Тюльпаны под снегом

Катин голос причинял физические страдания. Он вползал под кожу, прогрызался сквозь мышцы, проникал в желудок, и от этого тошнило ещё сильнее. — Вов! А где деньги-то, Вов? Она разбудила его. Он лежал на спине, закрыв глаза, и дышал через рот, пытаясь хоть как-то стабилизировать себя в беспощадном водовороте тошноты. А она стояла над ним, выпучив глаза и держа в руках его джинсы. — Где зарплата, Вова? — Я… не… знаю… Я… не… помню… Вова врал. Вова всё помнил. — Не знаешь?! Не помнишь?! Ты всё проебал! Ты всё, всё, всё проебал! Вчера! По пьяни! — Не кричи… — поморщился он. — Я попрошу отца, он даст денег… — У отца ты попросишь?! Ты ему уже должен! Это было правдой. Вообще, деньги уходили неизвестно куда в пугающих количествах. До Кати, когда Вова тратил их только на себя, он не знал, куда их девать. У него был пакет в шкафу, куда он ссыпа́л деньги, и когда ему было нужно, он просто засовывал туда руку и сгребал на ощупь. Отец говорил, что ему лучше получать зарплату в конверте, наличными. Вова не спорил. Вове было пофиг. Но как только появилась Катя, появились и долги. — Где деньги, Вов? Куда ты умудрился их проебать, вспоминай! Было утро тридцать первого декабря. Вчера был последний рабочий день. Был корпоратив на работе. Была тринадцатая зарплата. А потом он пьяный ходил с мини-Даней и покупал ему одежду. — Тебя обворовали или что?! Вова встал. Направился на кухню, но Катя не отставала. — Куда ты пошёл после работы? Где ты шлялся?! Вспоминай! «Если сказать ей правду, она не поймёт. Я не хочу, чтобы она знала. Я не хочу, чтобы она знала ни о большом Дане, ни о маленьком. Это моё… Моё сокровенное! И если она узнает о них… Если она начнёт прикасаться к ним своими лапами с красными когтями… Тогда пиздец! Я этого точно не выдержу!» — Где ты был, вспоминай! Он пошёл в туалет, она за ним. — Да так… Выпили на работе. По дороге захотелось добавить. Зашёл в бар… — В какой бар?! — Господи! Пока он умывался, она стояла над душой. Он молчал. Она ждала. Не настаивала. Он прошёл на кухню, она за ним. — Ты обещал, что на Новый год подаришь мне браслет! — Я обещал?! — Вова выпучил глаза. — Я не обещал. Я просто сказал «может быть». Но я не обещал! В холодильнике не было ничего спиртного. Этот удар сокрушил его. — Где… Тут пиво было… Две бутылки… — Василина приходила, мы сидели и выпили… — Заебись! — Вове в руку попалась бутылка молока. — Так где деньги, Вов? Рот наполнился невыносимой мерзотной горечью. Молоко было прокисшее. Он швырнул бутылку в раковину. — Я не знаю… — сказал он тихо. И вдруг закричал, с каждым новым словом повышая голос: — Не знаю! Я не знаю! Я не знаю! Ясно?! Я ни хуя не знаю! Я ничего не понимаю! Я ничего не контролирую! Я не могу ни на что повлиять! У меня ничего не получается! Я ноль! Полное тупое дерьмо! Ясно?! Ты это хотела услышать?! Я ничтожество! Я не мужик! Тряпка! Неудачник! Слабак! Довольна?! Он пошёл в коридор и начал одеваться. — Бешеный! Ну просто бешеный! Ты куда?! — Вешаться, на хуй! — Это несмешно, дурак! Куда ты?! — В магаз за пивом! — процедил он и вырвался вон из квартиры. На улице было гадко. Тридцать первого декабря почему-то всегда бывает гадко. Небо было серое, слепое, как бельмо на глазу у старухи. Валил снег, похожий на перхоть. Некоторые горожане тащили ёлки, или детей на санках, или то и другое вместе. Разум метался. Всё металось в организме. И тело, и душа. Кишки колошматило. Не нужно было вчера переходить на виски. Нужно было и дальше пить водку. Да что уж теперь… Мысли метались, истерили. Хотелось бежать к Дане. Броситься ему в объятья. Но тут же хотелось бежать к отцу, кричать, хохотать, признаваться, «делать ёжика», спасаясь от камнепада ударов. А с другой стороны, не хотелось ни того и ни другого. Хотелось схватить мини-Даню и убежать с ним далеко-далеко, в такой город, где нет снега зимой. Убежать с ним, спрятаться, прижаться к нему и заплакать. Заплакать