Тюльпаны под снегом

— Вот прямо только что мне приснился такой невероятный сон! — прошептал Вова. Даня лежал рядом на животе, лицом к стенке. Гирлянда на стене мигала цветными огоньками. По тяжёлому, монументальному зимнему мраку ночи за окном невозможно было понять, сколько сейчас времени. Могло быть и час ночи, и девять утра. Могло быть всё что угодно. — …Как будто на земле был день и было светло, а в небе была ночь и был виден весь космос! И по всему синему небу сияли огромные звёзды. Такие красивые! И они носились… Они… танцевали на небе как живые, и созвездия менялись, одно превращалось в другое. Прямо у меня на глазах ковш Большой Медведицы стал Орионом. И это было так здорово! — Вова посмотрел на Даню, взобрался на него, взял за плечи и прошептал в ухо: — Я люблю тебя! — Вова втянул носом запах его волос на виске. — Сливочным мороженым пахнешь… Ты спишь? — Ну, теперь уже нет… — сладко промурчал Даня, улыбаясь с закрытыми глазами. — У меня стояк. — Вау! — Ты такой мягкий, тёплый и нежный после сна… — Вова укусил его за лопатку. — Ах! — Я хочу секса, и в этот раз ты меня не обломаешь! Вова сильным рывком перевернул Даню на спину. Оседлал его, усевшись на живот, прижал к кровати его руки и бескомпромиссно навис сверху. — Когда это я тебя обламывал? — Всегда. Вчера. — Вчера? — Ты такой плохой! Какой же ты плохой! Ты просто ужасен! И тебя нужно наказать! Очень серьёзно наказать. Прямо сейчас! Ловким движением Вова закинул Данины ноги себе на плечи. Начал пристраиваться к заднице. — Не люблю я эту позу… — грустно глядя в потолок, признался Даня. — Мнение оттраханного в жопу педика в этом мире никого не интересует! — просопел Вова. — Чего? — округлив глаза, возмутился Даня. Зажав Вовину голову между бёдер, Даня повалил его на кровать и уселся сверху на шею. — Душишь… Блядь! Ну… — хрипел Вова в тисках Даниных бёдер. Вова покраснел. Взгляд прыгал с Даниного члена на лицо и обратно. — Ты у меня, кстати, не сосал ни разу… — наслаждаясь контролем над Вовиной головой, припомнил Даня. — Хуем по лбу тебе на́! — И Даня начал шлёпать своим членом по Вовиным бровям и лбу. — Тьфу… Тьфу, блядь! Да убери ты свой хуй с моего лица! Пф! Пуф! Даня ослабил хватку, и Вова вырвался на волю. Встав на четвереньки, Даня выгнулся, оттопырил зад и опустил голову. — Вот и умничка! — тяжело дыша от возбуждения, проговорил Вова. — Догги-стайл. Нет ничего лучше классики! — Он звонко шлёпнул Даню по заднице. — Смазать надо. Я щас! Спрыгнув с кровати, Вова помчался на кухню, но споткнулся о тумбочку и упал. Даня захихикал. Превозмогая боль в ушибленном мизинце, Вова вернулся в спальню с бутылкой оливкового масла. Плеснул Дане между ягодиц. Даня сладко ахнул. Вова ливанул себе на ладонь и щедро смазал член. Поспешно пристроился. Начал двигаться. Резкими толчками загнал Даню в угол кровати. Дане было неудобно, поза была болезненно неестественна, но удовольствие пылало таким умопомрачительным жаром, что он решил потерпеть. Да и, судя по стонам и скорости движений, Вова уже приближался у финишу. Замер, тяжело дыша. Даня уже хорошо знал его привычки. «Перед оргазмом он всегда делает паузу. Ждёт с десяток секунд, чтобы удовольствие отхлынуло и он мог ещё немного покайфовать, пока не кончит». Прошла дюжина секунд, Вова опять начал двигаться. До боли сжал Данины бока, замычал, стиснув зубы, задёргался и наконец-то