Тюльпаны под снегом

Даня стоял оцепенев, держась за ушибленную щеку. Потом огляделся по сторонам. Вова уже давно убежал. Отняв руку от лица, Даня посмотрел на ладонь. Почудилось, будто на ладони была кровь, но никакой крови там не было. Даня испустил из сжатой глотки слезливый пар. Опять посмотрел по сторонам. Развернулся и пошёл домой. И вдруг побежал со всех ног! Споткнулся о корень, упал. Расцарапал ладони о гравий на дороге. Внутри что-то дрожало. Очень неприятная, страшная энергия. Её было так много, и она была такая сильная, что Даня испугался и запаниковал. Он чувствовал, что в любой момент его тело может сделать всё что угодно! Это было невыносимо. Как на жутких видео, где обдолбанные наркоманы творят всякую сумасшедшую дичь. И он был в шаге от этого. Он бежал изо всех сил. Ему казалось, что если он устанет, то эта дикая энергия выйдет из него. Но он запыхался, остановился, а дрожащего ужаса в груди ничуть не убавилось. Тяжело дыша, он вбежал в дом. Хлопнул по выключателю. Но дом как был, так и остался во мраке. — Мам! Тишина. Темнота. Одиночество. Он был один на один с этим сумасшествием. Застонав, он схватился за грудь. Воздуха не хватало. Горло сжал нестерпимо болезненный спазм. Разрывающий изнутри немой крик. Нужно было немедленно как-то избавиться от этой дикой энергии внутри! Прямо сейчас! На глаза ему попались ножи у раковины. И почему мамы нет так поздно?! Он схватил ножницы. Раздвинул лезвия. Сжал в кулаке, разрезая кожу на пальцах. Вытянул левую руку и полоснул по запястью. Пошла кровь. Он не видел в темноте. Он чувствовал. Кровь идёт. Он полоснул ещё раз. От боли на глазах выступили слёзы. И ещё раз. Но в третий раз рука дрогнула, и получилась всего лишь царапина. Только первый порез был более-менее глубоким. И вдруг ему полегчало! Мозг переключил внимание на рану и забыл про спазм в груди и горле. Из горячей раны бодро лилась кровь. — Мам! Но нельзя было показывать это матери. Нельзя было пугать её! Да-да! Нельзя было пугать маму! Он откинул ножницы и бросился к древнему буфету за аптечкой. Порезы и кровь выполнили свою роль — мучительный спазм отступил. Он мог дышать, мог думать о чём-то другом. Разорвав зубами упаковку с бинтом, шмыгая носом, он принялся заматывать запястье. Бинт кончился. Кажется, кровь остановилась. Скрипнула дверь. Вошла мама. Он сиганул в кровать и притворился спящим. Фигура матери вздохнула. Замерла. — А ты чего не спишь? — Я сплю… А как ты узнала? — Ну… У тебя такое сосредоточенное, усердное сопение, что издалека всё понятно. — А ты почему не дома? — У тёти Гали внучка заболела. Горло болит, уснуть не может, плачет. И лекарств у них нет. Я им наши отнесла. — А света почему нет? — Света нет. Авария, говорят, где-то. Мама присела на краешек кровати. — Ну а с тобой что? Что такой расстроенный? Я же слышу по голосу. Только не говори, что он разбил тебе сердце! — Да нет… Просто… Просто день сегодня неудачный какой-то. Голова болит. Мама приложила ладонь к его лбу. — Лоб вроде не горячий, нормальный… — Я не заболел, просто устал очень… Переутомился. Спать хочу. — Ну спи, зайчик, спи. Она поцеловала его в висок, подоткнула одеяло, похлопала по плечу и ушла в свою комнату.

