Тюльпаны под снегом

А начиналось всё так прекрасно! Мама чувствовала себя хорошо и поехала отмечать Новый год к подруге. Вова, как и ожидалось, повёл себя как трусливый каблук и уехал со своей девкой праздновать к родителям. У Дани была слабая надежда на то, что Вова напьётся и признается во всём отцу, но… Он уже давно запретил себе полагаться на такую смешную и никчёмную вещь, как надежда. И вдруг появился он. Он! Мужчина мечты! Вдруг написал. Сам. Первый. Начал вежливо. Тактично. Издалека. Речь грамотная. Не придурок, не озабоченный и не извращенец. И самое главное — не урод! Да что там не урод — просто красавец! Даня даже глаза протёр от неожиданности. Брюнет в строгом костюме. Профессиональная фотосессия. Чёрные волосы. Короткая стильная прическа. Тут же посыпались нюдсы. Господи! Даня аж вспотел. Молодой накачанный мужик. Широкие плечи. Длинные крепкие руки. Кубики пресса. И член идеальный! Как под заказ! Нюдсы тоже были сделаны профессионально. Выставлен свет, ракурс. Божественно красивое, доведённое до идеала мужское тело. Это были не те дикпики на мутную камеру в вонючем туалете! Это было настоящее эротическое искусство! Такой подарок и прямо под Новый год! Ну как тут не поверить в чудеса?! «Это что — розыгрыш?» — до последнего не веря, написал Даня. «Не понял…» «Не верю, что это твои фотки. Запиши мне видео прямо сейчас!» Незнакомец повиновался. Кашемировый пиджак, рубашка, брюки. Дорогой массивный хронометр на крепкой руке. И вокруг — кожаный салон роскошного автомобиля. — Так мы встретимся, или ты сольёшься в последний момент, как большинство здешних мозгоёбов? И голос такой… Уверенный в себе, бархатный. Через каких-то двадцать минут перед Даней затормозил «Мерседес AMG GT63S» за восемнадцать миллионов. Серый. Тонированный. Стильный до истерики. Не успел Даня отойти от крутости салона, как Михаил уже заводил его в «Эрмитаж». — Бывал тут? — Нет… Очень круто! Дорого, наверное? Даня врал. И сам не понимал, зачем врал. Он был здесь. Сюда его приводил седой перед поездкой в Крым. Качок взял им по стейку. Даня попросил вина, и новый знакомый легко расщедрился на целую бутылку, но сам не выпил и глотка. Под стейк Михаил угощал его историей о каком-то гей-фестивале в Испании. Безумно интересная история, под которую Даня и сам не заметил, как приговорил всю бутылку. — Там, знаешь… Сама атмосфера… Сложно передать. Можно только прочувствовать. Там ты… расслабляешься… Раскрываешься… Как бы… размораживаешься, что ли. Оттаиваешь. Охуенное чувство свободы и комфорта. В Москве такое уже чувствуется. Там ты можешь быть самим собой. А в Испании так вообще! Бутылка была уже пуста, и кровь бодро разносила горячий кайф по всему телу. Даня пристально посмотрел мужчине в глаза. Они были чистые, голубые. Немного грустные. Они сидели и смотрели прямо друг на друга. Ещё немного, и Даня полез бы к нему прямо через столик. Когда со стейками было покончено и они вернулись в машину, Даня не выдержал, схватил мужчину за грудки и попытался притянуть к себе. — Иди сюда! — Нет. Стой. В руках красавца вдруг оказалась стеклянная трубочка с полым шариком на конце. Даня нахмурился. Он знал, что это… Но не верил. Не хотел верить. Быстрыми опытными движениями качок засыпал в шарик кристаллический порошок, начал подогревать его зажигалкой и жадно втягивать пары. Дане вдруг стало очень тяжело и мрачно. Он знал, что должен уйти прямо сейчас, но до последнего не мог расстаться с мечтой. — Будешь? — замогильным голосом, полным дыма, спросил качок, протягивая ему закопчённую трубочку. Даня