осеннему свежий, сильный. И отец не выходил с ружьём в руке и не говорил: «А ну-ка, сынок, подойди-ка!» Вова замер, слушая своё тяжелое дыхание. Ощущая всем телом холодный неприятный пот, обогнул дом, аккуратно выглянул из-за угла и посмотрел на калитку. Тишина. Пустота. Никого не было. Никто не пришёл. Никому он не был нужен. Оскалившись разорванной ухмылкой, Вова дрожащей ладонью провёл по лбу. И лоб, и ладонь были мертвенно холодны. «Прошла мимо… И заходить даже не собиралась! А я уже обосрался. Я уже вешаться собрался… А ничего не случилось. И всё идёт как и прежде. До поры до времени… Один хуй узна́ется. Один хуй сдадут. Один хуй придётся принимать наказание. Стоять перед отцом… "А ведь ты, сынок, пидор!" И ответить ему будет нечего!» Вове стало тяжко и муторно. И ещё почему-то было очень стыдно перед Даней. Было стойкое ощущение, что случилось что-то страшное, бесповоротное, роковое, чего уже никогда не исправишь. Как будто он стал инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Держась рукой за стенку, он зашёл в дом и выпил молока. Живот скрутило, и его вытошнило в раковину. Отфыркиваясь, он стал умываться и в окно увидел, как подъехало такси. — Брат! — улыбнулся Вова мокрыми губами. На ходу вытирая о штаны руки, Вова вышел во двор. Лицо брата было серое и серьёзное. Вова засмотрелся на него и даже не поздоровался. Брат молча прошёл мимо. Они уже давно не виделись, давно не разговаривали. Брат жил отдельно, на другом краю города. И если бы они сейчас остались в комнате один на один, то Вова даже не знал бы, с чего начать разговор. «Вот бы можно было поговорить с ним по душам. Уйти на рыбалку куда-нибудь подальше. Взять пивка. Сесть в тишине у речки. — Знаешь… Это… Ну, короче… Блядь! Я, кажись, в парня влюбился. Прикинь! Только ты не трепись никому! — Ну, мелкий, ты даёшь! — Пиздец, да? — Да похуй! Почему нет? Чё такого? — Правда? Честно? Ты не думаешь, что я конченый? — Я не думаю, что ты конченый, я знаю, что ты конченый! Ты ж усыновлённый. Да ладно! Чё ты! Иди сюда, обниму, пиздюк ты мелкий. Нужно только не забыть, что теперь в бане нельзя к тебе жопой поворачиваться! И с восьмым марта тебя теперь надо будет поздравлять!» Но нельзя было поговорить об этом с братом. Брат был нормальный. С невестой. Он бы не понял. Не с кем Вове было поговорить. Не было у него такого человека. Разве что только Даня… Поговорить с Даней о Дане? Почему бы и не да, собственно? Взорвался пугающий грохот. Будто стена в доме рухнула. Вова подскочил и уже двинулся к двери, чтобы зайти в дом и посмотреть, но на него налетел брат. Они повалились оба. Отец не спеша подошёл, взял брата за шиворот, поднял и ударил ему кулаком в лицо. Брат вывалился на улицу. Вова был настолько ошарашен, что даже забыл подняться с пола. Отец перешагнул через него, вышел во двор и ещё одним страшным ударом повалил Дениса на землю. Брат закричал, но ловким и сильным ударом отец сломал ему нос. Кровь стала заливать его рот и шею. Брат застонал. Теперь он мог только стонать. — Мама! Мама, скажи ему! Мама! — в ужасе закричал Вова. Но мать не двигалась. Она стояла на крыльце и молчала. Лицо у неё было тяжёлое, холодное, хмурое. Она не собиралась приходить на помощь. Она молча смотрела. И за долю мгновения Вова вспомнил случай из самого раннего детства, когда он залез на дерево, а слезть побоялся. Вцепившись в толстую ветку, он плакал и кричал: «Мама, мама, мама, помоги!» А она стояла вот так же, молчала и ничего не делала. И это был шок для него тогда. Шок и ужас. Он умолял её, а она не помогла. Он звал её, а она не пришла. В его плачущем перепуганном тельце что-то надломилось тогда. Какая-то часть его души отмерла и стала каменной. И он запомнил ей это на всю жизнь! «Ну и будь ты проклята, сука тупая!» И сердце само испугалось такой лютой ненависти и злобы. Он и сам не ожидал, что в нём может быть столько ярости! — Папа, нет! Папа, не надо! Брат был уже без сознания. Он лежал на траве у сарая, а отец всё продолжал долбить его ногами. Вова кинулся, чтобы оттащить отца. — Папа, хватит! Бац! Вове прилетело кулаком по уху. В голове зазвенело, в глазах задвоилось. Он сам