***

Хлюпая мокрыми кроссовками, Вова потихоньку открыл калитку и задом протиснулся во двор. Сильный удар тяжёлой ладонью в правый висок почти обрушил его на колени. Ничего не говоря, отец поднял с земли палку и со всей силы сломал её о Вовину спину. Подумав немного, отец решил добавить ещё один чапалах уже в левый висок, для равновесия. Вова поплыл, упал на колени и прижался спиной к сараю. — Ты где был, идиота кусок недоношенный? — зло спросил отец. Вова сжался, обхватив голову руками. — Где ты был, я тебя спрашиваю? — повторил вопрос отец и пнул сына в правый бок. Вова остервенело молчал. Ещё в детстве, когда его били или очень сильно орали, он сжимался весь и замолкал. И чем сильнее его били и чем громче орали, тем крепче он стискивал зубы и вдавливал ладони в лицо. Он называл это «сделать ёжика». И так же, как и ёжик сворачивался внутрь себя и ощетинивался иголками, так и он закрывался и не реагировал на внешние раздражители. — Весь день где-то шлялся! Без предупреждения свалил! Трубку не берёшь! Мать вся изволновалась! Где шлялся?! Собака ебучая! — рычал отец и, не сдержавшись, двинул Вове по затылку. «Это пусть… Это я заслужил. Это мне за то, что я Даньку обидел! Я Даньку обидел! Обидел человека ни за что! Понимаешь ты это, папаша? Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь?! Можешь только человеческой кровью питаться! Тупое животное! Зверь вонючий… На отца?.. Нельзя такие слова на отца! Нельзя! Это же отец!» — Упёртое животное! Ну молчи, молчи. Считай, что сегодня тебе повезло! Ещё раз… Предупреждаю тебя официально! Ещё раз ты такое устроишь, ещё раз пропадёшь без вести до самой ночи — пожалеешь! Я тебе клянусь! Ты горько пожалеешь! И, харкнув на землю, отец ушёл в дом. Убедившись, что вокруг только ночь, Вова начал разворачиваться. Опасность миновала. Хищник насытился и оставил его в покое. Ёжик принял своё обычное положение. Жизнь продолжалась. Плечи очень болели. Шея. Бёдрам досталось прилично. Но это не волновало его. В самом сердце души он чувствовал облегчение. Он знал, что поступил с Даней гадко и мерзко и судьба тут же наказала его за это. Всё было справедливо. Всё было правильно. Зайти в дом было невыносимо. Одна только мысль, что он войдет в ауру отца и матери, вызывала в нём физическое отвращение. Об этом нечего было даже и думать. Прихрамывая на правую ногу, Вова направился в летнюю кухню. Тут был стол, холодильник, печка, два окна и кровать. Старая продавленная железная койка, заваленная макулатурой. При взгляде на холодильник он испытал мучительное чувство голода. Но в холодильнике были только банки с вареньем и сморщенная картошка. Пошарившись, он нашёл пакет с окаменевшим овсяным печеньем. Грызя печенье, вышел во двор и накачал из колонки кружку стылой воды. Притушив терзающий его голод, он улёгся на газетный ворох. Поворочался. Снял с вешалки кофту, скомкал её и подложил под голову, а большую пыльную зимнюю куртку использовал как одеяло. Замер. Мозг с изуверской зацикленностью раз за разом прокручивал сцену на берегу. Вова по колено в холодной воде. Даня ошарашенно держится рукой за ушибленное ухо. Вова в ужасе истерит. Вова убегает. И по новой. Вова в воде. Даня держится за ухо. «Уходи! Навсегда! Слышишь?!» И убегает. И опять. «Уходи! Навсегда!» И ещё раз. «Он поубивает нас! Как и его чуть не убил! Теперь это уж вопрос времени! Зачем ты всё испортил?» И по новой! Даня. Вова. Ночь. Истерика. И ещё раз. И ещё. И ещё… И так до бесконечности. Он уже ничего не соображал. Он не понимал, спит или бодрствует. Он был в двух мирах одновременно. Он чувствовал, что лежит на неудобной старой кровати, ночью, на летней кухне, но вместе с тем он ощущал себя одновременно и в городе, и