Тюльпаны под снегом

Даня вышел из самолёта, шагнул на трап и замер. Сухая горячая степь симферопольского аэропорта поразила его! Запах и сам воздух, его густота, глубина показались ему невероятными, необычными, восхитительными! Всё здесь было как на другой планете! Он ошалел, потерялся. Седой шёл следом за ним, наткнулся на него остолбеневшего, всё сразу понял, усмехнулся и нежно подтолкнул его вперёд. Такси не спеша понесло их в город. Немного потолкалось по Симферополю. Опять полетело по степи, и вдруг впереди показались горы. Это было невероятно! Тепло! Запахи. Краски буйной природы. Ещё утром Даня был объят зимой. Темнотой и метелью. А сейчас он шагнул в настоящее лето! В густую изумрудную зелень и тёплый, даже горячий воздух! Дорога пошла на подъём. Горы становились всё выше, и внезапно внизу появилось море! Огромное! Самое настоящее море! Без конца и без края! Тёплое южное море в сияющем солнце. Видя по-детски восхищённое лицо Дани, седой попросил водителя остановиться на смотровой площадке. Даня вышел, подошёл к краю обрыва и замер. Внизу всё утопало в зелени, а дальше было только море и небо, и так до самого края вселенной! В порыве безумного детского счастья ему захотелось обнять необъятное, сжать этот пейзаж и спрятать в сердце навсегда, чтобы никогда не забывать эту красоту, всегда хранить её и наслаждаться! Заурчал телефон. Пришло голосовое сообщение от Вовы. Немного поплывший, ошарашенный пейзажем Даня моргнул и провёл ладонью по волосам, не понимая, что ему делать. Вова был где-то там, совсем в ином мире. На другой планете. Там были пробки и суета. И воздух был пропитан автомобильной гарью. Там не было видно даже неба, потому что всё заволокли тяжёлые, тёмные снежные тучи. Холодный, серый, промозглый, пасмурный мир, залитый бетоном и асфальтом… «Ты хотел меня наказать? Ты наказал! Ты хотел сделать мне больно? Мне больно! Ты хотел, чтобы я мучился? Я мучусь! Я пиздец как мучусь! Ты хотел, чтобы мне было херово? Мне херово. Мне очень сильно херово! Всё? Ты доволен? Мы в расчёте? Мы можем общаться, как и раньше? Ведь можем же?! Возвращайся ко мне, пожалуйста. Возвращайся. Просто возвращайся, и всё. Я жду тебя. Я скучаю. Я очень сильно скучаю. Правда! Я… Я люблю тебя! Приезжай. Я жду. Блядь! Дань! Я не знаю, что ещё сказать. Не знаю, как закончить это сообщение… Просто знай, что я жду тебя. Всё. Приезжай». Подъезд маленькой пятиэтажки был увит виноградной лозой. Рядом росли абрикосовые деревья. «У нас за такое деньги надо платить, а тут бесплатно, само растёт, как сорняк!» Смыв с себя хлопоты перелёта и переодевшись, седой повёл его на пляж. Они медленно шли вниз по маленьким улочкам и уютным лесенкам. Всё было чистенькое, аккуратненькое, тихое и красивое. Никаких толп народу, никакой суеты, никаких машин. Природа была тиха и прекрасна, и люди просто отдыхали и наслаждались жизнью. Всё вокруг было незнакомое, необычное. Деревья, кустарники и цветы. Красные, жёлтые… Даня не только не знал имён этих райских растений, но даже и видел их впервые! А потом они вышли к морю. Даня вцепился в ограждение набережной и замер. Море было спокойное и приветливое. Море радовалось, увидев Даню. — А почему его называют чёрным? Оно же совсем не чёрное! Оно… какое-то лазурно-изумрудное! — Море всегда разное! У него тысячи оттенков. Каждый народ с древнейших времён называл его по-разному. Ты знал, кстати, что именно по Чёрному морю Ясон плавал за золотым руном? Они спустились