не ответил. Мужчина завёл двигатель. Машина тронулась. Когда они стали на светофоре, Даня испытал мучительное желание открыть дверь и выскочить наружу. Хотя… Может быть… всё было не так уж и плохо? Даня то и дело косился на качка… Тот вроде вёл себя адекватно. «Я трус всё-таки. Трус и перестраховщик. Немного допинга… Немного наркотика… Ну… Может быть, это не смертельно…» Даня вдруг почувствовал нарастающую панику в сердце. Что-то случилось… Что-то происходило вокруг. Он понял это не сразу. Машина выехала на кольцо и делала уже пятый круг. Даня взглянул на мужчину. Того было не узнать. Глаза остекленели, пот струился по лицу. Он отфыркивался, встряхивал головой, и нервно, раз за разом, раз за разом проводил ладонью по волосам. Бац! Визг тормозов и невыносимый звук сминаемого железа. Даню тряхануло так, что в шее что-то больно хрустнуло. Он ошарашенно огляделся вокруг. Вся передняя часть дорогущего «Мерседеса» была уничтожена, смята и искорёжена. Ничего не соображая, Даня наблюдал, как его руки пытаются избавиться от надувшихся подушек безопасности. — Уф… Уф… Ауф… Аф! Даня замер. Качок тёр лицо ладонями и отфыркивался. — Ауф! Аф! Аф! Аы! Он уже не был похож на человека. Лицо его стало как маска. Глаза превратились в обезумевшие куски стекла. — Аф! Аф! Данины пальцы царапали дверь, и, когда она наконец открылась, холод новогодней ночи ворвался в салон. Машины. Фонари. Стекло и пластик на асфальте. Лужи какой-то вонючей автомобильной жидкости. И ещё — другая машина на боку… Баба какая-то верещит дурным голосом. Тут же образовалась пробка. Люди стали выходить из машин. Бочком-бочком Даня зашёл за остановившийся троллейбус, торопливо обогнул пару машин… Сознание было в ступоре. Тело действовало само. Само уводило его прочь от этого ужаса. Быстрым шагом он дошёл до остановки и не глядя сел в первый же автобус. Проехал несколько остановок. Вышел. Дрожащими руками вытер потное лицо. Его лихорадило. И шея болела. И ещё этот омерзительно невыносимый звук аварии. Когда одна машина влетела в другую. Когда билось стекло, мялось железо и разлетался пластик. И ещё этот противный, въедливый бабий вой. Бар «Рюмка» стоял на перепутье дорог и освещал предновогодний мир, как маяк. Даня поспешил зайти. Тело и душа требовали алкоголя. Нужно было снять боль в шее и хоть как-то отвлечься от ужаса в душе и сердце. Почему-то ему казалось, что это именно он виноват в случившемся. Что это он — грязный, тупой, извращённый, неудачливый… — А вы совершеннолетний? Паспорт ваш покажите, пожалуйста… — вдруг обратилась к нему девушка администратор. И как не вовремя! — Может, вам ещё фотку члена показать? — дерзко ответил Даня. Через пару минут пузатый охранник вытолкал его на улицу. — Пидорасы! Хуесосы! Даня плюнул на стену заведения, но этого ему было мало, и он ещё добавил пинка. Достал телефон. Зашёл в 2ГИС и стал писать в отзывах длинную возмущённую жалобу. Телефон моргнул и предательски заныл о низком заряде. — Да ёбаный, блядь, в рот! Но, похоже, город не хотел оставлять его трезвым сегодня и тут же услужливо предложил бар «Мегаполис». Это была целая сеть баров по всему городу. Дешёвых и весьма средних по качеству. Тут любила гудеть всякая гопота. В «Мегаполисе» было полно народу. Даня кое-как протиснулся к стойке. Здесь документы у него никто не спрашивал. Он заказал водки и пива и немного роллов, так как не мог совсем без закуски. Ужас и омерзение стали медленно, но верно затихать. Под воздействием алкоголя произошедшее начало терять свою силу и краски. Даня опять залез в телефон. На