затих. Наклонился. Упёрся пылающим лицом Дане между лопаток. Кожей Даня чувствовал его тяжёлое, горячее, влажное дыхание. И потом ухмылку. Довольный смех. Вова отлип от него и завалился рядом на спину. Даня тоже лёг в его объятья. Вова лежал тихо, замерев, весь растворяясь в блаженной неге, чувствуя, как успокаивается его дыхание и сердце, разогнанное оргазмом до предела, возвращается в норму. Вова неотрывно смотрел на Даню. Смотрел и не мог насмотреться. Две косточки… Чёткие… Ключицы. И между ними… Господи! Там, где начинается шея… Где горло… Ямка. И выше… Выше уже кадык. Остренький, небольшой, аккуратный. Чётко очерченный. А внизу ямка. Впадинка. И он… Он… Он смотрел на неё и дышал. Дышал и смотрел… И… И понимал, что… не уйдёт! Никуда и никогда не уйдёт! Никуда и никогда! От этой впадинки. От этой ямки в основании шеи. Никогда! И даже немыслимо думать об этом! Это было для него физически невозможно! Тело не слушалось. Тело не позволило бы уйти! Потому что это было его! Это было… Это был его мир, его душа, его свет, его воздух, его солнце! Вот эта вот ямка у горла. Это было чудо, и это было так. В какой-то момент Вова заметил, что у Дани стояк. Вовина ладонь скользнула по Даниным рёбрам, по животу и сжала член в кулаке. Даня довольно улыбнулся, не открывая глаз. Данин член был очень приятный на ощупь. Сидел в Вовином кулаке как влитой. Как будто и был специально создан для Вовиной руки. Он был тёплый, почти горячий. Нежный и упругий. Голова была пуста. Никаких мыслей. Только удовольствие от прикосновения. Вове не хотелось выпускать член из кулака, Вове хотелось, чтобы это продолжалось как можно дольше. — Быстрее? Медленнее? — По… медленней… — тихо выдохнул Даня. Вова и не заметил, как Данин член оказался у него во рту. Это произошло как-то само собой. Член был безвкусный. Это была просто чистая, тёплая, здоровая молодая плоть. Но эта безвкусность показалась вкусной и понравилась ему. Он не хотел останавливаться. Разгорячившись, Вова захотел принять член полностью, но как только тот упёрся ему в горло, рвотный рефлекс заставил отпрянуть. «Мда… Как в порнухе у меня не получится!» Но, в принципе, это было неважно. Вова знал, что всё удовольствие сосредоточено в головке, и принялся сосать её и вылизывать языком. Даня задышал, застонал и ухватил его за волосы. — Я скоро уже, Вов! Я… Вова задвигал языком усерднее, Даня застонал, затрепетал, и тут же во рту возникло что-то тёплое… Высасывая из члена сперму, Вова видел, как Данино тело дёргается в сладких судорогах оргазма. Терпеливо дождавшись, пока Даня затихнет и успокоится, Вова выпустил член изо рта, поднял голову и, открыв рот, показал сгусток спермы на языке, как бы давая убедиться, что работа проделана до конца и качественно, и тут же всё проглотил. Сперма оказалась солёной на вкус и чем-то напомнила сырое яйцо, высосанное прямо из скорлупы. Всё закончилось. Вова сел на краю кровати и вытер испарину со лба. Если бы лет в пятнадцать ему сказали, что он отсосёт, возьмёт за щёку, его точно стошнило бы. Узнав об этом лет в шестнадцать, он бы словил нервный срыв и впал в депрессию. В семнадцать — набросился бы с кулаками на человека, предсказавшего ему такое. Но сейчас… Сейчас он не чувствовал ничего. И это было блаженное «ничего». Это было чувство глубокого покоя во всех плоскостях его существования: физической, психической, духовной. Удивительно, но не