Тюльпаны под снегом

Ему приснилось, что он стоял на крыше дома. На самом краю высокого здания. И вокруг него был город. Были небоскрёбы. Бесконечное количество уходящих в небо высоток. Всё этажи, этажи, этажи без конца. И они давили на него. Нависали. И была тьма, ночь, и свет исходил только из бесчисленного множества окон. Высотки стояли повсюду. Занимали всё пространство. И он не видел ни горизонта, ни неба, ни звёзд — ничего. Миллиарды квартир незнакомых людей. Бесконечно вверх, бесконечно вниз. Вдруг он понял, что это не дома, что это вода. Что он тонет в ночном море. И начал бултыхаться, и задыхаться, и дёргаться, пытаясь выплыть и глотнуть воздуха. Но он был слишком глубоко. И когда мучения стали невыносимы, он проснулся. Подскочил на кровати, задышал, завертел головой. Он был уверен, что Даня здесь, в квартире. И самое ужасное было в том, что и отец тоже пришёл. И отец тоже здесь. Прямо сейчас! Вова заметался в истерике, включил свет, вцепился в бутылку с водой. Квартира была пуста. Сердце опять обмануло. В изнеможении он упал на кровать, на мокрую от пота подушку. Закрыл глаза. Как ни странно, уснул он довольно быстро. И ему опять приснился сон. Он сидел в КФС, на скамье в углу, у самой стены, за самым крайним столиком. А Даня лежал, спал, сжавшись и положив голову Вове на колени. И, наклонившись, почти положив лоб на столешницу, Вова неотрывно разглядывал любимое лицо. Белые щёки и розовое ухо. Очертания губ, носа. И, конечно же, волосы. Прямые, густые. В их тёмной густоте иногда попадались одинокие седые волоски. Мучительно хотелось заняться с ним сексом, но вокруг ходили люди, и это было невозможно. Вова не знал, что делать, разрывался, мучился и от этого проснулся. За окном было уже светло. День был солнечный и тёплый. Чувствовалось, что скоро весна. Внутри всё плыло и плавилось. Сердце изнывало, дёргалось. Что-то томное, слезливое давило на рёбра. Хотелось упасть на колени и во всём признаться. Не было уже никаких сил на борьбу, двойную жизнь и страх разоблачения. Хотелось сдаться — и будь что будет. Был выходной. Впереди ещё целый бесконечный день, и нужно было занять себя хоть чем-то, иначе он и правда сойдёт с ума. Он не выдержал, схватил телефон. Шесть пропущенных от Кати. И ещё какие-то длинные текстовые послания в телеге. Он удалил всё, не читая. Нервным, резким, презрительным движением. Хотя вдруг ей нужна была помощь? Или, может быть, она нашла порядочного парня, не изврашенца, от которого уже забеременела и у них скоро свадьба? Но всё это было неважно. Даня! Только Даня был важен. О, это сладкое имя! Он повторил бы его тысячу раз! Всю жизнь повторял бы только его. Даня не брал трубку. — Возьми! Ну возьми же! Ответь! — Он скрёб пальцами холодное стекло. — Пожалуйста! — Привет. «О господи! Слава богу!» Его голос бы как свет в конце тоннеля. — Привет. Как дела? — Да нормально. А у тебя как? — Потихоньку. Выходной вот. — М… Настал решающий момент. Нужно было рискнуть. — Пойдём погуляем, — обмирая, предложил Вова. — Погуляем? Куда? — Ну… Куда хочешь. Пошли в сосновый бор. Погода отличная. — Погода просто чудесная. — Так и я о том же! Ну как? Идём? Пошли! — Я… Я хочу пойти… — Я хочу тебя увидеть. Я соскучился. А ты? Ты соскучился? Ты хочешь меня увидеть? Только честно. — Я… Я хочу… Но я… — Что? Что такое? Что не так? — Мы опять поругаемся. Опять будет скандал. Разборки эти. — Не будет! — вскрикнул Вова. — Никаких разборок. Никаких проблем. Обещаю! — Ну если так… — Всё будет отлично. Просто