же нарушил свое старое правило — не суйся к отцу под горячую руку — и тут же пострадал. Когда отец ругался с матерью или воспитывал брата, Вова всегда прятался от греха подальше, потому что знал: ему запросто могло прилететь тоже, даже если он был ни в чём не виноват. — Папа, не надо! Вова вцепился отцу в ноги. Кажется, родитель затих. — Папа… — Кто это перед тобой? — тяжело дыша, сплюнул отец. Вова с ужасом покосился на Дениса. Тот лежал на спине. Без сознания. С окровавленным лицом. — Б… Брат… — Нет, сынок. Нет у тебя больше брата. А у меня больше нет сына… И у мамы твоей… — Ч… Что?! — Посмотри на него, сынок, посмотри хорошенько! Он врал нам. Он всех нас предал! Тебя, меня, маму… Он всё это время врал, что живёт с девушкой. Что у него есть невеста. Что он скоро женится. Всё это была ложь. Ему было настолько на нас плевать… Мы все для него настолько ничего не значили, что он врал нам… Врал, обманывал, юлил… Как крыса. Как поганая змея. Каждое слово отца было словно стылая неподъёмная могильная плита, и он придавливал Вову этими плитами. Вминал его в землю. Ещё живого. Прямо в могилу. Тяжело дыша и ничего не понимая, Вова сел на пятки. Брат захрипел и приподнял правую руку. — Мы-то думали, он наш сын, брат, наша кровиночка… А он оказался пидор… У Вовы перехватило дыхание. Пятна ужаса стали расплываться по его вмиг заледеневшей душе. — Всё это время жил с пидорасом на другом конце города. Скрывался, врал. Глухо застонав разбитым ртом, брат перевернулся на живот. — Опозорил… Себя — ладно! Нас опозорил. Семью. Тебя, меня, маму! Вот что теперь с ним делать? Вова чувствовал, как дрожат его омертвевшие губы. — Ты, сынок, поклянись мне… Тяжёлая, мясистая, волосатая, забрызганная кровью отцовская рука легла Вове на плечо. Огромный ледяной паук впился в позвоночник. — Обещай мне, что хоть ты-то не опоганишься! Что ты-то будешь нормальным. Не опозоришь ни себя, ни меня, ни маму! Клянись! «Нет!» Отцовская рука сдавила шею. В глазах помутнело. — Клянись, что не опоганишься гомосятиной! «Даня!» — Клянусь… «Господи!» — Громче! — Я… клянусь… «Клятвы даются, чтобы их нарушать!» — В чем клянёшься? — Что… не… бу… ду… «Но ты уже! Уже! Уже!» — Не будешь что? Стеклянными глазами Вова смотрел, как окровавленный брат пытается подняться. — Не буду… Пи… дорасить я… не… «Признайся! Признайся! Признайся!» — Я… не… пидорас… «Я гей! Я гей! Я гей! Заори это во всю глотку прямо сейчас!» — Не пидорас? Ты же знаешь, сынок, всё тайное рано или поздно становится явным! Тебя я точно убью, если узнаю! «Я боюсь смерти!» Вова судорожно кивнул. — Я нормальный. Я никогда. И сказав это, Вова ощутил себя грязным. Навсегда грязным! И вот тогда отец отступил от него. Могучая чёрная тень отошла, и Вова тут же задышал и засуетился. Помог Денису сесть. — Феле… фом… — попытался произнести брат. Сломанный нос его был свёрнут набок. В окровавленном рту не хватало пары зубов. Глаз заплыл и не открывался. Вова прошёлся вокруг. Телефон брата валялся в траве. Белая паутина трещин на экране не оставляла никаких надежд. Вова ринулся в дом, схватил свой телефон. Прибежал назад, подал брату. Замер, глядя, как грязные пальцы брата размазывают по экрану кровавые следы. Придя в себя, побежал за водой и марлей. Принялся обмывать избитое лицо. Тут подъехало такси. Брат попытался подняться, но застонал и завалился на бок. Краем глаза Вова опять увидел мать. Она стояла не двигаясь, потом ушла куда-то. «Я этого тебе никогда не прощу! Никогда! Слышишь?!» Вова перекинул руку брата через свою шею. Приобнял его за талию. Поднял на ноги. Провёл через весь двор к машине. Открыл дверцу. Стал усаживать брата на заднее сиденье. — Ну вот это мне точно не надо такое вот… — заявил таксист, хмуро оглядев кровоточащее лицо Дениса. — Довезите, пожалуйста! Вот, возьмите сверху! — И Вова протянул водителю несколько мятых соток, всё, что у него было. Водитель крякнул, но всё же согласился. Машина тронулась. Добираться до города было с полчаса. Вова сидел, тяжело дыша. Мучительно хотелось пить. Голова трещала. «Спроси его! Спроси его обо всём! Зачем он признался? Зачем? На что надеялся? Спроси! Скажи про себя, про