месте аварии, на кольце, успела образоваться серьёзная пробка. Местные телеграм-каналы уже вовсю рассказывали о происшествии. «Авария на площади Кирова. Пострадало три автомобиля. Движение затруднено. На месте работает экипаж ДПС и карета скорой помощи…» Конечно же, не обошлось без видео. Качок сидит в разбитой машине. Раз за разом проводит ладонью по волосам и неустанно пыхтит. «Ауф! Аф! Уф!» Весёлый и мерзкий голос за кадром: «Чувак, ты под чем?! Чувак, у тебя всё хорошо?! Ебать, чувак, ты как вообще? Ты аварию устроил, ты в курсе?! Тебе пизда, долбоёб! Ты под чем, вообще? Чё принимал?! Да ему пизда! Он в невменозе вообще!» Телефон не хотел работать. Батарея садилась. — Ёбаный в рот! — Даня прикрыл глаза ладонью. — А ведь так хорошо начиналось! — Угости сигареткой. Перед Даней стояла плотная невысокая девушка с пирсингом в ноздре. — Ебать, ты когда из тюрьмы откинулась? — фыркнул Даня в пивной бокал, допивая всё без остатка. — Чего? — Да не трогай ты меня! И вдруг всё кончилось. Всё сразу. И алкоголь, и деньги, и заряд на телефоне. Он отпрыгнул от девушки, как от чего-то заразного, мерзкого, и выскочил на улицу. Морозная ночь снова охватила его. Телефон дал ему последний шанс. Последний шанс в виде Вовы. — Забери меня. Забери меня прямо сейчас! Он был один. В малознакомом месте. Совсем без денег. И телефон почти сел. Отчаянно, до истерики, хотелось выпить ещё. — Ты где? — спросил Вовин голос. — Да просто приедь и забери меня! В чём проблема?! — Да ни в чём, господи, но ты скажи, где ты! Шмыгая носом и выпуская пар изо рта, Даня оглядел незнакомые дома. — Я… Я не знаю… Я… Забери меня… — Адрес скажи! Скажи адрес! — Ты приедешь или нет?! Блядь! Если нет, то так и скажи! — Где ты находишься?! Куда мне подъезжать? — Ты с ней сейчас, да? Ты не приедешь? Она тебе важнее! — Посмотри на ближайший дом и скажи мне адрес! — Это… Это дома… Тут какой-то фонд строительства области… Это… Я не знаю… Забери меня! Мне очень плохо сейчас, серьёзно! — Метро там есть рядом?! — Да ни хуя тут нет! У меня телефон садится! Приезжай! — Спроси у прохожих, что это за улица! — У меня рука замёрзла, Вов! — Я не могу тебя забрать, не зная, где ты! — Не можешь… Ты не можешь… — Адрес, блядь! — Это… Это… Академия ФСБ… — Академия ФСБ? — Торговый центр «Евразия»… — Знаю! Еду! Стой там! В такси ехали молча. Даже не смотрели друг на друга. В салоне было душно и жарко, и Даню развезло так, что по приезде он не мог вылезти наружу. Вова стал помогать ему, вытягивать. Даня упал на снег. Вова помог ему подняться. Такси умчалось прочь. — Не трогай… Не трогай меня! — вдруг рассвирепел Даня и вмазал Вове по лицу. Вова поскользнулся, упал, прижался к стене дома. — Это ты во всём виноват! Это твоя вина! — И Даня опять ударил его в ухо. Вова сжался. Обхватил голову руками. — Ты во всём виноват! Ты всегда во всём виноват! Ты! Только ты один! Тебе нужно было просто сказать «да»! Просто согласиться! Просто пойти со мной! Остаться со мной! А ты привел её! На хуй ты её привел?! Ты всё испортил! Ты всё разрушил! Ты доволен теперь? Всё твоя вина! И ничего бы этого не было, если бы ты тогда согласился! Даня всё пинал его, колотил и кричал, задыхаясь от злобы. Вова «сделал ёжика». Он сжался в комок и терпеливо ждал, когда Дане надоест его лупить. Вскоре Даня сорвал дыхание и выдохся. Он пошёл куда-то, остановился, вернулся. Его шатало, мутило. — Куда ты меня привёз?! Я хочу домой! Отвези меня домой! Вова разогнулся, встал и открыл подъездную дверь. Даня рванул её на себя, чтобы войти первым, и краем двери