Тюльпаны под снегом

Голос Женьдоса причинял физические страдания. Он въедался, проникал и колол в самую сердцевину нутра, бил куда-то глубоко в грудь и вырывал из неё куски плоти. Вова перестал есть. Замер. Застыл. И ощущал только, как всё в нём дёргается и содрогается от этого голоса. Всё в Женьдосе было отвратительно! И то, что он был доволен, и его смех и чавканье, и непрекращающееся… непрекращающееся… не… непрекращающееся… — Да завали ты, на хуй, своё тупое ебало! — не вытерпев, заорал Вова, вскочил и швырнул в Женьдоса кружку с кофе. В раздевалке, которая служила и столовой, сразу стало тесно и шумно. — Ты хули такое исполняешь, эу?! Половина народа кинулась держать Женьдоса. Вторая половина стала выталкивать Вову на улицу. Вове было всё равно. Ему даже хотелось скандала, истерики. Чего-то непоправимо шокирующего… Отбившись от удерживающих его рук, он вышел на улицу и сел на лавочку в сторонке. Снег выпал и теперь уже навсегда. И теперь уже не растает до весны. И его будет становиться только больше, и больше, и больше… И всё заметёт… И всё потеряется… Погаснет… И не будут они светиться как лампочки, и не будут они единым целым… А будут просто ещё два одиноких человека. Серых и скучных. «Ну Даня-то точно не будет одиноким! Даня-то найдёт себе. Уже нашёл! А я… я… я уже никогда! Никогда! Никогда ни с кем… Дань! Если ты не приедешь… Если ты меня больше не любишь… Если мы больше не увидимся… Я подохну! Это правда! Без тебя у меня жизни нет!» Он попытался представить себя одного, без Дани, и такая холодная, мёртвая, бездонная тьма сжала его сердце, что он испугался и убежал от этой мысли. — Чё это с ним? — раздался голос Митрича. — С кем? С Вовкой-то? — спросил голос Алексеича. Вова затаился. Он был за большим мусорным контейнером, и они не видели его. — Наркоманит, поди. Вот крыша и едет! — Не… Вовка не нарик. Не похож. Уж поверь. Я эту публику как облупленную знаю. — Ну а что тогда? — Я думаю, любовь. — Лубоф? Хе! — Ну а чего? Подростковая любовь. Втюрился в девку, а она не даёт. Ну или парень есть. Вот и игнорит нашего Вованчика, а он бесится. — Пиздячек он давно не получал! Вот что я тебе скажу. Пиздить их надо, малолеток этих, а то они охуевают от безнаказанности! — Ну и это тоже верно, конечно. И без этого тоже никуда. Добрый, видно, батянька у него, не бьёт, не воспитывает, жалеет. — Угу. Вот они охуевшими и вырастают, если их не пиздить! Телефон вдруг ожил. Не веря такому счастью, Вова схватил мобильник и прижал к уху. Он даже не посмотрел на экран. Он был уверен, что это Даня. Даня! — Алло. Вань, это ты? Я туда попала? — А… — Это Данина мама… — Он приехал?! — позабыв обо всём, радостно подскочил Вова. — Нет… Он на той неделе только… Во вторник… Вова плюхнулся на место. Он был похож на щенка, который увидел хозяина со вкусняшкой в руках и со всей силы рванул к нему, но цепи не хватило, и он перекувырнулся в воздухе, плюхнулся на землю и скуля залез обратно в будку. — Я хочу тебя попросить. Извини за беспокойство, конечно, просто у меня такая дурацкая безвыходная ситуация… Я одна… Я приболела… А у меня кончились лекарства. Ты бы мог, если тебе несложно, зайти ко мне, взять рецепт и денюжку и сходить в аптеку? — К вам? К вам домой? Сейчас? — Да. Ты сможешь? Сердце радостно застучало. Он ещё никогда не был у Дани в городской квартире. И если Бог не давал ему Даню, то шанса побывать в его жилище, в его комнате, максимально близко к нему к его миру — такого подарка он не мог