прогуляемся по лесу. Подышим свежим воздухом. — Ну хорошо. Если ты обещаешь… На часок я могу выбраться. — Ну всё! Жду! Когда Вова вышел из подъезда, его окликнули. Через весь двор к нему радостно бежала потёртая изношенная личность с первого этажа. Вова всё пытался привыкнуть к мысли, что это отец мини-Дани, но так и не смог. — Привет, братиш! Слушай, выручи, а? На опохмел! Пиздец хуёво! Вова залез в карман. Как назло, железа не было. Он протянул мятый полтинник. — Дай ещё! Ну дай. Ну у тебя же есть! «Простота хуже воровства!» — подумал Вова, немного опешив, и протянул ещё бумажку. — Спасибо! От души, братан! От души! Вова увернулся от объятий и быстрым шагом пошёл на остановку. В сосновом бору было нестерпимо хорошо. Солнце сияло в огромном голубом небе. Шумные дороги с сизыми выхлопными газами остались где-то позади. Было тепло, почти оттепель, и могло показаться, что весна пришла, но Вова знал, что это уловка коварной зимы. Будет ещё и снегопад, и мороз, и метель, а до настоящей весны ещё минимум месяц. Даня опоздал. Пришёл тихий, молчаливый. Без приветствий, как-то молча они просто пошли по дороге между сосен. Морозоустойчивый Даня не боялся холода и был без шапки. На нём было короткое чёрное пальто и белая толстовка с ярким принтом из «Евангелион». Вова всё смотрел на его тёмные волосы. На чёрно-синеватую щетину на верхней губе. Хотелось… Хотелось! Хотелось просто взять и… — Помнишь как охуенно было летом? — улыбнулся своим воспоминаниям Вова, разглядывая верхушки сосен. В Данином сердце встрепенулась злоба. Ему захотелось ужалить Вову. Сделать ему больно в ответ. — Летом я ножницами себе вены хотел порезать… — вдруг признался он. «Вот так вот! Знай! И живи теперь с этим!» — Когда? Зачем? — Когда ты ночью прибежал и сказал, что нам лучше больше не встречаться. Ударил тогда ещё меня… Мы на берегу стояли. В воде. — А на следующий день ты уехал. Вы уехали с мамой в город… — тихо проговорил Вова. — А ещё я тогда признался тебе в любви, а ты сделал вид, что в шоке, и наехал на меня. И я тогда охуел. Реально трухнул. Даня усмехнулся. Желание сделать больно Вове пропало так же стремительно, как и появилось. — И всё же было хорошо летом… — улыбаясь, проговорил Вова. Они подошли к забору из жердей, за которым начинался конный клуб. Копыта при ударе о талый снег издавали странный глухой звук. Какое-то время они смотрели на лошадей. Даня молчал. Даня решил, что раз уж эта встреча была Вовиной идеей, то пусть он и темы для разговора находит. И Вова нашёл, не удержался. — Ну а твоя пидораска, чё, как там? — спросил Вова, смотря вдаль. — Не называй его так! — Я буду называть его как хочу. — Да что ты?! Ну а твоя тогда пидораска крашеная как поживает? — Хуй её знает… Да чё ей будет? Жрёт целыми днями конфеты и яблоки и сериалы по планшету смотрит. Даня нахмурился и посмотрел на него как-то странно. — Она тебя совсем не привлекает? Не возбуждает? Хоть чуть-чуть? — Кто? Катька? — Вова усмехнулся, сплюнул. Залез на ограду, перегнулся и повис на жерди. Кроссовки, спортивки, куртка, толстовка с капюшоном, всё на нём было чёрного цвета, только кроссовки белые. — Вообще не возбуждает. Член вялый, как у старика. А она же пристаёт, жалуется. Ну я думаю, пальцы-то у меня всегда твёрдые. Начал её пальцами это самое. Дак ей так понравилось! Она так кончает. Я уж, честно говоря, заебался. Рука уже болит её дрюкать. Вон… — Он поднёс к носу средний и указательный. — Пальцы постоянно пиздой пахнут. На, занюхни. Ты, поди, и не нюхал бабы