въехал Вове по носу. — Ай! Вспышка боли разорвалась в голове. Резвая струйка крови побежала из разбитого носа по губам и подбородку. Из квартиры мини-Дани на первом этаже музыка гремела так, что даже в подъезде уши закладывало. Они поднялись на второй. Кровь всё текла, и у Вовы не было ни платка, ни салфетки, чтобы её остановить. — Где она? Она тут? Я ей сейчас всё выскажу! — пьяно хорохорился Даня, разбрасывая по прихожей одежду. Вова молча прошёл в туалет. Посмотрел на себя в зеркало. — Господи! Да он же мне ноздрю порвал! — ахнул Вова, теребя пальцем разорванную левую ноздрю. Кровь забрызгала всю раковину, но, кажется, остановилась. Ноздря действительно была порвана у самого кончика носа, и её можно было двигать туда-сюда. — Об угол двери… Рассечение… Как нос-то ещё не сломал?! Зашивать придётся. Пиздец! Остановив кровотечение, Вова вышел в комнату. Даня молча смотрел прямо на него. Он был бледен, неестественно бледен, и вдруг дёрнулся, подался вперёд, и его вырвало прямо на пол. И тут же ещё раз, теперь уже на стену, на обои. На Катины обои. Это она их выбирала. И когда Даня добежал до туалета, то рыгать ему было уже нечем. Умывшись и прополоскав рот, он вернулся в комнату, рухнул на кровать и тут же затих. — Ёбаный в рот… — тихо простонал Вова, осматривая заблёванный пол и стену. Зазвонил телефон. Катя. Она как чувствовала что-то. — Перезвоню… — коротко ответил Вова и отключил телефон. Пошёл в туалет, взял таз и тряпку, вернулся в комнату, встал на колени и принялся собирать с пола рвоту. Сопя, ползал на карачках. Молчал. Даже не ворчал. Ему было не стрёмно это делать. Не впадлу. Данька был его другом. Друг обделался по пьяни. С кем не бывает. Вычистив пол, Вова принялся за обои. Вот это уже было плохо. Скорее всего, останутся следы. И, конечно же, Катька увидит. И, конечно же, начнёт приставать с расспросами. Отмыв стену, он долго умывался и сел в кровать совсем уже обессиленный. Даня спал на спине. На сердце было грустно. Грустно и сладко. Хотелось прижаться к нему, закрыть глаза и забыть обо всём. Ладонь сама легла на Данин висок и стала приглаживать его густые волосы. Наклонившись, Вова сунул разбитый нос ему за ухо и втянул запах волос. Нос, забитый кровью, засопел. — Ничё не чувствую… — прошептал Вова в тёмной тишине комнаты. — Как хорошо ты пах летом! Ты пах арбузом и дыней. Солнечным загаром пах и, лучше всего, сливочным мороженым. А сейчас… Сейчас… Вова умолк. Взял Данину руку, притянул к себе, прижал к губам. — Ничего не хочу. Устал. Заебался. Хочу просто прижаться к тебе лбом… Лицом прижаться, закрыть глаза и обо всём забыть… Навсегда! Вова вдруг замер. Потянул носом воздух. Выпустил Данину руку и потрогал его между ног. — Бля, Дань! Ну ты ещё и обоссался, что ли?! Вова встал, зажёг свет. — Ну ёбаный в рот, блядь, а! Ну пиздец! И Данины джинсы, и простыня — всё было пахучее, влажное. Вова стал раздевать его. Стаскивать штаны, простыню с кровати. — Заебали они все… — в полусонном пьяном бреду забубнил Даня. — Все уроды… Все конченые… Старпёры вонючие… Один попался… Крутой, красивый… Наркоман, блядь… В пизду, авария… Вова! Вова один лучше всех! Идеальный! Любимый! И у того блядский папа! И лярва это ебучая! Всё идеально, только трус и дурак! И я страдаю! Люблю и страдаю и забыть не могу! Вова! Блядь… Ну Вова… Скомкав обоссанную простыню, штаны и трусы, Вова унёс это всё в ванную. Простыня полетела в корзину для грязного белья. Штаны и трусы он замочил в тазу. — Нет. Нужно стирать. Стирать и вешать на батарею, чтоб до утра высохло. Как он