Тюльпаны под снегом

Раскрыв рот перед старым пожелтевшим зеркалом, Вова долго рассматривал пустую чёрно-кровавую лунку от выбитого зуба. Когда губы и челюсть заболели от напряжения, он закрыл рот, вздохнул и посмотрел в зеркало. В древнем бабкином зеркале отражалось молодое, похудевшее, небритое лицо. Впрочем, он не переживал о случившемся. Наоборот, на сердце было легко. Он так беспечно подошёл к самому краю и уже наклонился над бездной. Они голые лежали в кровати, а отец был всего лишь в дюжине шагов от них. А что, если бы он заглянул в окно? Ведь, как назло, у Даньки первый этаж! Как опасно! Как страшно! Но пронесло! В этот раз пронесло! Конечно, настанет момент, когда не пронесёт и придётся расплачиваться за всё. Но пока ещё можно жить. Ведь так и маньяков ловили. Менты просто терпеливо ждали, покуда выродок не совершит ошибку. И отец тоже умел ждать. Вова вздохнул. Плеснул ледяной водой на лицо. «Побриться, может? Как хорошо, что у меня было мало прыщей и они быстро прошли. А у одного пацана из класса вся рожа была в прыщах. Прыщей было так много, что у него даже гноились мочки ушей. И девки написали ему длинное письмо, в котором издевательски восхищались красотой его лица и особенно ушей. Как же его звали? Нет. Не вспомню». Вову в школе никто не трогал. Отец отвёл его в секцию бокса, и он легко и просто укладывал любого одним точным молниеносным ударом в челюсть. Насмотревшись в зеркале на своё худое лицо и решив, что щетина ещё денёк потерпит, Вова вернулся в комнату. На стене мило перемигивалась гирлянда. Катя, кажется, спала. Он долго смотрел на её голую спину и волосы… и… не испытывал ничего. Просто тупо хотелось спать. Завтра с утра нужно было опять на работу. Он стал укладываться в кровать. — Опять эти бляди шарманку свою завели! — зло проворчала Катя, не двигаясь и не меняя позы. У соседей снизу опять была гулянка. Вовсю гремели басы. Вова лёг на спину и притянул одеяло к подбородку. — Иди скажи им, пусть убавят свою музыку ебучую! — всё так же, отвернувшись к стене, проворчала Катя. — Может, по батарее постучать? — Я стучала, им по херу! — Может, ментов вызвать? — Ты боишься им слово сказать? Мы так и будем терпеть тут как терпилы, молча?! Вова чувствовал, как от басов вибрирует пол. — Я один, а их полная хата народу… — Ну можно же все вопросы решить по-хорошему… — Угу… Вова откинул одеяло. Спустил ноги. Песня закончилась. На мгновение стало тихо. Но тут же загремело с новой силой. Вова напялил штаны и пошёл в коридор. Открыл входную дверь. В подъезде было тихо и холодно. Он спустился на этаж ниже. Подошёл к нужной двери. Прислушался. К агрессивным басам добавился идиотский пьяный женский смех. «Пьяные они там все… Как с пьяными договариваться? Никак. Придётся пиздить. Сколько их там человек? Вот этой ещё мороки не хватало!» Вова почесал затылок и огляделся. На глаза попался электрощиток. Дверца была замотана на проволоку. Открутив проволоку, он щёлкнул нужный рубильник, разом обесточив беснующуюся квартиру. За дверью всё смолкло. Вова пожал плечами и закрыл щиток. Вдруг он спиной почувствовал чьё-то присутствие. Обернувшись, посмотрел наверх и на ступеньках, на границе света и тьмы, увидел… Вова невольно замер, чуть наклонив голову набок… Огромные васильковые глаза в обрамлении густых чёрных ресниц. Худое узкое личико, маленький ротик и пухлые алые губки. — Я кому сказала, сука-а-а бля-а-а-адь?! — загремел дурной истошный бабий вопль в обесточенной квартире. Дикий ор пьяной дуры спугнул видение, и оно бесшумно исчезло на верхних этажах. Вова тоже пришёл в себя. В сердце было странное чувство — тёплое и растерянное. И было что-то ещё, ещё одно особенное чувство, которое не давало запихнуть себя в убогие рамки земных слов… Он понял, что заворожился этим видением, потому что выпал из реальности. И реальность начала возвращаться, только когда видение исчезло; он вспомнил, что он в подъезде и что в подъезде прохладно, и осознал, зачем он вышел в подъезд и где его квартира. Это было забытое чувство. Он уже и не надеялся ощутить его снова. Последний раз оно обрушивалось на него летом, только в гораздо более бездонных, беспощадных и жгучих пропорциях. Но это было то самое чувство… То самое… Только оно могло сотворить это чудо — вырвать его из реальности. Вова вернулся домой. Улёгся, подтянул колени к животу и укутался в одеяло. «Вот бывают же на земле абсолютно идеально прекрасные лица!» — Ты слышишь меня, нет? Третий раз уже тебя спрашиваю — как сходил? Чё эти уёбки ответили? Вова молчал. Он так толком и не уснул до утра.