то? — И он сунул эти пальцы Дане под нос. «Блядь! Говорю прям как мой отец! Один в один! Даже интонация его, голос его! Боже!» — Блядь! — вдруг воскликнул Вова. — Я же тебя люблю, ты же мой единственный! Я же сейчас должен тебя ласкать, целовать, обнимать, а вместо этого мы тратим время и нервы на обсуждение какой-то, блядь, Кати, какого-то на хуй никому не нужного левого пидора. Зачем это всё? Что мы творим, а?! Что же с нами стало? Зачем мы самим себя мучим, оскорбляем? — И она не знает? — помолчав, спросил Даня, глядя на солому на снегу. — Про тебя. До сих пор не догадалась? И отец не узнал ещё? И что ты думаешь делать? Вечно так будешь сидеть и молчать, притворяться? — Честно говоря, я в душе не ебу, как разруливать эту проблему. И я прошу тебя, ты-то хоть не говни. Не оставляй меня один на один с этой хернёй! — тихим голосом отозвался Вова. Оба замолчали. Прямо к ним шла какая-то семья, наверное, чтобы тоже посмотреть на лошадей. Они, не сговариваясь, отошли от забора и пошли в лес. — Ну а у тебя как? Всё хорошо? — грызя нижнюю губу, спросил Вова. — Всё просто отлично! — автоматически ответил Даня. — Бля, — усмехнулся Вова. — Может, и мне, что ли, пидораса себе найти? — Найди, — тихо ответил Даня. — Да они мерзкие все. На дух их не переношу. Противные, манерные. Фу, бля! — Найди себе бабу. — Даня не выдержал и улыбнулся. — Да и баб тоже терпеть не могу… Тошнит. Да и зачем мне бабу искать, у меня вон Катька. Они остановились, слушая перестук дятла. Вокруг застыли корабельные сосны и белые сугробы. Тишина была поразительная. Вова прижал ладони к коре, впитывая живую теплоту дерева. Даня сделал то же самое. Прижался ладонями, а потом и лицом. Вова взял его за руку. Даня не отдёрнул руку, но сделал вид, что не заметил. Его тонкие нервные пальцы были холодны, но тут же оттаяли от тепла Вовиной руки. Вова притянул его к себе. Зашептал прямо в губы: — Я устал от одиночества. Заебался. Я трахаться хочу! У меня крышу сносит! Я хочу тебя, и я устал… И похуй! Будь что будет! Он поймал ртом Данины губы и принялся сосать. Задышал, застонал. В первые мгновения Даня поплыл, но потом стал вертеть головой и отворачиваться. Вова схватил, стиснул его и пытался поцеловать насильно. — Нет, Вов… Нет, Вов… Нет… — шептал Даня, и вдруг вскрикнул: — Нет! Вов! Я сказал — нет! — И Даня оттолкнул его от себя. Тяжело дыша, Вова вытер раскрасневшиеся губы тыльной стороной ладони. — Блядь! Не надо! Ну что ты творишь?! — Я хочу тебя! Мы что, уже не можем это сделать, как в старые добрые времена?! — Не можем! — Да с хуя ли не можем-то? — Да потому что я… Я лжец, я предатель! Он верит мне! Он хороший! А я ему изменяю! — Ты?! Ему?! — Да! — Единственный человек, которому ты можешь изменить, это я! — Вова кинулся и опять сжал его в своих объятиях. Зашептал исступлённо: — Я без тебя жить не могу! Не могу и не буду жить без тебя! — Хватит! — Даня грубо пихнул его в грудь. — Ты обещал, что всё будет ровно, и я тебе поверил. А ты наврал! Что ты устроил?! Всё! Иди ты на хуй, короче! У меня, блядь, такое настроение сегодня утром было хорошее! Такое классное настроение… А сейчас… Блядь, из-за тебя… Сейчас… Прям как будто заболел! Прям чувствую, депрессия какая-то внутри… Ну тебя на хуй! Не звони мне больше. Не звони и не приходи. Всё. В пизду! Давай до свиданья! Раз не можешь по-человечески, то и нехуй! — Даня попятился назад. — Подожди… — попросил Вова, приходя в себя. Даня бросился бежать. — Подожди! — крикнул Вова вдогонку. Но Даня был уже далеко.

