Тюльпаны под снегом

— Твоё тело — это не ты. Ты — это твоя душа. А твоё тело — это ад. И ты останешься в аду навсегда! На сердце стало тяжело. Сердце стало расширяться, давить в груди. Больно было дышать. Сначала ему показалось, что это говорит Даня. Даня был рядом. Лежал прямо перед ним. Но тут же он с ужасом осознал, что это говорит не Даня. Даня вообще ничего не мог сказать, потому что оказался куклой. Иссиня-бледной фарфоровой куклой с паутиной тонких чёрных трещин. И так больно стало внутри! В груди, в сердце. Так горько! Так тоскливо! С неприятно резким, звонким хрустом фарфоровое лицо начало трескаться, и изнутри куклы повалило что-то густое и чёрное. Вова начал задыхаться, метаться… И вдруг проснулся. Вокруг было темно и душно. И Катя рядом. Он тяжело дышал, осознавая себя в реальности. Потом встал, прикрутил батарею, попил воды. Лёг. Дыхание начало успокаиваться. Пот остыл, стал из горячего холодным. Он устал и не заметил, как уснул, и этот сон был уже без сновидений. Проснулся от поцелуя. Ему в рот настойчиво лезли губами и языком. — Дань, я… — начал он, не открывая глаз. — Тань?! В смысле — Тань? — изумилась Катя. Сон пропал моментально. Сердце перекрутилось в груди и забилось как-то уже совсем по-другому. — Какая Тань? Проклятый идиот! Ведь всё же было другое! И губы, и язык. И даже вкус слюны был явно не тот! — Что за Таня?! Вова рванулся, повалил её на спину и придавил своим телом. — Нет! Нет, ты скажи. Умм… Он впился ей в рот поцелуем, не давая говорить. Левая рука сама скользнула вниз, и средний палец вошёл в горячее и влажное. — Нет, ты скаж… А-а-а… Ммм! — Да никакая не Таня! — проговорил он ей в щёку, все быстрее и быстрее двигая рукой. — Я только тебя люблю. «Мерзкий лжец!» Щеки её зарумянились. Она выгнулась. Закусила нижнюю губу. Вова ввёл второй палец. Он работал рукой сосредоточенно, позабыв обо всём, уткнувшись лбом в её щёку. Она сжала свою грудь. Тихо застонала. — Ты скоро? — прошептал он. Но она, кажется, и не услышала его. — А то у меня уже скоро рука отвалится. Она вскрикнула так, что оглушила его. И сжала его руку с такой силой, какой он совсем от неё не ожидал! Успокоилась. Затихла. Открыла глаза и посмотрела на него с любовью и обожанием. Вова невольно замер. Он не ожидал от неё такой реакции. Мыслей не было. Только ярко ощущались влажные пальцы. И простыня теперь ещё была мокрая. — А теперь ты мне сделаешь? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Поцелуешь… его? Минет… — И тут же пожалел об этих словах. Она обвила его шею руками, поцеловала в губы и спустилась вниз. Ему было неловко снимать перед ней трусы. «Но если ты живёшь с ней — тебе придётся и сексом с ней заниматься!» И новая волна отвращения к самому себе охватила его сердце. «Каждый день. День за днём. Пять лет подряд! А почему, собственно, пять?! Не год, не десять, не… Почему именно пять-то?! И вообще…» — Ах, зубы! Зубы! «Нет! Минет — это дело мужское!» Она делала это… Никак. Чувствовалось, что ей не особо нравилось. Что она никогда этим не занималась. Но, вероятно, в благодарность за хороший оргазм и в надежде улучшить с ним отношения, она всё же решилась на оральные ласки. Она делала это в точности как та молодая, но уже довольно потасканная придорожная проститутка, далёким летним днём за гаражами. Папаша был пьян, и вообще вся машина была забита пьяными ментами, а как он оказался в этой компании, Вова не помнил. Они ехали куда-то в гости, и шансон орал, и отец хоть и пьяным, но всегда метким глазом увидел проститутку на обочине. — Иди! Хоть мужика из тебя сделает! — усмехнулся батя, протягивая девушке деньги. Они залезли в кусты за гаражами, и у него так ничего и не встало. Вернувшись в машину, он соврал, что всё хорошо и ему понравилось. А потом тихо украдкой плакал, потому что ему всё было противно, и в первую очередь и больше всего он сам себе был противен. И сейчас вряд ли бы у него что-то получилось, просто утренний наплыв гормонов был так велик, что он кончил бы, даже засунув член в трещину в стене. Катя дёрнулась, отстранилась, зажала рот ладошкой и побежала