***

Даня устал возиться с дверью. Потом проклятая дверь всё же впустила его. Он долго бился плечами о стены, пытаясь снять куртку. Потом ещё дольше пытался приладить её на крючок, но куртка не хотела висеть на вешалке и скользнула на пол. Он никак на это не отреагировал, прислонился спиной к стене и отхлебнул из горлышка. Вдруг вспыхнувший свет безбожно резанул по глазам. Даня поморщился, как вампир при виде солнца. — Боже мой! — тихо ахнула мама, зажав рот ладошкой. — Что с тобой? — Он это сделал! — глядя прямо в пустоту перед собой и не слыша её, сказал Даня. — Второй раз уже сделал это со мной! Представляешь? — Он посмотрел на неё пьяными глазами и горько усмехнулся. — И второй раз подряд я повёлся! И второй раз подряд я сейчас подыхаю! — вдруг со злобой вскрикнул он. — Потому что мне больно! Потому что… Потому что я хочу убить его! Просто убить! И я ненавижу себя! И его тоже ненавижу! Ненавижу его! — Где ты был? Почему ты в таком ужасном виде? — Это неважно! — пьяно отмахнулся Даня. — Это не имеет никакого значения. Единственное, что имеет значение, — это то, что он опять с ней! Он опять убежал к этой тупорылой белобрысой блядской суке! — прокричал он, повышая голос на каждом слове. — Так! Не кричи! И, во-первых, не выражайся! А во-вторых, дай-ка сюда бутылку, тебе уже хватит! Она потянулась, чтобы забрать у него бутылку «Кизлярского» коньяка, но он отпихнул её руку плечом и сделал ещё глоток. Зашипел сквозь стиснутые зубы. Поморщился, утёр губы рукавом рубашки. — Он кинул меня, понимаешь?! В очередной раз кинул! А я, дурак, поверил! Поверил ему, что сейчас, в этот раз, всё будет хорошо, что он реально останется со мной! А он меня кинул! Опять убежал к ней! Он с ней сейчас, понимаешь?! С ней, а не со мной! — Даня махнул рукой куда-то в сторону. — Он утверждает, что ничего к ней не чувствует. Что между ними ничего нет! Что это просто… — Нет! — оборвал её Даня. — Не-а! Это всё слова! А факты… Факт в том, что сейчас он с ней! С ней, а не со мной! Вот и всё! А слова — это туфта! Это ни о чём! Он с ней сейчас, а я один! Один! Вот только это важно! Только это имеет значение! Даня двинулся напролом, и она еле успела отскочить, пропуская его. Зайдя на кухню, он уселся на табуретку и потёр лицо ладонями. Судорожно и влажно вздохнул. — Ну почему? Почему так больно в груди?! Так тяжко! Так… Так тяжело! Ну почему? Разве я много прошу? Почему он так поступает?! — В его влажных глазах задрожала злоба. — Почему эта тупая блядь ему дороже, чем я?! — Не кричи! Даня опять припал к бутылке. — Отдай! Тебе уже хватит! Утром спасибо скажешь! Она попыталась забрать бутылку. Он не отдавал. Его повело, и он с грохотом рухнул, ударившись головой о плиту. — Господи! Она начала его поднимать. Даня вдруг выгнулся, и весь выпитый коньяк вырвался из него наружу. — Боже! На! На́, в тазик! На! Следующая порция ушла уже в тазик. Он ещё долго мучился в водовороте пьяной тошноты, и всё это время мама была рядом с ним.