было ни вины, ни отвращения, ни сожаления… Ничего… Только глубокий, всеобъемлющий покой. — Твой первый минет? — спросил Даня, придя в себя. Вова не ответил. Он сидел молча, не реагируя и будто бы не слыша. И вдруг подскочил, бросился на Даню, обнял его, прижался и затих. — Не поверю, что ты делал впервые! Так классно сосал! Признавайся, на ком тренировался? — Ни на ком… В первый раз… Просто потому что делать надо с любовью. Даня засмеялся, и Вова укусил его за грудь. — Ай! Больно! Получив шлепок ладонью по лицу, Вова успокоился и затих. — Как у тебя дела с отцом? — тихо спросил Даня, смотря в потолок и задумчиво поглаживая Вову по плечу кончиками пальцев. Вова молчал. — Не открылся ему ещё? Вова молчал. — Есть какие-нибудь идеи, планы? Когда думаешь это сделать? Вова не отвечал. Устав ждать ответа, Даня спросил, глядя ему в глаза: — Кто я для тебя? Скажи. Только честно. Как есть. — Ты? Ты самый близкий, самый… Единственный человек во всём мире. Кроме тебя, у меня нет никого… — А мама? — слегка опешив, спросил Даня. — А при чём тут мать? — искренне не понял Вова. — Но как же?! Это же… Это ведь… Она же… — Мать — это просто женщина, которая меня родила. Ну… Родила и всё как бы… Я стал жить сам по себе, а она продолжила жить сама по себе. При чём тут мать? — Но всё же мама… А как же её прикосновения, ласки? В детстве разве она не любила тебя? Не ласкала? — изумился Даня. — Материнские прикосновения — это, наверное, самое неприятное, что было у меня в жизни. Слава богу, она почти и не прикасалась ко мне никогда. У неё были такие… всегда… такие… влажные какие-то руки… Липковато-неприятные. Никогда мне не нравились. А в детстве у меня часто горло болело, и она залазила мне в рот, прижимая язык ложкой, чтобы разглядеть, нет ли гноя на миндалинах. До сих пор помню это мерзкое чувство. Да и вообще, в нашей семье были как-то не приняты всякие уси-пуси, нежности. Предки были сами по себе, а мы с брательником сами по себе. — А отец? — немного ошалев от услышанного, спросил Даня. — Знаешь, а с отцом я бы, наверное, подружился, если бы он не был гомофобом. Ну или если бы я сам не был пидорасом… — Вова задумался и вдруг усмехнулся. — Помню, в детстве училка, русичка, сказала написать сказку. Господи, какая она была злая! Двойки лепила всем как за здрасьте, за любой чих. И день, в котором был урок русского или литры, — это был прямо траурный день. Ну и, короче, она задала задание придумать и написать сказку. Я думал, думал… И вдруг придумал! И написал сказку про мышку. — Сказку про мышку? — улыбнулся Даня влюблённым глазами. — Ага. Там было про мышку, у которой не было норки. И она очень хотела себе норку, чтобы прятаться там от мира, и везде искала такое местечко. Ну и в конце концов нашла. Это была очень хорошая норка, надёжная, сухая, тёплая, самая замечательная! И мышка так хорошо её обустроила. И она улеглась в кроватку и уснула счастливая. И конец, типа. — Как мило. — Ну а училка сказала, что я слюнтяй бесхарактерный, и ни хуя путнего с меня не вырастет с такой философией. И влупила мне двойку. Ну там за ошибки… И я приношу домой эту двойку, и приходит отец с работы, и мать такая — типа смотри, опять «пару» притащил. А он берёт молча и как уебёт мне! И я отлетаю и прям башкой в батарею —хуякс! И разбиваю бо́шку до крови. Ну меня в больничку. Три шва наложили. Сказали, что повезло, просто кожица