в электричке, и на реке. Холодильник в старых наклейках был реален, а рядом с холодильником стоял брат, и быть его здесь не могло. Брат избитый и брат до побоев. И Даня где-то ходил поблизости. Он хорошо слышал его голос. И мать всё крутилась рядом и раздражала его своим въедливым брюзжанием. Всё приставала с какими-то бытовыми поручениями, и он злился на неё за то, что она отвлекает его всякими глупостями в такой важный и судьбоносный момент. Уже под утро ему приснился странный сон. Летний день догорал и солнце садилось за горы. Всё небо пылало в оранжевом душном мареве. И на фоне этого раскалённого апельсинового неба возвышалась гора. Под горой ходили люди, по серпантинам дорог ездили машины, буйно цвела зелень. И людишек можно было даже различить! Вот эти сидели в кафе, а эти прогуливались с детьми, вот кто-то выгуливал собаку, а вон те залезали в автобус. И всё это происходило в вечерней тени огромной горы, за которой пряталось солнце. И вдруг Вова осознал, что это не гора! Что это Даня. Даня размером с гору! На фоне душного закатного неба Вова отчётливо различал Данин силуэт циклопических размеров. Его голову, волосы, руку, колени. Даня сидел, уперевшись пятками в землю и притянув колени к груди. Солнце было за Даней, и Вова не мог разглядеть его лицо и одежду и видел только тёмный силуэт. Даня был спокоен и отрешён от людской суеты, как и полагалось древнему исполину. При виде Дани Вова ощутил тепло в сердце и проснулся. Он рывком сел на кровати и застонал. Тело взвыло. Вчерашние побои, ночёвка на распроклятой макулатуре, холод и сырость последних летних дней — всё это набросилось на него со всех строн. Кряхтя, как старый дед, он принялся обуваться. «Куда ты?!» «Да никуда. Так. Обуваюсь». «Знаю я твое "так"! Ты пойдёшь к нему!» «Да не пойду я к нему! С какой стати! Мы же расстались!» Дурацкая дверь скрипнула и выпустила его в дурацкую, мерзкую, утреннюю сырость. Дрожа, он поёжился, нахохлился, втянул голову в плечи. Было ужасно рано, и туман укрывал всё вокруг. Вова посмотрел на дом. Дома было тепло. Там были мягкие, белые кровати. Вкусная еда. Но там ещё были он и она. Вова сплюнул. Подойдя к бочке с дождевой водой, он окунул пальцы в ледяную воду и умылся. Фыркнул и вдруг, скинув с себя куртку, бросился на турник. Он подтягивался до тех пор, пока мышцы не забились и не онемели. Кровь проснулась, разогрелась и бодро побежала по всему телу. Вова посмотрел на калитку. «Куда ты смотришь? Куда ты собрался?!» «Да так… Никуда. Пойду прогуляюсь. Родители ещё спят». «Не ходи!» «Это ещё почему?!» «Ты пойдёшь к нему!» «Да не пойду я к нему! С какой стати?! Мы расстались!» И Вова шагнул за калитку. Из-за тумана тишина казалась потусторонней. Замогильной. Не было вокруг ни людей, ни птиц. Собаки не брехали. Весь мир сладко спал. Одна только кошка попалась ему на глаза, да и та, сидя на подоконнике, посмотрела на него, как на идиота. «Куда ты пришёл? Куда? Ты дурочку-то выключай! Ты к нему пришёл!» «Да я так… Я… Просто! Мы же расстались!» Вова остановился. Ноги действительно привели его к Даниному дому. Пропитываясь сырым туманом, он стоял, смотрел и понимал, что как это ни странно, но он дома. И нет для него больше никаких адресов, никакой родни, никаких мест… Нет ничего, кроме вот этого маленького, милого и грустного, постепенно врастающего в землю домика. — Здравствуй, Ваня! Тётя Инна появилась во дворе бесшумно и напугала его. Вова вздрогнул и замер, приоткрыв рот. — Ты чего не спишь? Вова неопределённо пожал плечами. — А Даня дома? — Дома. Где ж ему ещё быть в такую рань? «Нет! Нет! Нет! Лживый мудак! Ты же обещал! Ты же поклялся! Ты же дал слово! Никакой гомосятины! Никакой…» «Да пошёл ты на хуй!» С