завтра домой пойдёт? Вова вздохнул, насыпал в таз порошка и принялся жулькать Данину одежду. С кровоточащим рассёченным носом он стоял на коленях в ванной и стирал обоссаные Данины трусы, когда кремлёвские куранты пробили полночь и вся улица, весь город взорвались фейерверками. — С Новым годом меня. Хеппи нью еа, билядь! Выстирав всё, прополоскав и отжав хорошенько, он развесил одежду на батарее. — Двигайся! Разлёгся… Зассанец! — буркнул Вова, отпихивая Данино тело к стене. Лёг сам, закрыл глаза и уснул. Ему приснилось ночное небо. Сияли яркие колючие звезды. И Даня шёл босыми ногами по этим звёздам. Вовино сердце сжалось. Ему было больно смотреть на то, как острые серебряные лучи впиваются в Данины ноги. Или, может быть, Даня просто шёл по берегу моря и это сияли не звёзды, а вода в лунном свете, а настоящие звёзды были у него над головой? Вова уже ни в чём не был уверен… Он просыпался. Повёл руками, чтобы обнять Даню, но в постели он был один. Вова раскрыл глаза, приподнял голову. На кухне слышался шум. И Катька такой шум не издавала. Вова вскочил с кровати и влетел на кухню. Даня сидел за столом, грыз яблоко. У Катьки всегда имелся запас дорогих яблок, она любила что-нибудь пожевать перед телевизором. Закипал чайник. — Господи, что у тебя с лицом?! — ахнул Даня. За ночь из разорванной ноздри вытекла сукровица и засохла двумя длинными струйками через всё лицо. Вова стал тереть щёку пальцами, но кровь присохла и не поддавалась. — Да так. Вчера с одним пьяным подрался… — Господи! Зачем?! Почему?! — Ну… Мы поспорили, кто кого на дуэли застрелил. Он говорил, что Пушкин Лермонтова, а ведь всё было наоборот! Это Лермонтов Пушкина застрелил на дуэли. Ну мы и подрались. — Ой… Я ничё не понимаю… Мне хуёво… Между нами было вчера чего-нибудь? — Было. Я всю ночь сначала отмывал стены и пол от твоей рыготины, а потом стирал на руках твоё обоссаное шмотьё. — Ох… Вова сходил в комнату и снял с батареи Данины штаны и трусы. Они были сухие и горячие. Вернулся, бросил одежду Дане. — Спасибо. А я вообще ничего не помню, чё вчера было. Данин телефон, заряжающийся на подоконнике от Катькиной зарядки, вдруг ожил сообщением. Даня взял его, начал что-то писать в ответ. Вова не удержался и заглянул в экран через Данино плечо. Вову передёрнуло. Глаза опасно засверкали. — Ты совсем охуел? — прошипел Вова. — Что такое? — не отрываясь от переписки, спросил Даня. — Блядь! —взорвался Вова. — Ты можешь хотя бы при мне не переписываться со своими пидорами?! — А тебе-то чего? Вова стиснул зубы. — Ты чё такой охуевший?! — Я? — Даня приподнял брови. — Ты. Хули выёбываешься? — Хочу и выёбываюсь. — Да что ты?! — Да что ты! — Охуевшая рожа твоя! — А твоя рожа не охуевшая? Вова задышал. Заходил по кухне, не утерпел и выпалил вдруг: — Ну зачем ты так?! Я же люблю тебя! — Ну и дурак, — пожал плечами Даня. — И ты меня тоже, кстати. — С чего ты взял? Это всё фантазии твои… — Я люблю тебя. — Твои проблемы. — Люблю. Тебя. — Мне похуй. — Скажи. — Сказать что? — Что ты тоже любишь меня. — Нет. — Нет — не скажешь или нет — не любишь?! Ну! — Не нукай, не запряг! — Хули ты отвернул своё ебало?! — Отъебись! — Скажи! — Вова схватил его за руку. — Или я сделаю тебе больно! — У папаши своего научился? — со злостью спросил Даня, выдёргивая руку. — Скажи, блядь, что ты тоже любишь! — Не ори! Вова шумно задышал, сверкая глазами, выхватил телефон из Даниных рук, швырнул его о стену и закричал: — Ты мне всё вырвал внутри! Все кишки разорвал! Все мозги набекрень своротил! Всю… Всю мою жизнь! Вот… Вот этими своими