в туалет. Оргазм был… Но он был просто как чих, ни о чём… Сознание тут с издёвкой подсунуло воспоминание о том, как это делал Даня и как это было с Даней. Каким нестерпимо сильным и долгим громом прокатывался оргазм по всему его телу… А тут просто какой-то чих. «Так! Стоп! Никаких мыслей о Дане! Не терзай душу». Было слышно, как Катя в туалете под шум воды отплёвывается и промывает рот. Резкий приступ отвращения к себе и к жизни вообще вонзился в сердце. Гадливо, двумя пальцами, он снял с подушки длинный блондинистый волос. Вообще, он начал замечать что Катя всё больше и больше заполняет его жизнь. С каждой минутой день за днём отвоёвывает у него жизненное пространство. Заполняет собой всю вселенную вокруг него. Катя была в бесконечном количестве вещей повсюду. Расчёски, какие-то заколки, тюбики, баночки-бутылочки, вещи-одёжки, яблочные огрызки, фантики, спутанные провода зарядок, тарелки и чашки, что-то неописуемое женское… — Кто такая Таня, м? Она взяла его за руку. Вова нахмурился. «Прикосновение как у матери. Липковато-влажноватое… Мне не нравится!» — Какая Таня? — Ты сказал «Таня»! — Я не говорил! Тебе послышалось! — Посмотри мне в глаза. «Что она, интересно, хочет там увидеть?» Вова посмотрел ей в глаза. Они были карие. Тёмные. И он не видел там ничего для себя. Они казались ему пустыми. Пройдя испытание, он встал и зашлёпал в туалет. Как-то особенно тщательно мылил и полоскал те два пальца, которыми ублажал её несколько минут назад. Потом пошёл на кухню. Заглянул в холодильник. Холодильник был пуст. — Я в магаз, жрать нечего. Тебе взять чего? — заглянул он в комнату. Катя уже с кем-то болтала по видеосвязи. — Да. Хорошо. Я список напишу. Кое-как на небе просыпался рассвет. Тёмно-синее небо над домами желтело, теплело. Солнце нехотя готовилось явить себя миру. Это были самые тёмные дни, самые длинные ночи — перед Новым годом. Несмотря на утро, в магазине было много народу. Взгляд невольно зацепился за нелепую розовую шапочку и странную куртку. «Что должно быть в голове у человека, чтобы вот такое вот на себя напялить?!» Девушка была похожа на колобка. Маленькая, с короткими ногами, без шеи, с пухлыми хомячьими щеками и в очках. «Катька… Катька у меня ещё ничего! Высокая, стройная, глазастая, блондинистая! Была бы у меня вот такая колобчиха, у меня б на неё и пальцы бы даже не встали! Так что мне ещё грех жаловаться». Выйдя с пакетами, он встал на углу магазина и замер. Домой возвращаться не хотелось. Было мучительно нечем заняться, а впереди были ещё целые выходные. Взял телефон. Набрал Даню. Даня не брал. Стало ещё грустнее. Оглядевшись и убедившись в безопасности, начал записывать Дане голосовое. — Давай пересечёмся где-нибудь, а? Хоть на пару часиков! Я хочу… Я б ещё раз у тебя отсосал. Мне понравилось. Блядь! Сука-а-а! Всё же я пидор. Нет! Серьёзно! Я ещё хочу. И вообще хочу… Блядь! Что-то мелкое рванулось к пакету, схватило плюшку и понеслось прочь. Вова бросился за вором. Коротышка метнулся через двор и влетел в Вовин подъезд. Вова подбежал, пикнул ключом на домофоне и вошёл в подъездную тьму. Прислушался к шагам, убегающим на самый верх. Ухмыльнулся. Глупый ребёнок верил, что последний пятый этаж расположен так высоко, что спасёт его от преследования. Впрочем… В его возрасте Вова и сам был такой же. — А ты знаешь, что за воровство руки отруба… Он не договорил. Он не понял, не успел понять, когда и куда весь этот мир успел пропасть. Исчезнуть. Испариться. Потерять над Вовой всю свою власть. И как тогда, летом на даче, исчезнувший мир нехотя проявлялся кусками из небытия. Тёмная, пустая и тихая лестничная площадка. Белое слепое окно. Какие-то цветы в пластиковых ведёрках из-под майонеза на подоконнике. Тонкая как прутик ручка, зажатая в его кулаке. Грязные, давно не стиранные штаны. Куртка, пришпиленная булавкой, потому что сломана молния. Маленький рот и пухлые губки алого цвета. Как барбариска на языке. Вот такого… Густые ресницы, за которые Катька не думая продала бы душу. И… Вот это сочетание: голубые глаза, белая кожа и чёрные волосы — с самого детства