лопнула, а так всё нормально. Ну и отец испугался, конечно. И наутро, такой, говорит типа спасибо, что не сдал, — а я сказал, что сам поскользнулся на мокром полу, — типа я реальный пацан. Повёл меня в центр города и купил мне в подарок такой охуенный грузовик игрушечный и самых лучших конфет. Ну и зашли там в центре в пивнуху. И он сидел пиво пил, а там на улице столики были, а уже типа осень и прохладно. И я такой весь синий, замёрзший, дрожу и жру конфеты эти, а он сидит и пиво пьёт. Он ненавидел в одного пить, всегда подсаживал кого-то, чтоб компания была. Ха! Детство! Золотое времечко! Даня ошарашенно молчал. — После этого я решил, что о своих чувствах, мыслях и фантазиях людям лучше не рассказывать. Ну их на хуй! Целее буду. Хотя вот ты исключение. Ты и мама твоя. — А брат? С братом у тебя какие отношения? — Никакие… — прижимаясь к его плечу поудобней, ответил Вова. — Брат всегда был сам по себе. Всегда со старшаками общался. Ему самому лет тринадцать, а он запросто с восемнадцатилетками ходит. Это меня всегда поражало! Дела всё какие-то у него были постоянно. На своей волне был парень. Себе на уме. Как совершеннолетним стал, сразу куда-то на север улетел. Две недели не было, а приехал, и у него такая куча налички! Как высыплет её на стол, прям деньги, деньги! И тогда же он меня к проститутке отвёл. Жесть! Купил мне проститутку. Такой кринж! Выходит какая-то тётка непонятная. Давай мне сосать. Я лежу и сквозь землю хочу провалиться! Зачем это всё? Как можно потрахаться с человеком, которого совсем не знаешь? Ну бред же! Тем более с тёткой! — Подожди! Так я не пойму! Так он уже тогда был геем? Или как? Или что? — Да я в душе не ебу, вот веришь, нет?! Про его задний привод я сам узнал вот в конце лета, когда весь этот пиздец случился. А вообще, по нему и не скажешь… Он мужик конкретный. Вова умолк. Немного придя в себя, Даня спросил: — Почему ты так не похож на своих родителей? — Потому что они не воспитывали меня. Они были моими работодателями и арендодателями. Но никак не родителями. Я жил сам по себе и вот, наверное, сам по себе и воспитался. — Вова умолк. Пристально посмотрел Дане в глаза и спросил: — А я кто для тебя? — Ты? Ты… Не такой, как все. Ты… Особенный. Очень сильно особенный. Ты влез мне в самое нутро, непонятно как и непонятно когда, и сидишь там. Царствуешь там. Внутри меня… И… иногда это прекрасно. А иногда страшно и очень больно… Но… ты не такой, как все люди… Как все парни… Ты словно знаешь обо мне что-то, чего я сам не знаю, и можешь делать со мной всё что хочешь. Это нельзя объяснить… Это всё… Бля! Забей! Я гоню, наверное, уже… Просто ты очень особенный почему-то… Вот и всё. — Ты вправду думаешь, что я могу причинить тебе зло? — тихо спросил Вова. — Ты же меня ненавидишь. Ты должен меня ненавидеть! За Крым, за седого… И вот сейчас. — Даня посмотрел на него. — У тебя такие красивые глаза! — Как я могу тебя ненавидеть? — вздохнул Вова и улыбнулся. — Ты же сияешь. Ты сияющий принц всего этого ебучего мира. Ты что, забыл? — Что? Первый раз слышу. Какой принц? Ты о чём? — Ты! Ты сияющий принц всего этого мира! Давай мы не будем ненавидеть друг друга. Даже если будет повод — всё равно не будем. Весь этот ёбаный мир и так против нас, а если ещё и мы будем ненавидеть друг друга, то это же будет совсем пиздец. Давай будем двумя маленькими выдрами. — Кем? — улыбнулся