упустить. — Да! Конечно! Говорите адрес! Он залетел в бытовку. Кое-как переоделся, расшвыряв все вещи. Забежал в офис, как попало наврал что-то про зубного и уже минут через пять подбегал к маршрутке на остановке. Вокруг станции метро было людно, шумно и тесно, но стоило ему нырнуть во дворы, как сразу шум затих и люди исчезли. Даня жил на первом этаже в скромной пятиэтажке. Её совсем недавно отреставрировали, и она имела вкусный розоватый цвет. Вова уже подходил к подъезду, когда к нему подбежали две девочки. И одна, что повыше, в голубой курточке и розовом шарфике, вдруг попросила: — Извините, пожалуйста, вы не могли бы нам дать десять рублей? Ну или двадцать… Или тридцать… Нам очень нужно на проезд. Вова чувствовал, что они врут, но всё равно залез в карман и протянул девочке полтинник. — Вау! Спасибочки огроменное! — просияла девочка. У неё были волнистые золотые волосы и тонкие благородные черты лица. Схватив купюру, девочки побежали в ближайший магазинчик. — Красавицей вырастет… — с улыбкой подумал Вова, глядя им вслед. Данина мама его уже ждала. Тонкая и бледная, увидев его розового и присыпанного снегом, она улыбнулась. — Здравствуй, Ванечка, давно не виделись. Извини, что так вышло… Но так бы я Даньку послала, а он в отпуске… Вова смущённо засопел. — Вот рецепт и деньги… И вот адрес аптеки. Да это тут рядом. Найдёшь? Вова кивнул и убежал. Аптеку он нашёл сразу. Перед ним у окошка стояла тётка, которая бесконечно долго набирала по бесконечному списку бесконечно огромное количество таблеток. А позади стоял поддатый мужик, который всё общался по телефону с какой-то глухой Люсей. — Я в аптеке… В аптеке… Ап-те-ке! Тебе надо… Надо что-то? Тебе… Ты… Надо? Лекарства надо? Лекарства! Ле-кар-ства! Аптека здорово проверила Вову на прочность, но он выдержал все испытания и вернулся с победой. — Вот спасибо тебе, а то они у меня ещё вчера кончились! А мне без них никак! А я уж и не дойду… Да ты проходи, раздевайся, я хоть чаем тебя напою. Вова молчал. Никакого чаю ему не хотелось, но и просто так уйти из Даниной квартиры он не мог. Раздевшись, он прошёл на кухню. За окнами валил снег. В комнатах была тишина и полумрак. — Сахар только кончился. Но есть сгущёнка. Тебе чаю или кофе? — Обожаю кофе со сгущёнкой, — признался Вова. Они сели за стол друг напротив друга. Ложка неестественно громко билась о чашку, размешивая напиток. — Ну как ты? Расскажи. Похвастайся. Как жизнь молодая? Вова молчал, покусывая нижнюю губу. Он не хотел отвечать, но вдруг услышал свой голос: — Вы хотите знать? Вы правда хотите?! — Хочу… Почему нет? Вова замолк. Тяжело задышал, забегал глазами. Впился в женщину взглядом и вдруг вскочил и заговорил без остановки: — Мне кажется, ему был нужен только повод! Только повод, чтобы… Чтобы уйти от меня! Чтобы уехать! Я думаю, и думаю, и думаю об этом постоянно! Всегда! Всё время! Меня уже тошнит от этих мыслей, а я всё думаю! Он хотел уехать, и Катька была просто как повод! — Катя очень сильно на него подействовала. Очень… разозлила его. Он уже давно по этому поводу переживает, нервничает. Вова застонал, сжав кулаки. — Да Катька никто! Я говорю ему об этом и говорю! И уже устал доказывать! А он не хочет слышать! Не слышит вообще меня! Она мне не нужна! Я к ней не прикасался ни разу! Мне её отец подсунул! — Подожди-подожди… Что значит «подсунул»? Она что — какая-то вещь или… Как это так? Я не понимаю! Вова опять застонал, поморщившись. — Мой отец и её отец — они друзья. Кореша лучшие. Они бизнес