***

— Ванечка! Здравствуй, солнышко! Как ты? Как у тебя дела? Весь день у него было тупое, тоскливое состояние. Тяжёлое, изматывающее чувство одиночества. Но к вечеру пришла усталость, и тоска выродилась в чувство умиления, желание ласки, любви. Хотелось просто молча прижаться к любимому человеку, закрыть глаза и раствориться. — Здравствуйте. Неожиданный звонок Даниной мамы растрогал его. — У меня день рождения завтра. Может быть, ты смог бы вечером прийти? Мы давно уже не виделись. — Завтра? Блин. Завтра мне неудобно… — Да на пару часиков. Просто посидим, чай с тортиком попьём. Приходи. — Хорошо. Я выкрою время. Я постараюсь. Он не мог отказать ей. Об этом нечего было даже и думать. Перед вечерними сумерками ровно половину неба затянуло холодными серо-голубыми облаками. И где-то далеко в дымке возвышалась высокая труба, которая тоже дымила серо-голубым, и казалось, что это именно она и надымила на полнеба. Когда он подходил к Даниному дому, мимо него проследовала длинная вереница детей с лыжами, в разноцветных комбинезонах и весёлых шапочках. — Ванечка! Мой самый любимый польский графинчик! Здравствуй, солнышко! Мама обняла его, расцеловала. Он засмущался. Покраснел. Протянул большой букет роз. — Какая красота! Спасибо! Но ты… Но это же дорого! Не надо было… Так уж… Ой, спасибо! Она унесла цветы, расставлять по вазам. Он разделся. Скинул ботинки. Прошёл в зал. Дани не было. Он чувствовал это. Он посмотрел на маму. Замер. Она похудела. Осунулась. Стала тоньше и бледнее. — Что, так плохо выгляжу? — просто и нежно спросила она с лёгкой улыбкой. — Что врачи говорят? — тихо спросил он. — Что говорят? — вздохнула она. — Да чего они только не говорят. Не будем сегодня о врачах. У меня и так целыми днями одни врачи да больницы на уме. Давай хоть сегодня без них. Вова понимающе кивнул. Она прошла на тёмную кухню. Тут же с грохотом на пол упала кастрюля. — Вот же гадство! Как не вовремя! Лампочка перегорела, да ещё и лопнула. Не знаю, как выкрутить! — Где у вас инструменты? — тут же спросил Вова. — В нише. Коробка из-под обуви. Розовая такая. Вова взял плоскогубцы, примостил табуретку. Выкрутил разбитую лампочку. Вкрутил новую. — Да будет свет! Ура! — улыбнулась мама. — Ты проходи в зал. Садись. Я тебе сейчас положу всего. Ждать никого не будем. Да и не будет никого. Она положила ему картошку, запечённую с фаршем. — Тебе как? Сок? Или ты?.. — Да я бы… — Он покосился на бутылку коньяка. — А вы? — Ой, мне нельзя. Я на таблетках! Я с тобой сочку. — А где Даня? — спросил он и покраснел. — Много будет народу? — Да какой много? Ты да я да мы с тобой. Данька сейчас уже скоро должен прийти. Ну и ещё Паша обещался. — Паша… Это его… новый… — Ага. Фотограф. Ну что? Вздрогнули? — За вас! Он проглотил стопку коньяка. Она пригубила сок. Вова принялся за картошку с мясом. — Вкусно! В груди потеплело от коньяка. В квартире было чисто, тепло и уютно. Здесь он мог быть самим собой. Не нужно было скрываться и врать. — Смотри, какую фотокарточку нашла. Прибиралась сегодня и увидела случайно. Она за шкаф упала. Вот! Смотри, какой он был. Это первый класс, что ли?.. Не подписано почему-то… Вова вытер руки и с любопытством принял из маминых рук фото. Даня сидел ссутулившись, с недовольно надутыми губами и невыспавшимся лицом. То ли он просто хотел спать, то ли его разбудили и сфотографировали. — Знаешь… Вот смотрю на эту фотографию, и вспомнилось. Он в школу ещё не ходил… Летом прошёл дождь, и на асфальт вылезли червяки. И он подбирал их и относил обратно в клумбу. Остренькие, хрупкие коленочки такие, шортики, тоненькие пальчики. Как сейчас помню! Я спросила зачем. А он ответил, что ведь у червячков нет глазок и они не видят, куда ползут, выползли на асфальт и здесь они погибнут и нужно отнести их обратно на землю, домой. Вот он их и таскал обратно в клумбу. На всю жизнь запомнилось. Вова молча улыбался. Было так хорошо и покойно, что говорить не хотелось. — Я всегда говорила: маленькие детки — маленькие бедки… До того как в школу пойти, мы с ним всё теплое время на даче жили. Наверное, с апреля и по ноябрь аж. До белых мух. Я так снег называла — белые мухи. И ему говорила: «На даче будем жить с тобой покуда белые мухи не полетят». А он всё спрашивал: — «Что за