на пустой пляж, и галька зашептала у них под ногами. Седой отвёл его в самый конец пляжа, и они устроились на бетонном выступе у подпорной стены. Время уже подходило к вечеру. Седой достал большую плоскую бутылку коньяка, яблоки, сыр. Даня как заворожённый побрёл к воде. Он всё никак не мог поверить, что море, настоящее море — вот оно, прямо перед ним, просто руку протяни! И это райское буйство запахов! Пахло водорослями. Морским йодом. Цветами. Пахло теплом. Югом. Он замер, пытаясь понять, что́ нашёптывает ему набегающая волна. Зачерпнул пригоршню и попробовал море на вкус, оно оказалось солёным. Прозрачность воды поразила его, он стоял и смотрел, не моргая, и не слышал, как седой уже всё разложил, приготовил и зовёт его. «А какого хуя я вообще упрашиваю тебя?! Пресмыкаюсь перед тобой?! Это ты меня кинул! Это твой косяк! Тебе был нужен просто повод, чтобы начать блядовать со своими пидорасами! А я, в отличие от тебя, чист! Я к Катьке не прикасался ни разу! Даже не целовался! Я тебе не изменял! Даже в мыслях не было! А ты. Ты! Просто так запросто взял и съебался! Мудак ты ебучий! Вот ты кто! Блядун! Потаскуха! Пошёл ты на хуй со своим Чёрным морем, понял?! Со своим пидором! Идите вы на хуй вместе! Чтоб вы там, сука, пообосрались все в своём ебучем Крыму, блядь!» Это всё были слова из другого мира. Из другой реальности. А Даня был сейчас здесь. В этой реальности. Тут было море. И кипарисы стояли как свечки. И маленькие белые домики прятались в буйной зелени. И стройные ряды виноградников. И выше всех — горы. И ведь где-то же тут, в этих горах, Вова тогда увидел тюльпаны под снегом! Вова… Даня вернулся к седому. Сел напротив. Принял стакан с коньяком. Опрокинул в рот, проглотил и набил полный рот красным сочным яблоком. Яблоко было холодное, из холодильника. — Что ты?! Что ты?! Что ты делаешь? — чуть не заплакал седой. — Что за варварская привычка сразу всё заедать? Это не водка, мы не в тайге! Коньяк — это живой нектар, со своей душой. Его нужно слушать, нужно… Это же не пиво тебе! Даня замер с полным ртом яблок. Моргнул, проглотил, облизал губы. — Вот смотри. Возьми. Сначала согрей коньяк теплом своей руки. Потом пригуби. Чувствуешь аромат? Вкус? Это благородный напиток! Сто баксов бутылка, и это ещё с учётом скидки! Ну как? — А вкусно… Да! Мягко так… Бархатное такое… Прикольно! — Этот коньяк Сталин посылал Черчиллю. После Ялтинской конференции. И Черчилль каждый день выпивал по бутылке этого коньяка. Я знал этот факт, но долго не мог узнать, коньяк какой именно марки, какого названия коньяк-то! И совсем недавно вычитал, что именно этой марки, именно этот коньяк. Крутая штука. Но дорогущий, конечно! Ты знаешь, кто такой Уинстон Черчилль? Даня моргнул пару раз. Седой продолжил: — Герцог Мальборо… — А-а-а, это который сигареты «Мальборо» придумал? Знаю такие! — Да… — грустно вздохнул седой. — Это именно он. Они замолчали. Так красиво было вокруг, и так хорошо было от коньяка, что болтать не хотелось. Седой встал, расправил плечи и, глядя на море, вдруг начал декламировать красивым, хорошо поставленным голосом:

Я слышу, Как Чёрное море вздыхает. Со мною грустит о тебе. А дождь за окном То шумит, то стихает. И роза дрожит на стебле. Я слышу, Как Чёрное море тоскует И бьётся о душу мою. И волны, Как старые карты, тасует. Надежду сажает в ладью. Я слышу, Как Чёрное море играет, В бессмертные трубы трубя. Как будто меня Своей песней карает За то, что я здесь Без тебя!