свой замутили на двоих. На охоту ездят вместе на машинах, на рыбалку. В сауну ходят проституток ебать… — Не выражайся, пожалуйста. Ты же такой красивый молоденький мальчик, не матерись, это фу! — Простите… Не буду… — Он замялся и кое-как продолжил: — Ну и… У одного дочь, а у другого сын… И они как бы решили нас поженить и… типа… сосватать… Но она мне не нужна! Хоть вы-то меня поймите! Он мне ещё летом на даче начал её подсовывать! А она мне не нужна! Она меня не возбуждает! Я о ней не думаю! Я тоже хочу, чтобы она исчезла из моей жизни. Мне бы стало от этого только легче. Я Даню люблю! Только он один мне нужен! Лицо его заполыхало жарким огнем. Он отвернулся и попытался успокоить дыхание, но у него ничего не вышло. — Но если она тебе не нужна… Если ты не испытываешь к ней никаких чувств… Зачем же ты с ней живёшь? Ведь это же нехорошо по отношению к Кате. Даже жестоко. Почему ты не скажешь отцу, что не хочешь этих отношений, что не любишь её? — Да потому что он сразу начнёт подозревать! Он же хитрый и подозрительный. Он никому не доверяет. Это у него профессиональное. Он сразу почувствует что-то неладное, начнёт докапываться и раскопает! И поймёт! — Поймёт что? — Ну что… Ну про меня… Что я… Догадается… Что я тоже… как и брат… — О чём догадается? О том, что ты гей? Его лицо передёрнула нервная судорога. — Но, может быть, это и хорошо. Ты уже совершеннолетний, почти… Почему бы тебе не признаться родителям, не открыться? Это же твои самые близкие люди. Разве они не поймут? У Вовы всё ослабло внутри, опустились руки и обвисла челюсть. — Он же убьёт меня! Покалечит! Он мне всё здоровье сломает! — Кто? Отец? — Как и брату! Он чуть не убил брата! — Твой отец?! Когда?! Господи! — Он его убивал у меня на глазах! Он втаптывал его ногами в землю! Там в крови… Там всё было в крови! И он бы убил его! Он его убил бы, реально… Если бы… Если бы… Брата! И она смотрела и молчала! Последнюю фразу он произнёс на вдохе, с шипением. В груди всё дрожало и клокотало. Тряслось. Он уже ничего не мог контролировать. Ни мысли свои, ни слова, ни дыхание, ни влажность глаз… Слёзы… Они всё же потекли! Не спросив разрешения! По-предательски! Да ещё и перед женщиной! По левой щеке. Одна большая быстрая капля. Скользнула. И тут же заложило нос, и… И всё вокруг стало душно и влажно. — Я должен был ему помочь! Обязан был! А у меня ничего не получилось! Ничего! Я ничего не смог сделать! Должен был и не смог! Это я виноват! Я! А я ещё и поклялся ему! И всех предал! Даню предал! Но я… Я… Я умирал вместе с ним тогда! Я… Я не хотел. Я переживал за него! Честно! Всё во мне тогда… Говорить было почти невозможно. Челюсти и глотку сжал спазм. И он заплакал. Тихо захныкал и заплакал. Мама встала, подала ему стакан воды. — Не… надо… — почему-то сказал он, принимая стакан. Вода и вправду успокоила его. Ему почти удалось вытереть все слёзы. — Отец избил твоего брата, когда узнал, что тот гей? А мама? Ваша мама видела? Она знает? Что она сказала? — Видела! — В воспалённых влажных глазах его затряслась злоба. — Рядом стояла и смотрела. И молчала. — Господи… — Да и что б она издохла, сука проклятая! — О боже! — с ужасом выдохнула она, скорбно опустила голову и закрыла лицо ладонями. — Теперь вы понимаете, насколько там всё серьёзно и плохо?! Вы хоть поймите! Потому что Даня не понимает! Или не хочет понять! Вы-то ему хоть объясните! Наступила тишина. Разрядка. Вова успокаивался. Данина мама приходила в себя. — И что твой брат? — Не знаю… Он и