Даня. — Выдрами. Я по телику видел. Они плавают в море на спинках и держат друг друга за лапки, чтобы их не разлучило течением. Вот так и мы будем двумя маленькими выдрочками. И будем держаться за лапки в этом ебучем океане жизни, чтобы нас не разнесло в разные стороны и мы не потерялись. — Ты такой милый! Так бы и задушил тебя в объятьях! Даня обхватил его шею руками и начал душить. Вова вырвался, ловко перевернул его и оседлал, усевшись на спину. — Я хочу вот тут, — он шлёпнул Даню по ягодице, — надпись. Татуху. На левой «Вова», а на правой — «Моравецкий». — Типа с тем смыслом, что ты задница? — хихикая, отозвался Даня. — С тем смыслом, что это моё! Я владелец! Все пидорасы, один я, блядь, король! У-ху! Сука! — Слышь, ты, король! — выворачиваясь из-под него, заговорил Даня. — А сколько времени сейчас? Где мой телефон? Вова с невозмутимым видом подал ему смартфон. — Сколько?! — взглянув на экран, ахнул Даня. — Восемь утра? В смысле — восемь утра?! Я же на шесть будильник ставил! Я же уже везде опоздал! — Внимательнее надо быть… — Вова укоризненно покачал головой. В замочной скважине входной двери недовольно заскрипел ключ. Даня невольно замер, заглядевшись на то, как по Вовиным щекам расползаются бледные пятна ужаса, как стекленеют от страха Вовины глаза. Не сговариваясь, они бросились одеваться. Вова метнулся к глазку. — Катька! — Ты же говорил, что она… — Сука! Вова открыл дверь и впустил девушку. — Дядь Женя поехал на работу утром. Он за рулём, непьющий. Ну и я с ним увязалась… — заговорила Катя, шумно раздеваясь в прихожей. — А они там все перепились и отпускать меня не хотели. А я подумала… Думаю — не-е-е… Это мне на автобусе щас, потом на электричке, потом с вокзала ещё… Не! А дядь Женя меня прям до дома довёз. Она прошла в комнату и замерла. Щеки её пылали с мороза. — Здрасьте, — процедила Катя, глядя на Даню сверху вниз — Здрасьте, — ответил Даня вроде бы абсолютно нейтрально. Вова напряжённо наблюдал за обоими. — …уходит уже… — будто со стороны услышал Вова свой голос и затянул Даню в коридор. Двери в коридор не было, и Вова закрывал Даню от Кати своим телом. Специально встал так, чтобы она не могла видеть, как Даня обувается. Сердце рвалось и металось! Не хотелось его отпускать, не хотелось расставаться, так хорошо было рядом с ним, так блаженно, так счастливо! Вдруг с каким-то радостным ужасом Вова ощутил, что не выпустит, не расстанется с ним без поцелуя. Катька, как назло, маячила совсем рядом. Даня обулся. Выпрямился. Посмотрел на Вову. Он был невыносим! Невыносимо стройный! Невыносимо высокий! Невыносимо свой, родной! И до одури, до истерики, до нервного срыва Вове захотелось заорать: «Я гей! Гей, гей, гей, гей! Я гей, и похуй на всё! Я гей, и делайте что хотите!» Это было такое сильное желание, что у Вовы даже свело челюсть. — Цветок у тебя завял, — не сводя с Дани глаз, обратился он к Кате. — Где? Какой?! — Катя метнулась к окну. Пока она была к ним спиной, Вова схватил Даню за грудки, рывком притянул к себе и смачно впился в губы. — Да всё вроде нормально! Вот этот, что ли? Вова, какой цветок-то?! Напугал меня! — Береги себя, мудоёб! — прошептал Вова, слизывая поцелуй с губ и выпуская Даню прочь. — До встречи, уёбанец! — Всё. До созвона! Тяжело дыша расцелованным губами, Вова глядел, как Даня с грохотом несётся вниз по ступенькам, и только когда тот пропал из виду, закрыл дверь.