Даниной мамой он зашёл на кухню. Тут было сумеречно и спокойно, очень тепло и чисто. — Вань, ты… — тихо начала женщина. — Мне Даня рассказал про вас… Про ваши отношения. Я в курсе. И я не осуждаю. Я рада за вас. И ты… Ты можешь не прятаться, не скрываться… Не нервничай, не бойся. Всё хорошо. Если хочешь, если у тебя наболело, ты можешь поговорить со мной, я буду только рада, я помогу чем смогу. В конце концов, иногда бывает нужно просто выговориться… Просто рассказать всё как есть человеку, который поймёт и не осудит. И на душе сразу станет легче. Я хочу, чтобы ты знал. Он мой сын, единственный мой мальчик, и я хочу, чтобы он был счастлив. Вы хорошие ребята. Добрые, симпатичные. Это… То, что между вами, это нормально. Это не уродство и не преступление. Я не знаю, как твои родители на это смотрят, но для меня это нормально. Так что… Встречайтесь. Общайтесь. Я только за. Хорошо? Она улыбнулась и тонкой рукой пригладила его волосы. Она не задумывалась над тем, как он это воспримет, но его реакция её удивила! Слова её — тихие, нежные, добрые, душевные материнские слова — вызвали в нём ужас! Он сжался весь, остолбенел и замер, прижавшись спиной к стене. Глаза его остекленели и выпучились, как будто в комнату ворвалась банда головорезов. Она опешила, не зная, как к этому отнестись, и молча ушла в свою комнату. У Вовы предательски ослабли ноги. Он задышал и прижал к лицу заледеневшие ладони. Уткнулся лбом в стену. Какая же она была странная, эта женщина! Тонкая, худая. Болезненно бледная. Не кожа, а папиросная бумага. Но, тем не менее, как много в ней было силы! Какая невероятная смелость у неё была, и глубина, и теплота! И если бы сейчас на пороге появился отец, огромный, здоровый, плечистый, она бы совсем не испугалась его и, глядя в глаза, ответила бы прямо: «Да, мой сын гей, и я всё равно люблю его! И я не позволю его обижать! И я вас не боюсь!» Он, Вова, здоровый, молодой, сильный — он боялся отца. А эта тонкая, невесомая женщина ничего не боялась. Отдышавшись, Вова зашёл в Данину комнату и встал на пороге. Даня как раз поворачивался с боку на бок. Увидев Вову, он вздрогнул, подскочил, уселся, вжался спиной в стену и спешно прикрылся одеялом. Волосы его были так мило растрёпаны, глазищи такие удивлённо-огромные, а губы по-утреннему алые и свежие, что Вова… «А может, и вправду за всё это не жалко и умереть?!» — Ты… — придя в себя, сглотнул Даня. — Ты постоянно будешь врываться в мою комнату без спроса, когда я сплю?! Вова молча подошёл и сел на краешек кровати. Даня в одной белой майке и Вова в пухлой зимней куртке. Этот контраст показался Вове невероятным! — Что с рукой? — тихо спросил Вова. — Кипятком ошпарился… — пряча глаза, ответил Даня. Вова сидел молча, хмуро насупившись, тяжело сопя, и смотрел в пол. Потом шмыгнул носом и основанием ладони потёр левый глаз. — Мой брат старший… педик… тоже. Он приехал вчера, не знаю зачем. И он… Он всё рассказал отцу. Он зашёл мимо меня в комнату и… и… Блядь! Он его начал пиздить, Дань! Реально убивать! Я вообще в первый раз в жизни видел, чтобы один человек так ненавидел другого! Тем более отец родного сына! И он всё бил и бил его! И брат… Он был весь в крови уже… и… А отец всё продолжал запинывать его ногами. Это была ненависть! Абсолютная ненависть! Адская злоба! И мать стояла! И мать, блядь, молчала! И… м… — Вова издал болезненный стон и мотнул головой. — И он заставил меня поклясться! Отец… — Он не мог говорить, голос его бился и дёргался в груди. — И я поклялся ему! Я… отрёкся от тебя! Я гнилая мразь! Я знаю! Я испугался и поклялся… Против тебя! Но… Но я всё равно пришёл к тебе! Будь что будет, а я пришёл к тебе! Я без тебя дышать не могу! Пусть убивает! Не представляю