раньше с нами мало общался… А после этого случая вообще пропал. — Так он заявил в милицию или что-то… — Не знаю… Но у отца всё вроде как обычно. Никуда его не забрали… Не знаю. Вова успокоился полностью. Сел за стол. Посмотрел на женщину, и ему стало жалко её. «Зря я, наверное, вот так всё выпалил ей. Она явно в шоке. Но… Но она сама попросила! Не знаю… Да и что уж теперь? Уже всё сделано. Уже поздно думать!» — Я виноват, я знаю. Я должен был остановить это. Должен был и не смог. Она протянула через стол руку и положила ладонь на его кулак: — Ты не виноват. Ты мальчик. Ты просто мальчик! В том, что твой отец садист, — в этом нет твоей вины. Ты сделал всё, что мог. Ты хороший. Ты не виноват! Она встала, подошла к Вове и прижала его голову к себе. Он обнял её за талию. Отступив на шаг, она вытерла остатки его слёз. Вова смущённо улыбнулся. Покраснел. — Простите меня… Я понимаю, вам это всё мерзко слушать. Вы его мать, а я тут такое говорю… — Нет, Ваня. Нет! Я ведь тебе уже говорила, что принимаю тебя, вас, такими, какие вы есть. Ты нормальный. Слышишь меня? Не смей самого себя унижать и мучить. Не нужно самому делать работу за всяких гомофобов! Я переживаю за вас. Я хочу, чтобы вы были вместе, чтобы у вас всё было хорошо. Ты мне нравишься, ты хороший мальчик. Очень. И я за тебя. Я помогу тебе, чем смогу. Ты, главное, не падай духом. Хорошо? Пообещай мне! Ну! Посмотри не меня! Улыбнись! Как говорил мой муж, царствие ему небесное, кто сдался, тот заранее проиграл! Так что ты не сдавайся! Слышишь меня? Пообещай мне! Вова кивнул. Улыбнулся. И опять обнял её. И вдруг стало легче на душе. Светлее, спокойнее, мягче, живее… Неприятности и проблемы показались не такими уж и огромными. Он чувствовал в себе силы всё решить и преодолеть. Добраться до финиша и победить! Это было такое блаженное, райское чувство! Он встал и вдруг выдал: — А Катя… Ну а что Катя… О Кате вы не беспокойтесь. Она… У них семья многодетная. Мал мала меньше. И она там всегда за старшую была. Целыми днями за всеми мыла, убирала, готовила. Крутилась, вертелась. А тут она просто на кровати лежит да телик смотрит, да конфеты с чипсами ест. Как барыня. Из этой хаты её и палкой теперь не вышибешь. В дверь настойчиво постучали. Данина мама пошла открывать. Послышался быстрый, громкий, деловой женский шёпот. Вова вздохнул и медленно прошёлся по квартире. Было чисто и уютно. Три комнаты. Зал проходной и две спальни по бокам. В правой комнате было темно — наверное, потому, что сразу за окнами росли ели. Тут был шкаф, кровать и большая старая швейная машинка. И старый пузатый телевизор из чёрного пластика, «Фунай». Вова уже сто лет таких не видел. Дверь в комнату слева была закрыта. — Старшая по дому приходила. Подписи собирают насчёт стоянки. Хотят клумбу убрать и стоянку сделать. Я отказалась. У нас машины нет, зачем нам стоянка? — пояснила Данина мама, вернувшись к Вове. — Это его комната? — тихо спросил Вова и покраснел. — Да. — Можно я посмотрю? — ещё тише спросил Вова и покраснел ещё сильнее. — Да. Конечно. Почему нет? — улыбнулась она. Сердце дало сладкий волнительный перебой, и Вова нажал на ручку. Дверь открылась. Тут было гораздо светлее. Окно выходило во двор, на детскую площадку. Комнатка была совсем маленькая. Шкаф. У левой стены кровать, у правой комод. Сразу за комодом — стеллаж с книгами. Напротив стеллажа стол. И окно. Вот и всё. Вова входил сюда, как Али-Баба в пещеру сокровищ. Тут всё было Данино! Всё было пропитано им. Всё