глазами перевернул! И ты… Ты сейчас не можешь сказать мне одно слово?! Одно ёбаное слово! Не можешь без выебонов?! Ну и пидор же ты! Даня молча посмотрел на него. Встал. Поднял с пола разбитый телефон. Руки у него дрожали. Пальцы не слушались. Он вышел из кухни. Прошёл в прихожую. Стал одеваться. Но вдруг вернулся. — Тебя нет рядом! Понимаешь?! Хули, блядь, люблю — не люблю, когда тебя нет рядом! Когда ты, блядь, живешь отдельно своей, блядь, отдельной жизнью! Где-то там! Далеко! В другом месте! А я-то тут! Тут я, понимаешь?! Здесь! Один! Пью один, ем один и сплю один! Ты говоришь, что любишь меня, так я это знаю! А хули мне толку с твоей любви? А? Чё молчишь?! Раз в месяц перепихнуться в сауне украдкой, на бегу! Охуенно, блядь! Лучше не придумаешь! Спасибо тебе, Вова, за такое счастье! Чё? Чё ебало отвернул? Ты хочешь услышать, что я тоже тебя люблю?! Я люблю тебя. Люблю. Услышал? Полегчало? Люблю до сих пор. Потому что дебил! Был бы умный, так забыл бы тебя, выкинул из головы, жил спокойно в своё удовольствие и не мучился бы! А я люблю, помню, страдаю. Потому что дурак! А ты… Ты… Ты, если и вправду любишь, ты приди и останься со мной навсегда. Приди и никогда никуда не уходи больше. Если любишь, ты сделаешь это! Ну а нет — ну значит, не любишь. Или мало любишь. Или плохо любишь. Недостаточно. Ой, да иди на хуй, короче, слышишь? Всё. В пизду! Давай до свиданья! Он вернулся в прихожую и загремел ботинками. Вова опустился на стул. Обхватил голову руками. Прошептал: — Ты любишь меня… — Люблю! — крикнул Даня, тут же вернувшись в одном ботинке на правой ноге. — Но жить и трахаться я буду с другим. А ты будешь жить со своим ебучим папашей и со своей ёбаной Катей! Будешь существовать рядом с ним, сходить с ума и гнить заживо, пока не сдохнешь, а я буду счастливым! Я буду свободным, самодостаточным, счастливым и полноценным человеком! А ты пошёл на хуй! Ты слабак, трус и тряпка! Я люблю мужиков с характером и яйцами, а ты хуйня на палочке! Всё! Сайонара, педрила! — Ты любишь меня… — тупо повторил Вова. — Ты боишься! Боишься! Потому что ты трус! Ты жалкий, ничтожный трус! Как ты вообще собрался со мной жить, строить отношения, если ты всего боишься?! Если ты бесхребетный, бесхарактерный слабак?! — Да! — взорвался Вова. — Да, я боюсь! Я боюсь боли, боюсь травм, боюсь смерти! Ты не знаешь! Ты не видел! Ты… Ты… Тебе повезло, ты всю жизнь жил со своей мамой-ангелом, которая на тебя не то что руку не поднимала, а даже не повышала голос! А меня пиздили с детства! Хуярили смертным боем! Я в первый класс ходил, он меня толкнул со всей дури, и я о батарею ударился башкой! Вот четыре шва, вот, смотри, на макушке! Он пьяный на мне борцовские приёмы показывал и руку мне сломал! Одна кость — закрытый перелом, а вторая кость треснула! Он мне зубы выбивал! Он один раз так мне по печени уебал, что я сознание потерял! Я ссался от страха! Я… Я спать по ночам не мог, меня кошмары душили! Я кричал во сне, мать рассказывала! И да! Да! Я боюсь! Да! Я такой! Я трусливый, тупой, жалкий, слабохарактерный пидор! — Вова закрыл лицо ладонями и заплакал. Даня молча стоял в дверном проходе. В глазах его была жалость… и тоска… — Пиздец, Дань, это пиздец! Как бы ты меня ни обозвал, я… Я сам себя обзываю в десять раз хуже! Я конченый, я знаю! Но что ж теперь? Что же? Умирать мне теперь? Умирать? Скажи!.. — Он взял Даню за руку, притянул к себе и уткнулся плачущим лицом ему в живот. Даня стоял с опущенными руками. Не двигаясь. Но потом всё же положил ладони на Вовину голову и прижал его к себе.