«За то, что я здесь без тебя!» — эхом подумал Даня, и глаза его стали влажными. Он был уже пьян. Седой отвернулся от моря и посмотрел на Даню. — Это называется поэзия! — тихим голосом заверил его седой, взял за подбородок и приподнял лицо. Провёл большим пальцем по губам и по румянцу на щеке. Обернулся, осмотрелся по сторонам, но никого не было на пляже. Только море, коньяк, горы и вечерние сумерки. Не сводя с Дани глаз, седой принялся расстёгивать своей ремень. Это был хороший ремень, кожаный, коричневый, с двумя рядами отверстий. Даня всё понял и поднял глаза на мужчину, тот уже взялся за ширинку на джинсах. Даня покорился. Слишком много прекрасного коньяка было в его крови, слишком много южного моря, слишком много райских цветов… Он был готов на всё. Даня облизал губы, сглотнул и подсел поудобнее. Закрыв глаза, он ртом поймал член и принялся сосать. Сначала член был мягкий, но потом начал наливаться кровью и увеличиваться. Седой нежно гладил его по голове. Перебирал волосы… Когда член стал твёрдым, он вдруг отстранил Даню от себя. Даня вытер ладонью слюну, скользнувшую по подбородку. Седой стал натягивать презерватив. Даня встал, повернулся к нему спиной и приспустил штаны. Седой прижал его к бетонной стене. Даня выгнулся. Когда мужчина овладел им и начал двигаться, Даня жалобно застонал, сладко заплакал, и седой зажал ему рот. Наверху задребезжали старушечьи голоса: — Я познакомилась там с мальчиком одним. Ну как с мальчиком… Пятьдесят девять лет ему, и он священник, поп. И ты знаешь, у него панические атаки, представляешь? — Да как же это так? Он в бога, что ли, не верит? Какие панические атаки? Совсем на бога не надеется? Не молится? — Да они никто там в бога не веруют. Так… Ходят в церковь, как на работу. Седой запыхтел и стал кончать. Если бы старухи перегнулись через перила и посмотрели вниз, они бы всё увидели. Но старухи смотрели на море. Тяжело дыша Дане в шею, седой сжал его стоячий член, задвигал рукой, и вскоре Даня затрепетал в его крепких объятьях и двумя тонкими струйками кончил на солёную стену. Отдышавшись, они сели на место. Седой разлил по стаканам остатки коньяка. Потом встал и медленно побрёл к морю, чтобы ополоснуть руки и лицо. Даня машинально достал телефон. На экране высветилось очередное одинокое Вовино голосовое сообщение. «Прости меня! Прости, прости, прости, прости! Прости, пожалуйста! Я не хотел! Я… Мне плохо. Я не понимаю, что со мной происходит! Я с ума схожу… Я плохо себя контролирую. Просто ты сделал мне очень больно, и я хотел отомстить тебе на словах хотя бы… И наговорил всякого! Но я… Но ты прости! Я забираю все эти грязные слова назад! Мы оба нехорошо поступили. Неправильно. Я виноват, я Катьку притащил. И я тебя понимаю! Это ладно… Это всё пусть. Мы были виноваты, мы были неправы, мы сделали плохие вещи, которых делать было не нужно… И… Хуй с ним! Ты, главное, возвращайся. Возвращайся ко мне побыстрей! Хорошо?! Я очень тебя жду и очень скучаю. И… я люблю тебя. А ты любишь меня, и всё будет хорошо. Приезжай. Хочу обнять тебя! Блядь! Разнылся, как старая бабка! Напиши мне. Чё там, как у вас дела, как погода? Всё. Я жду». Солнце упало за горы, и быстро стемнело. В окружении кипарисов стояли стройные фонари, и каждый фонарь был как вселенная. Даня останавливался около них и замирал, глядя на тёплый свет. — А почему её назвали гора Медведь? Вымощенная плиткой тропинка шла вверх, Данины ноги заплетались от коньяка и впечатлений дня, и седой придерживал его за локоток. — О! Это, наверное, моя самая любимая легенда! Я слышал такую версию. Однажды медведь влюбился в девушку и похитил её. Но у девушки был парень, её возлюбленный. Парень выкрал свою любимую, посадил её в лодку, и они поплыли в море. Медведь увидел, как они уплывают, рассвирепел, бросился за ними и решил выпить море, чтобы остановить их. И он пил и пил, пока наконец кожа его не превратилась в камень, а