себя без тебя! Даня, побледневший, слушал его с открытым ртом, замерев и широко раскрыв глаза. — Вова! Вова, но это пиздец, Вов! А менты? Что… Что говорят в… Вова сполз на пол на колени и зарыл заплаканное лицо в Данины коленки. — Я не знаю про ментов! Я не знаю! Он и сам бывший мент! Я не знаю ничего! Я отвёз брата домой к нему. Этот вонючий микрорайон Серебряный. Самый дешёвый… Для лохов. И мой телефон у него… И двери они закрыли… Ушли и закрыли… А я… Я домой потом добирался без денег. И он меня побил… Но пусть! Пусть побил! Я это заслужил! И я сейчас не должен был… Но я всё равно пришёл! К тебе! Я пришёл! Я не могу без тебя! Даня занёс руку над его головой. Помедлил. Но потом всё же опустил ладонь на Вовину макушку и погладил. Вова сбросил обувь, скинул куртку, перелез через Даню к окну, улёгся, обнял его, прижался лицом к плечу и затих. Тут… Рядом с Даней… Это единственное место во вселенной, где он должен быть. И он был здесь. Прямо сейчас. А всё остальное не имело значения. «Твоя мама разрешила нам быть вместе. Ты думаешь, это и вправду возможно? С какой стати судьба вдруг за просто так сделает меня настолько счастливым? Глупо и мечтать. Я не заслуживаю такого. Другие… Хорошие, правильные, красивые, достойные люди — возможно… Но только не я… Ты и так уже дал мне чересчур много! Мне за это бы расплатиться. Я люблю тебя! Господи! Нужно дождаться идеального момента и признаться тебе! Потому что ты самый красивый на свете и тебя невозможно не любить! И если бы люди смогли оторваться от своих ничтожных дел… Если бы их глаза раскрылись и они смогли бы видеть прекрасное, а не только то, что у них под носом, они бы увидели твоё сияние, потому что ты сияешь! И они бы поклонились тебе, и ты стал бы их Принцем. Сияющим Принцем всего это ебучего мира! И я бы был рядом с тобой. Вместе с тобой! Постоянно! Всегда! Навсегда!» И, блаженно растворяясь в мягком нежном тепле Даниного тела, Вова не заметил, как задремал. Когда у Дани затекла рука, он аккуратно вытащил её из-под Вовы, и сел на кровати. Он собрался куда-то сходить, но засмотрелся на Вовино лицо и позабыл обо всём. «Вовочка! Что за родители у тебя такие? Зверьё какое-то! Как так можно, я вообще не понимаю! Какая-то дичь вообще лютая! Как ты живёшь-то с ними? Как ты ещё с ума не сошёл?! Володя! Несчастный ты мой парнишка!» Растрогавшись, Даня протянул руку и, едва касаясь волос кончиками пальцев, погладил Вову по виску. Наклонился и поцеловал в румяную щёку. Вова проснулся, открыл глаза и улыбнулся. И вдруг сказал: — Давай трусами обменяемся. — Блин. Ну ты и выдумщик! — усмехнулся Даня, спуская с себя трусы. — Просто хочется иметь всегда какую-нибудь вещь твою, — выгнувшись и стягивая с себя штаны, пояснил Вова. — Вау! Кельвин Кляйн! Слышь, а классные труселя. И жопу так приятно облегают! — Ну да… А у тебя… — Даня на вытянутых руках осмотрел его трусы. — Обычные сторублёвые семейники с рынка. Мда… — Мать сразу пачку взяла на барахолке. Ну а чё, не жмут, и всё проветривается хорошо… — Да, ты не гей. По крайней мере, не в этаких труселях точно. — Трусы да трусы. Какая хуй разница? В дверь постучались. — Доброе утро, мальчики. Идите завтракать, я вам на стол накрыла. Они принялись одеваться. Вова пошёл было к двери, но внезапно передумал, развернулся и рывком всосался поцелуем в Данины губы. Даня моргнул ошарашенно, усмехнулся и, оттолкнув Вову, рванул к двери. — Я первый! — Нет, я! Смеясь и дурачась, они принялись бороться в проходе за право выйти первым и так и вывалились в комнату. Тут было тихо, тесно, покойно и как-то душевно, что ли. Солнышко выглянуло, и тёплый солнечный зайчик улёгся на покрытый скатертью круглый стол. Уже всё было готово: бутерброды