хранило его запах. Тепло его прикосновений. И вот первое сокровище: на комоде дезодорант с кактусом. Этот запах Вова помнил. Он всё помнил. Беленький флакончик духов со всемирно известным крокодильчиком. Как реликвию, Вова поднёс его к лицу. Грейпфрут. Кожа. Замша. Сердце дёрнулось. Рванулось. Вова закрыл глаза. Глубоко выдохнул. Этим Даня пах, когда пришёл в «Макдональдс»… «Этого я тебе никогда не забуду! И никогда не прощу!» И ничего не понимающая Катька… Книги. Всё какая-то новомодная попса. Но были и старые, советские. На столе ноутбук. Наушники. Бунин. «Тёмные аллеи». В твёрдом переплете. Закладка где-то ближе к середине. Вова опустился в кресло. Как живое существо, положил книгу на колени. Открыл на закладке. — Сойдём… — Куда? — спросила она удивлённо. — На этой пристани. — Зачем? Он промолчал. Она опять приложила тыл руки к горячей щеке. — Сумасшествие… — Сойдём, — повторил он тупо. — Умоляю вас… — Ах, да делайте, как хотите, — сказала она, отворачиваясь. Вова взял белую закладку с каким-то зефирным японским зайчиком. Понюхал. Задумчиво поглаживая кончиками пальцев гладкие мелированные листы, посмотрел в окно. Был первый этаж. Две девочки бегали друг за другом вокруг качелей. Потом убежали. Двор стал пуст. Вова перевёл взгляд на стену. Прямо на уровне глаз было четыре кнопки, и они явно когда-то что-то пришпиливали к обоям. Под ними ещё оставались кусочки рваной бумаги. Под столом была корзина для бумаг. Пошарив в ней, Вова достал комок бумаги. Расправил на колене и… И солнечное лето ворвалось в него, закружило, обуяло и унесло! Огромное небо и сверкающее солнце. Корабельные сосны, истекающие янтарной смолой. И они… Вова и Даня. Вова весело дурачился. Корчил свирепо-весёлую рожу и показывал средний палец. Даня обнимал его за шею левой рукой, а в правой держал телефон и делал селфи. И его лицо… Его лицо, освещённое солнцем… И ведь именно тогда Вова в первый раз увидел, что Даня сияет. Сияет изнутри… На солнце… Его белая кожа. Глаза… Именно в тот момент Вова подумал о нём как о Сияющем Принце. Это было когда-то… Фотография висела прямо перед Даниными глазами. А потом он сорвал её, скомкал и швырнул в мусорку… Вова расправил бумагу на колене. Положил на стол. Взял линейку и аккуратно оторвал ту половину, где летний, беспечный Вова корчил рожу. Взял с подоконника утюг и хорошенько разгладил оставшуюся половину с Даней. В принципе, замято было совсем немного… Он спрятал эту половинку в нагрудный карман. Это было… Это лето… То лето… Их лето… Всего лишь дюжину недель назад, а кажется, что уже три жизни прошло. Вова ещё раз оглядел комнату. На кровати лежала чёрная толстовка с косыми разноцветными линиями. Он сел на кровать, взял толстовку двумя руками и вжался в неё лицом. Да. Это было Данино. Даня, Даня, Даня, Даня… Он приходил в ней один раз в сауну. Утопая лицом в толстовке, Вова повалился на бок на кровать. Сжался. Подтянул колени к груди. Замер. Он бы лежал так до конца своей жизни… — Тоскуешь по нему? — нежно улыбнулась Данина мама. Сев рядом на край кровати, она погладила его по голове. — Эх, мальчики, мальчики…

***

Когда он вернулся домой — квартира была пуста. Катьки не было. Наверное, он должен был позвонить, узнать, где она, но он… Он испытал только чувство облегчения и удовольствия. Такое же чувство он испытывал, когда матери не было дома. Нет, и слава богу! Без неё было легче, свободнее… Он лёг на кровать и тут же уснул. И спал без кошмаров и сновидений. И он отдыхал во сне.