шерсть в лес. И он так и застыл, опустив морду в воду. Видишь? Силуэт такой, что как бы медведь лежит в воде. Даня посмотрел на тёмную тушу циклопических размеров, навсегда застывшую в море, и на робкие огоньки домов у её подножия на берегу. — Хм! Мне кажется, больше похоже на котлетку… — В тебе нет никакой романтики! — тепло рассмеялся седой. На квартире Даня взял вазу с фруктами, коробку шоколадных конфет, бутылку хереса и залез на кровать. Так было хорошо внутри. Во всём теле. Так классно! Так тепло, нежно, блаженно, расслабленно. Тело было счастливо, и всё было хорошо! На тумбочке зазвонил телефон седого. В пьяном веселии, балуясь и не думая, Даня принял звонок. — Алё! — болтая ногами в воздухе, игриво сказал Даня. — Кто это? — спросил серьёзный женский голос. — А это кто?! Хи! — Это его жена. А ты… Ты, судя по всему, очередной малолетний педераст! Даня замер. Перестал смеяться. Сел. Внутри всё рухнуло. Всё кончилось. Всё потеряло смысл. Всё стало отвратным и ненужным. — Ты же понимаешь, что за свои грехи будешь вечно корчиться в адском пламени? Даня отнял телефон от уха. Посмотрел на экран. Нажал на отбой. Нахмурился и уставился в пустоту, тяжело дыша и что-то усиленно соображая. В комнату зашёл довольный седой. Он готовил ужин на кухне. — Так-сь! Ещё двадцать минуточек, и рыба будет готова. А пока мы как раз можем пошалить! — И, взяв Даню за голую пятку, попытался притянуть его к себе. — С женой своей шали! — зло оборвал его Даня, вырвался и вскочил с кровати. Седой нахмурился. Взял телефон. Проверил список вызовов. — А вот брать чужие телефоны нехорошо, молодой человек! — А врать хорошо?! — Врать? Господи, какое громкое слово! Где же я наврал тебе, дорогой мой? — Ты женат! Женат! — Женат. И что такого? — В смысле — что такого?! Ты в отношениях! Ты женат! Ты меня обманул! — Нет-нет-нет! Давай сразу будем отделять мух от котлет. Никогда я тебя не обманывал. Я предложил тебе поехать со мной в Крым. Полностью за мой счёт, кстати. И я выполнил своё обещание. Ничего другого я тебе не обещал. А мои отношения с женой… Ты меня извини, но это тебя не касается, это не твоё дело. Жениться я тебе не предлагал. Даня стоял, тяжело дыша и кусая губы. — Ну и что? И что? Семья у тебя? — Семья… — Дети? — Детки есть. Да. Оленька, старшая, в Питере учится на врача. Анечка школьница, она тут, с нами. И Глеб. Ну этот усыновлённый. Из детдома. У ребенка врождённый порок сердца, а эти с-суки в детдоме его утюгом били… Резкий, сильный толчок тоски сжал Данину грудь. Он вдруг осознал, что прямо сейчас находится в тысячах километрах от дома, от мамы, от Вовы. И ему нестерпимо захотелось домой, в свою комнату. Просто бросить всё, оказаться в своей кровати и накрыться одеялом с головой. — Мда-а-а… — разочарованно протянул седой, закуривая сигарету и усаживаясь в кресло. — Красивый потому что. Чем красивее, тем больше выёбываются. Но ничего не поделаешь. Сам виноват. Знал же, что так будет, но всё равно пригласил. Очень уж я лицеприятен. За красивую мордашку всё готов отдать. Из-за этого и страдаю…

***

Даня мёрз посреди бескрайней меговской парковки. Парковка была пуста, и это было как-то болезненно неестественно. А потом он понял, что уже поздно и что ещё сегодня утром он был на юге, в тепле и благодати, а сейчас вокруг темнота и сугробы. Дрожа, он достал телефон и набрал Вову. Вова ответил мгновенно. — Вова?! Привет! Это я. Забери меня, а? — Ты где? Ты прилетел? — Да! Я уже в городе. Забери меня, пожалуйста, прямо сейчас! — Ты где?! — Я… Я на «Меге». — Знаю. Еду! — Я где «Ашан», Вов! Парковочное место… Место дэ восемь. Ты приедешь? — Уже еду! — Когда? Когда будешь?! Минут через пятнадцать будешь? Я не один… Я… Забери меня! — Буду через десять! Стой на месте! Никуда не уходи! Всё! Еду! Даня выдохнул. Оглядел чёрное небо, с которого беззвучно падали огромные хлопья снега. Шмыгнул красным носом и засунул замёрзшие руки в карманы.