с сыром и маслом, печенье, чайник вскипел, и мама доставала из буфета банку с кофе. — Ванечка, боже мой, ты как с голодного мысу! Тебя родители, что ли, не кормят? — всплеснула руками мама. Вова замер. Как будто строгий учитель шваркнул ему по рукам линейкой. Только сейчас он осознал, что голод заставил его глотать бутерброды сразу с двух рук. — Извините… — тихо выдохнул Вова. — Да ничего-ничего. Кушай. Мне же не жалко. Я вообще считаю, что у мужчины должен быть хороший аппетит. Осознав, что его не только не будут наказывать, но даже ругать, Вова повеселел и продолжил поглощать бутерброды. — На, — улыбнулся Даня, протягивая ему свой бутерброд. — Я всегда мало завтракаю. — Я ботинки не могу что-то твои найти, — задумчиво проговорила мама, уходя в другую комнату. — Вот, кстати, сумка с бумагами и ключами, надо не забыть! — Она тут же вернулась, поставила сумку на кровать и опять ушла. — Куда вы собрались? — отпив чая, спросил Вова. — Уезжаем… — Куда? А когда приедете? Встретимся сегодня вечером? — В город едем. А приедем… Только следующим летом, я думаю. Даня поднял глаза и вдруг испугался за Вову — такой жуткий вид у него был! Словно бы ребёнок, маленький мальчик, тихо и спокойно играл на полу. Мурлыкал песенки себе под нос, возюкал туда-сюда машинку. А пьяный родитель ни с того ни с сего молча подошёл сзади и двинул ему тяжёлую оплеуху. Мальчик отлетел к стене, схватился за голову и с истеричным ужасом уставился на родителя, совсем не понимая, за что ему вдруг прилетело такое наказание! — Только летом… Следующим… Только так… — в шоке прошептал Вова. Он и сам не ожидал, что его душа так отреагирует на эту новость. «Вот что называется "убить словом". Блин! Мне надо быть как-то помягче, а то Вовка совсем с ума сойдёт!» — У мамы плохие анализы пришли… Врачи говорят, надо ехать в город, всё там заново проходить, проверяться. — А… А что такое? Что с ней? — Рак… Что-то по женской части. Опять появилась мама. — Сарай не могу закрыть! Данька, иди… Ты поел? Иди посмотри, что там! Ощутив приступ жгучей жалости, Даня встал, взял Вову за затылок, слегка притянул к себе, чмокнул в макушку, потрепал волосы и ушёл. Вова встретился глазами с мамой и, не в силах справиться со стыдом, закрыл полыхающее лицо ладонями. Мама принялась убирать со стола. Вова не знал, куда девать себя, когда за ним ухаживали, не выдержал и вышел на улицу. Даня неловко сопел у сарая. — Замок никак не закрывается! Не могу всунуть в эти дужки… или как они называются… Вова деловито отодвинул его плечом. — Всё у вас старое, и всё врастает в землю. Дверь перекосило. Вот эту петлю нужно открутить и прикрутить поближе. Где у тебя отвёртка? — Да я… Да я даже не знаю… — Эх ты, хозяин! Ну а где хоть инструменты лежат? — Кажется, там… — «Кажется», — передразнил Вова. Инструменты лежали в ржавом тазике под лавкой. Мокрые, грязные. — Господи! — в ужасе скривился Вова. — Если бы отец увидел, что я вот так храню инструменты, он бы сломал мне руки, вырвал ноги, вместе с ушами оторвал бы мне голову, всё это засунул мне в жопу и сказал бы, что так и было. И плакать бы не дал! Выбрав более-менее подходящую отвёртку, Вова очистил её от грязи и ржавчины и переустановил замочную петлю. Теперь дверь можно было закрыть на замок. Даня вдруг взял и засунул ледяные ладони Вове под одежду. — Ладно… Я пойду такси встречу, а вы пока… попрощайтесь, — понимающе сказала мама и ушла. Вова застонал. — Что такое? — Твои руки! Они… Блядь, пальцы ледяные! — А почему терпишь? — улыбнулся Даня. — Сам не знаю… Даня стоял у него за спиной, обнимая его и грея пальцы о Вовин живот. — Пупок у тебя охуенный! — признался Даня. — Что? Пупок? Как пупок может быть охуенным? — спросил