потому, что ни с большим Даней, ни с отцом у него ничего не выйдет, не получится, не случится! Вова знал это! Знал, знал, знал! Нервными пальцами Вова вскрыл пивную банку и начал мужественно вливать в себя пиво большими глотками. Ещё минута мучений, и… Жар пошёл по телу. Успокаивающий, исцеляющий жар. И всё замерло, и всё улеглось. Успокоилось. И в теле, и в мозгах. Замерев, он ощущал, как тело и дух приходят в порядок. Старая маленькая бабка чуть не упала, подходя к мусорным бакам. Около магазина «Фермерское мясо» на крыльце стояла продавщица. Высокая, пузатая, белобрысая. Закутавшись в красную шаль, она не спеша курила, думая о своём. Мужик с молдаванскими усами, в шапке-формовке и камуфляжной куртке открыл капот «Волги» и нахмурился. — Здорово, сосед, с наступающим! Вова хмуро покосился на помятую фигуру. — Ты Данилке вчера вещи купил, да? А то я смотрю… Думаю, глючит меня уже, что ли? Сынок-то весь в обновках! Ну спасибо. Да есть у него шмотки, ты не подумай, просто у родственников там, забрать надо. Съездить надо в деревню, забрать вещи, да руки всё не доходят… К хмурости в Вовином взгляде добавилось ещё и отвращение. — Ты это, братиш, раз такое дело… Выручи, а? Бля, уже неделю как Новый год отмечаем, пиздец трубы горят. Дай сколько есть, хоть пару рублей, а? Сам не зная почему, Вова полез в карман. Железной мелочи не было, и рука вытянула полтинник. — Ебать, братан, от души! Мятый полез обниматься, но Вова брезгливо отстранился. — Спасибо, спасибо за всё! Рассчитаемся! Я долги всегда отдаю! — Мятый попятился и быстрым шагом пошёл в сторону магазина. — Иди домой! — крикнула Катя в открытое окно. — Иди чё скажу! Вова повиновался. — Повезло тебе! — объявила Катя, впуская его в квартиру. — Василина заболела. Сашка её с работы вирус принёс. Они все заболели, с температурой лежат, поэтому всё отменяется. Хорошо, что мы деньги не внесли заранее. Так бы всё пропало. Ты слушаешь меня? — Ну… — Ну! Гну! Поэтому едем к твоим родакам. У твоих будем энгэ отмечать. Дядь Максим сказал, что маманя твоя такой стол забабахала — очумеешь! Один том-ям чего стоит! — К моим? А чё не к твоим? — Мои в деревне у родственников уже какой день отмечают. Свинью зарезали. Холодец в ведре варят. Боже! Такой лютый кринж! Такая рыгаловка! Не. Ну, если хочешь, езжай к ним. Будешь самогонку мутную пить, с жирными тёлками под Стаса Михайлова плясать и с дедом столетним в обнимку спать, потому что у них места мало, и ссать ходить на улицу. Езжай, если хочешь. Они рады будут. Езжай. Я не хочу. Вове тоже не хотелось. Времени было много. Торопиться было некуда. Они не спеша пошли до остановки. Дождались автобуса. В автобусе орал младенец в коляске. Мать его, молодая совсем девушка, уже так была вымотана, что особо не обращала на крик внимания. И младенец орал. Вова невольно уставился на него. «Когда младенец чем-то недоволен, он тут же даёт знать об этом громким криком. "Мне больно! Мне нехорошо! Мне неприятно!" А я терплю. Я молчу и терплю. Почему? Когда меня заставили молчать? Когда приучили терпеть?!» Вечер только начался, но отец был уже хороший. Мать была уставшая, больная, нервная. С утра всё готовила, мыла, убирала и сейчас устала и разболелась. А отцу было хорошо. Отец пил коньяк. «Всё как всегда. Всё как и всегда… Года идут, но ничего не меняется…» — Ну, зумеры, давайте проводим пока старый год! — заговорил отец, наливая Кате и Вове коньяку. — Да не спеши ты так, — заворчала мать. — До полуночи ещё столько времени! Напьёшься же, уснёшь, все куранты пропустишь. — Ну, провожаем пока старый год! Провожаем! Надо же проводить! Все стали чокаться и выпивать. Мать пила коньяк не морщась и даже не закусывая, маленькими глотками, словно холодный сок. Это всегда поражало Вову. — Чё вы сидите на пионерском расстоянии? Давай обними её. Поцелуй. Вот! — сказала мать, толкнув Вову в плечо. Вова зачем-то посмотрел на отца и подсел к Кате вплотную. — А