Даню! Спроси… Да ничего он не ответит. Он говорить не может. У него, наверное, челюсть сломана! Пиздец! Вот это попадалово, конечно! Тотальный пиздец!» Вова покосился на брата. Тот сидел молча, то и дело прижимая к носу и рту окровавленную тряпку. Вова закрыл глаза. Но тут же сердце резанул вид отцовского кулака, забрызганного кровью. Это видение было мучительным. От запаха крови гадко тошнило. Тяжёлый, удушливый, болезненный кровяной смрад стал физически невыносим! «Он его убивал! Реально убивал! И меня убьёт! Это вопрос времени. С Даней нужно расстаться. Сегодня же!» Вова стиснул зубы, зажмурился, застонал. Внутри образовался такой тёмный и холодный вакуум, что его скрючило. Он вдруг осознал, что не представляет, как ему жить дальше. Словно бы его лишили рук и ног и сказали — живи! «Как?! Как же это произошло?! Почему это чувство такое сильное?! Когда же я успел так втрескаться?! Ведь… по сути-то, ничего не произошло! Несколько встреч, несколько разговоров… Ну поцелуйчики, да…» Сердце опять так резко и сильно сжалось, что он зажмурился и стиснул зубы от боли. «Как жить?! Не буду жить! Не хочу жить! Страшно! Невыносимо! Успокойся. Отец не знает про тебя и не узнает. Всегда есть выход! Всегда есть решение! Не сдавайся, сука! Не распускай сопли! Терпи! Не истери, гнида! Спокойно… Спокойно… Прорвёмся». Машина ехала долго. Через весь город. Потом остановилась. Это был новый микрорайон. Дешёвый. Он ещё строился и был такой бесприютный, неухоженный. Сюда любили заезжать всякие блогеры-урбанисты, чтобы выразить своё высокомерное «фи». У самого крайнего дома, за которым был поросший бурьяном овраг, машина остановилась. Их уже встречал парень. Высокий, крепкий, плечистый. Тёмные, коротко стриженные волосы, недельная щетина, сломанный нос и голубые глаза. Почему-то он сразу хмуро и угрожающе посмотрел на Вову. «Это он? Друг? Нет! Любовник! Господи! Вот этот?! Вот он с ним?! Не верится. Здоровый парняга! Да они просто друзья! Или в натуре педики? Господи, голова кругом! Неужели правда всё это время брат жил вот с ним?! Грудь крепкая, волосатая. Правая рука вся в татуировке. «Рукав» это называется. Цепочка и крест на груди. Он что, верующий? Разве педики верят в бога?» Такси уехало. Поддерживая брата, здоровый парень завёл его в подъезд. Тяжёлая железная дверь захлопнулась. И только теперь Вова понял, что остался один. Руки автоматом пробежали по карманам. Пусто! Какое же неприятное ощущение! Ах да! Телефон брата, разбитый и мёртвый, до сих пор валялся во дворе на даче. Вова дал ему свой. С Вовиного телефона брат заказывал такси и так и унёс его с собой. Денег тоже не было. Какие-то жалкие копейки. Вова вдруг осознал, что оказался далеко от дома без денег и телефона. Подъезд был настолько дешёвый, что тут не было даже домофона. А даже если бы и был — Вова всё равно не знал номер квартиры брата. Вова взялся за голову. Нужно было добраться до электрички. А потом уже на поезде пару станций и ещё два с лишним километра до дачного посёлка. Вова тоскливо огляделся по сторонам и побрёл на остановку. Хотя это было даже к лучшему. Ему нужно было пройтись. Сбросить эту дикую энергию. Побыть одному. Всё обдумать. Собраться с мыслями. Решить, что делать. И ещё нужно было расстаться с Даней… «Вот так это всё и закончилось. Закончилось, даже и не начавшись толком. Даня — не моя судьба и не мой человек. Да и не мог он быть моим человеком. Что же это — реально жить с ним, что ли?! Бред! Конечно, это было обречено на провал, на смерть! С самого начала. Но как сладко это было! Как хорошо! Как весело! Как приятно! Как вскружило мне голову! Ведь я же целыми днями только о нём и думал! Мечтал! А всё напрасно. Всё впустую! Глупо и думать! Что же, жить мне с ним, как с девушкой? Наивный тупой дурак! Поддался мечтам, как сопливый придурок! Ну пососался я с ним пару раз и на основании этого я и вправду решил, что мы теперь будем с ним жить-поживать да добра наживать? В богатстве и в бедности, в здравии и в болезни, до скончании века, пока смерть не разлучит нас?! Какой же я наивный дебил! Да сейчас каникулы кончатся, мы разъедемся в разные стороны и…» Вова прислушался