Вова, чувствуя, как Данины пальцы из сосулек превращаются в тёплую человеческую плоть. — Может-может! У тебя охуенный живот. Такой плоский, такой гладко-упругий. И пупок так красиво и аккуратно вывернут, такой идеальной формы… Такой! Пиздец прям! Да и вообще ты весь классный! Глаза, лицо, губы, волосы, профиль особенно! Пацанчик-охуенчик! Вова замялся, покраснел и стыдливо опустил лицо. Такой поток комплиментов был для него странен, он к такому не привык и просто поплыл, как зачарованный. — Спасибо… Ты тоже классный… А сколько тебе лет, кстати? — Девятнадцать… — прошептал Даня, покусывая его ухо. — Не надо… Пожалей меня! У меня и так уже всё зудит и сочится… Либо удовлетворяй меня до конца, либо… не надо… заводить… Даня запустил правую руку ему в трусы, сжал член и указательным пальцем стал размазывать клейкие капли по крайней плоти. Вова издал рык, встрепенулся, схватил его за воротник, затащил в дом и прижал к стене. Спустил штаны и впился в губы нетерпеливым поцелуем. К обидному сожалению, кончил он почти сразу. Даня только начал работать кулаком, и уже всё закончилось. Вова прислонился к стене и, тяжело дыша, стал натягивать штаны. Руки слушались плохо. Даня поднёс к лицу пятерню, по которой стекали мутные сгустки, и внимательно осмотрел. — Так сколько лет-то тебе? — хрипловато-запыхавшимся голосом спросил Вова, возясь со штанами. — Я же сказал уже — девятнадцать… — Даня перевёл взгляд с пятерни на Вову. — Ай, не пизди! — А чё? — И в приступе баловства Даня попытался вытереть липкую руку о Вовину грудь. — Да ну-ка на хуй, а! — усмехнулся Вова, поднимая кулак. — Нет. Серьёзно… Сколько лет? — Серьёзно. Девятнадцать. — Я думал, лет шестнадцать тебе… — А тебе? — Служил? — Нет. А тебе? — А чё? Мне семнадцать. А чё не служил? Или ещё пойдёшь только? — Да нет… Не пойду. Так… Долгая история… Потом расскажу. Если хочешь… Замолчали. Сырое, пасмурное утро всё продолжалось. Даня смотрел куда-то вдаль. Лёгкая улыбка чуть тронула его губы. Вова, зачарованный, смотрел на него неотрывно. «Блядь, чё ж ты красивый-то такой, а? Если бы ты не был таким красивым, мне было бы немножко полегче… Но нет, блядь!» Почувствовав на себе его взгляд, Даня обернулся и, грустно улыбнувшись, сказал: — Ты устал. У тебя глаза уставшие. — Просто я понятия не имею, что ждёт нас дальше. Это выматывает, пиздец. Хочется то ли убить весь мир, то ли любить весь мир… Странное чувство. Не могу определиться. Крыша едет. Такой поток откровений был несвойственен для Вовы и совсем обессилил его. Он обнял Даню со спины. Засунул кончик носа в ложбинку на затылке, где голова соединялась с шеей. Замер. Втянул запах Даниных волос. — Что ты делаешь? — смущённо спросил Даня. — Нюхаю тебя… — прошептал Вова. — Зачем? — тихо усмехнулся Даня. — Я люблю, как ты пахнешь. Ты вкусно пахнешь. Я хочу запомнить твой запах. Ты пах… Пах солнечным загаром… Ночной рекой… Земляникой… Апельсиновым мылом в бане. И баней тоже пах. А сейчас ты пахнешь… Парным молоком пахнешь… Вкусно. Вове показалось, что он осознал небольшую часть того безграничного чувства, которое он испытывал к Дане: помимо всего прочего, его завораживал Данин запах! Так он разгадал одну из многих причин, почему его так тянет к Разноглазке, так хочется обнять его и прижаться лицом, — запах! Они стояли так долго, и стояли бы вечно, но Вова вдруг почувствовал, что Даня замёрз. Вова развернул его лицом к себе и осмотрел. Теперь всё стало ясно! Тонкая куртка на Дане была расстёгнута, а под курткой только тонкая рубашка. Молча и аккуратно, внимательно наблюдая за движениями своих рук, Вова принялся застёгивать на Дане рубашку. Поправил воротник. — Твоя мама сказала мне следить за тем, чтобы ты не простыл. Я дал ей