то сидите как неродные. Поухаживай за ней давай. Ты же мужчина… Будущий… Давай учись, старайся. — Чё ты доебалась до него?! — вдруг взорвался отец. — Отъебись от него! Пусть сидит, как хочет! — Ой! Сделайте погромче! Быстрей, быстрей! Обожаю эту песню! А какое у неё платье! — подскочила на месте Катя. Отец нашёл пульт и прибавил громкости на телевизоре. Все молча ели, смотря на экран. «Ладно-ладно-ладно-ладно! Я могу справиться с тем, что я пидорас. Мне это не нравится, но… Но как бы в мире есть вещи и похуже… Опять же… Мне нравятся парни. Парни меня возбуждают… И если я хочу перестать быть педиком, мне придётся отказаться от парней. Не-е-е… Это слишком депрессивно… Ну да, я педик… Но каждый второй мужик — педик. Ну ладно, ладно… Каждый десятый. Пятнадцатый? Всё же пидоры в жизни встречаются не так уж и часто… Выходит, я редкостный урод, извращенец… Бля… Я хочу напиться! Я ничего не хочу решать. Я не хочу ничего преодолевать. Я не хочу ни на что навешивать никакие ярлыки. Я просто хочу быть с Даней. Я хочу… за ним ухаживать, ласкать его, веселить его, делать его счастливым. Потому что когда он счастлив, то счастлив и я. Это же не извращённая порнуха — это романтика. А разве есть что-то плохое в романтике? Ну да… Он парень, и я парень тоже… Но… Но он симпатичный парень, а ведь всем нравятся симпатичные парни! Блядь! А что, есть люди, которым не нравятся симпатичные парни? Идите на хуй тогда! Я не знаю… Я… Я не педик, честно. Я не хочу быть педиком. Я не люблю педиков! Я не считаю себя одним из них… Просто я… Я хочу… Я люблю его… Я просто хочу любить его… Только его! Ведь чувак, который бросает свою семью и не платит алименты, совершает гораздо больший грех, чем я! А я? Я, по сути, что реально плохого совершаю? Нет, ну серьезно… Может, я могу как-то просто тихо и спокойно дожить свою жизнь до конца? Может быть, вы мне просто позволите это? А? Люди!» — Вов. Вова! Ну вот он опять! Какой-то это у него ступор или что?! Я не понимаю! Вот такое с ним постоянно! Вова! Вова наконец услышал, что Катя зовёт его. — О чём ты опять задумался?! Вернись к нам! Алё! Мы тут! Обрати на нас своё внимание! Она захотела пригладить его волосы, но он инстинктивно дёрнул головой. — Он всегда был такой, — охотно начала пояснять мать. — Он в детстве вообще любил зачаровываться. Увидит что-нибудь необычное или красивое и стоит, стоит, замерев, открыв рот, смотрит во все глаза и не моргает — Ага! — хохотнул отец. — Приходилось подзатыльник давать, чтоб очнулся! «Проснись, зачарованное создание!» — Как-то, помню, летом на даче. В первый класс он только пошёл… Или может, даже и не ходил ещё в школу… Не вспомню сейчас. И вот… Все детки играют на полянке, а он один стоит в сторонке, берёзку приобнял. Личико приподнял, рот раскрыл… У него было такое ангельское, такое одухотворённое лицо! Золотые волосики густые, серые глазищи! Он стоял замерев, и я не сразу решилась потревожить его и спросить… И когда всё же спросила, что он делает, он ответил: «Я слушаю птичек, мама. Я слушаю, как птички поют». До сих пор помню этот момент. «Птички поют…» Такой маленький, а видно, уже понимал что-то… Что-то чувствовал. — Оу! Так ты, оказывается, романтик! — полезла к Вове подвыпившая Катя. — Не знаю… Не помню… Птички какие-то… — соврал Вова. Было скучно. Все молча ели и смотрели телевизор. В какой-то момент отец встал и вышел на лоджию. — А вот этот — гей! — радостно заговорила Катя, кивая на экран. — Да ладно тебе! — нахмурилась мать. — Такой приличный мужик! Симпатичный, стильный. Какой же он гей? — Гей, гей! Со своим фитнес-тренером живёт. Ребеночка им суррогатная мать родила. Я на него в «Инстаграме» подписана. — Господи! Ну и мерзость! Разрешают же им… Вова налил себе рюмку коньяка, выпил и встал. — А мне?! — возмутилась Катя. — А маме?! — Не-е-е. Он всегда всё молчком. Единоличник. Никогда не спросит ничего, не поинтересуется. Никаких ухаживаний от него не