действовало на него ошеломляюще! Сердце задыхалось сладким стыдом, и он ничего не мог с этим поделать. Он и сейчас выпал из реальности и кое-как приходил в себя. Вова держал мальчонку за правую руку, а в левой были остатки украденной плюшки. С дрожащих губ сорвалась крошка. — Ты это… Ты подожди… Ты жрать, что ли, хочешь? Вова ошарашенно усмехнулся. Мотнул головой. Разжал пальцы, отпуская ручонку. — Ты… Ты серьёзно, потому что жрать охота? Вова заморгал и, усмехнувшись ещё раз, раскрыл перед мальчиком пакет. — Вот. На. Бери. Бери-бери! Я чё, тебе жратвы пожалею, что ли? На! Это вот… Йогурт. Сосиски. Да бери, не бойся! Вова протянул бутылочку питьевого йогурта. Разорвал упаковку сосисок. — Да жри спокойно. Не торопись. Опустился рядом на ступеньку, наблюдая, как ребёнок в спешке давится всем сразу. — Ты… Снизу хата, да? Шалман там постоянно. Музыка и крики всю ночь. Предки бухают, а о тебе забыли, да? Жесть. Понимаю. Но ты это… Ты, если жрать хочешь, ты подойди ко мне и скажи прямо. Так, мол, и так, помоги с хавкой. Я ж чё, я ж понимаю. Хавка — это святое. Я тебе куплю пожрать-то всегда. Это же не на бухло, не на наркоту. Чего-нибудь придумаем тебе полюбас. Ну или на крайняк из дома тебе бутеров вынесу. Понял? Ты подойди и попроси. А воровать вот так по беспределу не надо. Это хорошо, я попался, понимающий, а так бы либо отпиздили тебя, либо ментам бы сдали. Да-а-а… — вздохнул Вова. — А других родственников у тебя нет, нормальных? Может, тебе лучше к ним переехать? Я вообще не представляю, как ты в этом шалмане можешь жить. — Ба… ушка… — тихо ответил мальчик с набитым ртом. — Бабушка? Где? В деревне? — В деревне… — чуть кивнул мальчик. — Умерла летом… А так я у неё жил… — Печально, чё… — вздохнул Вова. — А других родственников нормальных нет? Мальчик отрицательно мотнул головой. Они замерли, сидя на ступеньках. Замолчали. Мальчик насытился. Притих. Вова поднялся. Отряхнул джинсы. Спустился на пару ступенек ниже. Осмотрел ребёнка. — Ладно, пойду я. Тебя как звать-то? — Даня… — тихо ответил мальчик. Сердце дало перебой! — Да ладно врать-то! — растерянно и глупо усмехнулся Вова. — Даня… — ещё тише повторил мальчик, совсем засмущавшись. — Ну Даня так Даня. А я Вован. — Он пожал ребёнку тоненькую грязноватую ладонь. — Давай, давай отбей пятюню! Оп! — Они хлопнули ладошку о ладошку, и мальчик в первый раз за всё время растерянно улыбнулся. — Красавчик! Ну всё, покедова. Ещё увидимся. Если чё надо будет, обращайся! — И, собрав остатки еды в пакет, Вова начал спускаться вниз. Когда он оказался в квартире, в ушах появился неприятный зудящий шум. Он ходил по комнате, и этот шум преследовал его, лез в уши, проникал в мозг, сверлил нервы. Он весь был переполнен этим мальчиком. Этим тихим, нежным, беззащитным созданием, а шум этот всё пытался вырвать его в реальность. — Вова… Вова! До него только сейчас дошло, что это был голос Кати. — Вова! «Живёт же совсем рядом… И мучится… Мучится ребёнок. И глаза такие печальные. Такие большие, такие голубые и такие печальные…» — Вов! Ты меня слышишь?! «И курточка эта… На булавку пришпилена. Совсем уже охуели! Не могут ребёнку нормальную одежду купить! Мои предки хоть и бухали и хоть и пиздили меня, но шмотки у меня всегда были хорошие, и жратва всегда была…» — Вова! Ты вообще слышишь, что я тебе говорю?! «Как вообще можно его мучить?! Он такой нежный, такой беззащитный, такой… Блядь! Чё ей надо?! Заебала!» — Чего? — Чего?! Вов! А где еда-то? Что с едой?! — С какой едой? — искренне не понял Вова. — Ну как же?! Я же тебя посылала за едой, а ты что? Ты что принёс?! Она протянула ему пакет. Они заглянули туда вместе. — Плюшку я у тебя заказывала к чаю — нет плюшки! Йогурт ещё просила — нет йогурта! Сосиски располовинены, разодраны! Где еда-то, Вов? Что ты принёс какие-то огрызки?! На тебя что, собаки какие-то напали по дороге?! Бомжи какие-то, или что?! Вова посмотрел на неё с еле скрываемым презрением. «Не поймёт она ничего! Ничего и никогда! Ни про мальчика, ни про Даню. Ничего не поймёт! И ничего я ей не скажу!» И он не сказал ей больше ни слова.