слово. А ты ходишь расхлябанный и мёрзнешь. Если простынешь — получишь в нос. Усёк? Улыбаясь, Даня в упор смотрел на него. Но Вова глядел только на то, как его руки застёгивают молнию на куртке и поправляют капюшон. — Когда это она тебе такое сказала? — Сказала-сказала. Вова стряхнул с его плеч лёгкие одинокие соринки и только тогда поднял глаза и прямо посмотрел на Даню. Сердце его метнулось вперёд, чтобы признаться, но споткнулось, упало и больно расшиблось. — Не потеряйся в городе… — еле дыша взмолился Вова. — Я тебя прошу, пожалуйста, не потеряйся! — Да не потеряюсь я. Ты сам не потеряйся! — Потеряешься! Я ж знаю! Пропадёшь и забудешь меня! Мне ж везёт как утопленнику! «Ты забудешь меня. Перестанешь писать. Встретишь офигенного красавчика, и вы будете счастливы. А я помру без тебя! Не представляю, как без тебя жить!» Рюкзаку стало скучно, и он решил спрыгнуть с лавочки на траву. Даня подошёл и вернул рюкзак на место. — Просто я… Я не смогу быть счастливым без тебя, — признался Вова. — Я это знаю, я это чувствую. И я… — Он мотнул головой и глотнул воздуха как в последний раз. — Я люблю тебя. И в этот миг всё обрушилось внутри него! «Господи!» Лицо Дани неприятно изменилось. Он приоткрыл рот и шокированно выпучил глаза: — Бля-а! Пиздец! На хуя ты это сказал?! Вова, ты что, педик?! Ты ебанулся! Такое говорить! Мы же просто друзья! Я от тебя такого не ожидал, Вов! Ну это пиздец гомосятина! На хуй надо такое вытворять, Вова! Поражённый до основания души, Вова в ужасе отпрянул, сделав шаг назад. — Ну как, нравится? Услышать такое в ответ на признание в любви. Нормально? — Извини, — прошептал Вова и виновато опустил ресницы. — Иди ко мне. Даня притянул его к себе и обнял, вжал в себя. У калитки появилась запыхавшаяся мама. — Данька! Пришло такси! Он уже заплутал тут у нас, хорошо, я вышла навстречу! Вова дёрнулся, чтобы освободиться от объятий, но Даня держал его крепко. Из-за Даниного плеча, как из окопа, Вова посмотрел на женщину. «Странная ты тётка! Любишь глазеть на пидорасов, ну что ж, смотри. Сама сказала, что можно… На. Гляди!» Даня с мамой начали грузиться. Вещей было вроде немного, но всё равно машина набилась под завязку. Вова вмиг всё проворно перетаскал. Даня, как-то нервически дёрнувшись, уселся на заднее сиденье. Мама полезла обниматься, прощаться. — Мы ещё поживем тут… Я буду присматривать за вашей избушкой. Мой телефон у Даньки есть. — Ванечка! Солнышко ты моё ненаглядное! И она протянула ему тысячную купюру. — Нет! Что вы! Ну нет! Да ну… Ну в самом деле! Вова начал уворачиваться. О том, что бы взять деньги, не могло быть и речи. Но мама уговаривала, и он сдался, так как совсем не мог противиться просьбам. Наконец-то уселись. Машина тронулась. Улица была пуста. Все сидели по домам. Вроде бы начал накрапывать дождик. Мелкий-мелкий. Дорога была разбита, и машина ехала медленно. Обернувшись, Даня всё смотрел, как Вова идёт за машиной. Стало тяжко, душно. Слеза скользнула по щеке. — Что с тобой? — тут же спросила мама. — Всё нормально… — тихо буркнул он, холодными, тонкими и нервными пальцами вытирая слёзы, и отвернулся. Вова шёл за ними, пока машина не скрылась за поворотом. — Я люблю тебя… — прошептал он в пустоту. Никто не ответил ему. Корабельные сосны молчали. Серое, печальное, одинокое небо молчало. И ухабистая лесная дорога молчала. И весь этот последний летний день грустно и задумчиво молчал. Машина уже давно уехала, но он ещё долго шёл за ней следом, пока вдруг не осознал, что Даня уехал. Уехал и увёз с собой лето. И что лето кончилось. Мучительно не хотелось возвращаться домой, и он долго стоял посреди пустой дороги, но потом всё же взял себя в руки и поплёлся назад.

Конец первой части