добьёшься! — прокомментировала мать. Не слушая, Вова вышел на лоджию. Отец молча курил, глядя в телефон. От его сигариллы струился приятный аромат. На подоконнике была белая жестяная коробочка, где была ещё пара штук. Вова взял одну. Понюхал. Вставил в губы. — Курить начал, пиздюк?! — беззлобно спросил отец, оторвавшись от телефона. — Ну кури, кури, я тоже в твоём возрасте примерно начал. Отец высек пламя из зажигалки и дал Вове прикурить. Вова невольно уставился на его сильные, могучие волосатые руки. В небе над двором с треском лопнул одинокий салют. — Пап, а почему ты так ненавидишь геев? — спросил Вова и задохнулся в приступе страха. — Кого? — не понял отец, стряхнул пепел в горшок с почти засохшим цветком. — Ну… Пидоров почему ненавидишь? Отец покосился на него. — А разве чтобы ненавидеть дерьмо, нужна причина? — Не, ну… В мире полно всякого дерьма. Сатанисты… Педофилы… Почему именно пидоры? Отец надолго задумался. — В твоём возрасте, даже чуть помладше, в десятом классе, я влюбился в одноклассницу. Да это и не любовь была, а какая-то одержимость. Психоз. Ходил всё за ней. Подарки покупал, шоколадки. Жить без неё не мог. Каждый день должен был видеть её, иначе с ума сходил. Бегал за ней, в общем. А она ноль внимания. Не нужен я ей был абсолютно. Не нуждалась она ни во мне, ни в моих ухаживаниях. А я, идиот, только ещё больше вокруг неё суетился… Тошно вспоминать. Такой придурок был. И вот узнаю я, что у неё есть парень. Старше меня. Студент. Ну как парень… Она к нему липла, а ему на неё плевать. Представляешь! Бегала за ним, как я за ней. Как кошка. Спала у него под дверью, прикинь. Лезла, в рот заглядывала. Он уже не знает, как от неё отвязаться, а она всё в ноги ему кидается. И я на всё это смотрю и… А потом выясняется, что студент-то этот — пидор. Вова поперхнулся дымом. — Дырявый! Прикинь. И о нём там весь курс его знал, что он педрила. Высокий такой. Полноватый немного. Глаза, как у тебя, серые. Как у хаски. И голос у него такой… Голос… пидорский такой! И… тогда перевернулось что-то во мне. Я прямо это чувствовал! Вот ещё с утра я был одним человеком, сам собой был, а вдруг стал другим. Совсем другим уже. Ну, думаю, бляди-пидоры! Ну, блядь! И я их подкараулил и давай его пиздить. Тюлень ёбаный, мешок. Пиздил его у неё на глазах. Она верещит, а я только ещё сильней его хуячу! И одежду рву, одежду с него срываю. А он модник такой был. Видно, предки с деньгами. Стильно одевался. Это мои предки нищебродами были, всегда мне всё самое дешёвое покупали. А он прям на стиле. И вот я его пизжу и рву одежду… И с того времени… Не знаю… Это сильнее меня. Когда вижу пидораса, прямо перещёлкивает меня. Ничего не могу с собой поделать. Просто туман кровавый в глазах. Руки сами вперёд рвутся. Вова стоял, ошарашенно замерев, не в силах пошелохнуться. — И девку эту потом встречал как-то. Такая уродина стала! Ебучая бегемотиха! Как я вообще мог в неё влюбиться?! Так что и бабы тоже бляди, честно тебе говоря. И бабы, и пидоры — всё это дерьмо. Просто бабское дерьмо воняет не так сильно, как пидорское. Ведь по жизни, сынку, ты выбираешь не между чёрным и белым… В жизни ты выбираешь дерьмо, которое меньше всего воняет. — Вова, Вова, Вова! — На лоджию залетела обезумевшая Катька. — Вова! Квартира горит, Вов! — В смысле… — нахмурился Вова. — Ну в прямом! Пожар! Горим! — Да как… Как?! Ты подожди! Как?! — Вова непроизвольно взялся за голову. — Позвонила соседка! Сказала, что горит наша квартира, двадцать восьмая! — Се… Сейчас?! Да как… Да как так-то?! — Да я-то откуда знаю?! Горит квартира! Ой, мамочки! Там же все документы! — Да не верещи ты! Пожарных вызвали?! — Да я не знаю! Да вот она опять звонит! Да! Алло! — Дак… Дак чё делать-то? — Вова в растерянности посмотрел на отца. — Снимать штаны и бегать! — чуть покачиваясь, спокойным голосом ответил отец. — Ехать надо. Хули делать. — Так наша горит или не наша? — кричала Катя в