к ощущениям в груди. Было странное чувство, словно сердце и душа обиделись на мозг, отвернулись от него и погасли. Тело, сердце и душа сказали в один голос: «Раз нет Дани, значит, не будет тебе ни счастья, ни радости, ни теплоты, ни света, ни смеха, ни удовольствия, ни веселья, ни смысла в жизни. Ничего! Так и знай! Только холод, пустота, тьма и одиночество!» Вова остановился. Огляделся по сторонам. Тяжело вздохнул. Жизнь вокруг продолжалась! Пылал красивый летний закат. И у всех всё было хорошо. Люди были счастливы. Два мальчика с хохотом промчались мимо на самокатах. Девушка прошла с коляской. И она была счастлива. Трое парней у супермаркета. Стояли у машины. Смеялись. И у них всё было хорошо. Ни у кого из этих людей не было страшных клятв и неразрешимых дилемм. Никому не нужно было делать тяжёлый выбор. Ни у кого сердце не сжималось в холодном и мрачном вакууме одиночества. Все люди жили и наслаждались жизнью. Все. Кроме него. «Может, меня прокляли? Может… А с какой стати у тебя должно быть всё хорошо? Ты грешник, содомит и заслужил страдания. Никогда и ничего у тебя не будет хорошо! И не надейся! Это ещё отец про тебя не знает! А он обязательно узнает! Так что готовься! Говном и страданиями ты нажрёшься до отвала!» Вова поморщился и встряхнул головой. Это были нехорошие мысли. Страшные мысли. Смертельные… Их нужно было гнать подальше. Во что бы то ни стало нужно было оставаться на позитиве. Вова зайцем залез в электричку. Вагон был пустой. Он ехал, прислонив тяжёлую голову к окну, и ни о чём не думал. И это была блаженная передышка! В этом было такое облегчение и счастье: просто смотреть на мелькающие берёзы, на поля, домики и овраги. Сердце успокаивалось, затихало. Исколотое и издёрганное, оно погружалось в блаженный елей покоя. Но вот показалась его станция, он вышел, увидел дачи вдалеке, и опять его затопила волна мучительной тоски. «Ещё утром… Ещё только сегодня утром всё было нормально. Мы были вместе. Беззаботно и счастливо любили друг друга и радовались. И брат был здоров. И отец не совершил… не совершил этого кровавого ужаса… И не заставил меня поклясться в мерзости… Всего лишь утром ещё всё было так легко и чудесно. А сейчас всё пропало! Сейчас, к вечеру… Не осталось ничего, кроме тоски и горя… Как быстро всё меняется! Как можно выживать в таком мире?! Господи!» Он долго шёл один через поле, и солнце всё никак не могло спрятаться за горизонт. Но когда подошёл к своему дому, было уже сумеречно. С большого бревна, служившего лавочкой, поднялась тихая фигура. — Где ты был?! Я ждал тебя целый день! Я звонил тебе постоянно! Ты сначала тупо не брал трубку, а потом вообще отключил телефон. «Ну вот и настал тот миг! Говори ему! Говори!» Вова всё заглатывал воздух, чтобы начать говорить, но грудь сжал спазм, и воздух не проходил. — Господи! У тебя такое лицо, будто ты с кладбища вернулся! Володя, что с тобой?! — Уходи… «Пожалуйста, прости меня!» — Что? — Уходи навсегда! Сейчас! Слышишь?! «Я тебя люблю! Я умираю! Но я должен!» — Вова… Вова бросился бежать. — Дурак! Стой! Даня кинулся за ним. В темноте они пронеслись мимо домов и выскочили на берег реки. На бегу Даня схватил Вову за плечо и потянул на себя. Вова инстинктивно отмахнулся и ударил его ладонью по лицу. Даня ахнул и остолбенел. Вова начал пятиться, зашёл в воду, но даже не заметил этого. Чёрная обуглившаяся рана потухшего кострища была между ними. — Уходи! Уходи навсегда! Не подходи ко мне больше! Мы не будем больше встречаться, слышишь?! Вова схватился за голову. Посмотрел на свои ноги. Вышел из воды. Даня стоял замерев, сжавшись, схватившись за ушибленную щёку. — Я говорил тебе, не надо? Я говорил, он накажет?! Говорил? Нет! Тебе надо было всё перевести в гомосятину! Тебе надо было всё, всё, всё, блядь, испортить! Я же говорил тебе, давай останемся просто друзьями. Без вот этого всякого всего! Нет, блядь! А сейчас уже всё! Уже поздно! Он поубивает нас! Как и его чуть не убил! Теперь это уже вопрос времени! Зачем ты все испортил?! — слезливо заныл Вова. — А теперь уходи! — Он вдруг перешел на истеричный крик. — Уходи! Навсегда! Слышишь?! И, умолкнув, убежал сам.