телефон. — Ну вот! Опять прервалось! Старая дура! Ничё нормально объяснить не может! — Так что там? — крикнул Вова из коридора, обуваясь. — Да непонятно! То ли наша горит, то ли соседская! Каракатица старая, объяснить ничё нормально не может! Ты уже собрался? Подожди! Я с тобой! «Нет! Не нужна ты мне. Сиди тут!» — Да ты-то там зачем? Даже если и наша квартира горит, покуда доедем, уже сгорит всё. Тем более ещё, может, и не наша. Сиди. Я съезжу проверю. — Ой. Уже Новый год скоро. Пока туда-сюда, всё пропустишь! — Да и хрен с ним! Ну а чё делать?! — Ммм… — протянула она жалостливо. — Вовик. Бедняжка. Как же… А я же… Точно один справишься? — Да точно, точно! Вызови мне такси. — Ой! Щас! Щас! Катя забегала по комнатам, вызывая такси. Вова заканчивал одеваться в прихожей. Подошёл отец. Молча осмотрел его осоловелыми глазами. — Пап, дай денег. Отец приподнял брови в пьяном изумлении. — Ты ж вот только что зарплату получил! — Ну так… — На Катьку потратил? — Да там… — Чего? — просиял отец пьяной улыбкой и, воровато оглядевшись, зашептал перегаром в лицо: — Кто-то ещё у тебя есть? Ещё одна девка? Любовница? Красавчик! Я всегда говорил, что мужик — это прежде всего самец! А самец должен оплодотворить как можно больше самок! Победить всех мужиков и выебать всех баб! Вот настоящий мужик! На! На, держи! Хоть из тебя нормальный пацан вышел! Отец полез в карман куртки на вешалке, достал пачку пятитысячных. «Как много у него денег!» — восторженно ахнула мысль. — Держи! — радостно сказал отец, всовывая ему в руки купюру. — Ты мой младшенький, мой любимый. Ты хоть меня не посрами. Ты хоть будь нормальным, достойным! Обещай мне! Ты же поклялся мне, помнишь? Не забыл? Что будешь достойным! Не пидорасом! М? Отец потряс его за плечо. — Не забыл. Помню. Обещаю… — ответил Вова, пряча взгляд. — Посмотри мне в глаза! — тряханул его отец. — Верю! Тебе верю! Ты последняя моя надежда. Мой сынок! — Приехало! Приехало такси! — засуетилась Катя. — Всё! Давай! Звони! Давай! Ой, как жалко! Как не вовремя! Она чмокнула его в губы, и Вова вывалился в подъезд. Усевшись в такси, он испытал облегчение. Физическое и психическое. Духовное. Он как будто прошёл некий экзамен, испытание, и сейчас мог выдохнуть и расслабиться. Родной двор оказался пустым и скучным. Не было ни суматохи, ни пожарища. Не крутились проблесковые маячки спецмашин. Всё было тихо, как и всегда. Когда он подходил к двери своей квартиры, его встретила соседка, темноволосая женщина в очках. — Владимир? Здравствуйте. Вы приехали… Вам мама моя звонила, да? Насчёт пожара? Вы уж извините… Она старая уже очень, всё перепутала. Не у вас горело. Горело у соседки. Да и не горело ничего. Она одинокая женщина, выпивает. Поставила курицу варить на плитку и забыла. А вода выкипела, курица пригорела и начала дымить. Пошло задымление. Ну и мама моя увидела, что из форточки дым валит, перепутала сослепу окна и позвонила вам. А это и не у вас совсем, это соседнее окно. Приезжали пожарные. Вывели её, всё выключили. А она надышалась немножко, угорела, её скорая забрала. И… И всё… И вот так получилось… Вы уж извините. Сейчас новогодняя ночь, а вас потревожили напрасно. Простите. — Да ничё страшного… — уставшим голосом тихо проговорил Вова. — Простите ещё раз, с Новыми годом! Вова зашёл в пустую квартиру. Не зажигая свет и не раздеваясь, сел на кровать. Телефон надрывался. Катя всё пыталась прорваться к нему. Он долго не мог решиться и взять трубку. С усилием сломав себя, он всё же поднёс телефон к уху. — Да тут пока ещё неясно… Задымление… Но квартира наша не горит… Вроде у соседей тут… Пока ещё не могу приехать. Но как только, так сразу… Тут пожарники. Ладно. Давай. Не могу говорить. До связи. Он скинул куртку. Растянулся на кровати. Закрыл лицо ладонями. Сердце изнывало и всё рвалось куда-то. — Господи, — прошептал Вова, — это моё новогоднее желание. Я хочу Даню. Пошли мне Даню! И Бог послал ему Даню.