белые мухи, мама? Когда белые мухи полетят?» Золотое время было. Мы всегда ходили в дальний магазин через сосновый лес. Я покупала продукты, мы садились на лавочку в лесу, и я его кормила. На природе у него был всегда очень хороший аппетит. И когда мы возвращались, он всегда собирал букетик цветов. Голубенькие и беленькие. И по дороге мы заходили в один дом, и он дарил этот букетик девочке Оленьке. Каждый раз приносил ей букетик. А потом вдруг перестал. А я ему каждый раз покупала маленькую такую шоколадку, которую он съедал после еды. А тут замечаю, он её не ест, а в карман прячет. А потом смотрю — дарит эту шоколадку мальчику. Лёня, был такой мальчик. С большими карими глазами и густой такой, пышной чёлкой тёмных волос. Милаш такой! И вот Данька ему таскал эти шоколадки. Так в нашей жизни появился Лёня. А Оленьку мы забыли и букетики ей больше не собирали. От мамы исходило такое солнечное душевное тепло, что Вова хотел насладиться каждым мгновением, насытиться до отвала, прогреться до самых тёмных и одиноких закоулков души, прежде чем опять утонуть в холодных и мутных водах своей обычной жизни. — Много у него было парней вообще? — спросил Вова и покраснел. — Да нет. Да и с чего им взяться-то, многим? Ну… Вот один мне запомнился, с которым он долго встречался. Наверное, больше года. Как раз вот перед тобой было. Шурик его звали. Рыжий такой, ушастый. Прикольный мальчишка. — И вы знали про них и… — Знала. И сказала, что они могут встречаться спокойно и дома у нас, и вообще, я не против. И они сидели у нас дома, в компьютер играли, сериалы смотрели. — Она посмотрела на него и улыбнулась. — У тебя так глазки блестят, когда ты меня слушаешь! Вова засмущался, но всё же нашёл в себе силы спросить: — А потом он куда делся? Шурик… — А потом он куда делся… А! А потом их семья в Сочи переехала. У него папа дантист, и они тут всё продали, там квартиру купили и в Сочи переехали. Она замолчала. Вова сидел молча, глубоко задумавшись. — Ну а ты как? Как у тебя дела? Как работа? Как личная жизнь? — Вся моя личная жизнь заключена в вашем сыне. Вы видите его здесь сейчас рядом со мной? Вот я и тоже не вижу… — откровенно ответил Вова. Мама собралась было что-то ответить, но в замке входной двери заскрежетал ключ. Даня пришёл домой. По шороху снимаемой одежды Вова сразу понял, что Даня не в духе. — О! А этот чё тут делает? — нахмурился Даня, войдя в зал и увидев Вову. — Что значит «этот»?! Ванечка мой друг. Сегодня мой день рождения, я его пригласила. Имею я право приглашать на свой день рождения кого хочу или нет? Даня ничего не ответил. Его телефон ожил, он вышел на кухню, чтобы ответить. Вова с мамой сидели молча. — Но ты же обещал, что придёшь! — послышался недовольный Данин голос. — Не придёт он. Опять наврал. Опять ругаются, — тихо сказала мама. — Это его новый? Фотограф? Миша? — так же шёпотом спросил Вова. Мама кивнула. Поправила: — Паша. — Но ты же сказал, что отменишь съёмки. Но я же жду! Ты же обещал! Так не делается! Да при чём тут это?! Ты обещал прийти и не пришёл! Да ладно! Всё ясно. Давай. Хорошей тебе работы! — с издёвкой проговорил Даня и со злостью загремел посудой. — Не пара он ему. Не хочу каркать, но я не верю, что у них что то получится, — заявила мама. — Почему? — с интересом подлез Вова. Поднеся к лицу вилку с салатом, мама пожала плечами. — У него на первом месте карьера. — А это плохо? — Ну… Как сказать. Для его карьеры это, конечно, хорошо. Ну а для Даньки… Сам видишь. Обещался прийти и не пришёл. Вова начал грызть нижнюю губу, что-то усиленно соображая. — А со мной? У нас с ним получится? — выпалил он и опять покраснел. — Вам ещё надо повзрослеть. Сейчас вы как два молоденьких глупых козлика. Обижаетесь друг на друга, брыкаетесь копытцами, пытаетесь поддеть рожками и не понимаете, что делить вам нечего и нужно просто быть вместе. Вы молодые, глупые. Мозгов мало, гормонов много. — Она посмотрела на него и тонкой рукой пригладила Вовины волосы. — Тебе нужно ещё определиться. Нужно сделать выбор. Нужно решить, какой жизнью ты хочешь жить и с кем ты хочешь жить. Нужно решить вопрос с Катей, с отцом. И за тебя это никто не сделает. — А ему что нужно сделать? — А ему нужно стать мудрее, терпимее… Он у меня тоже дурной, вспыльчивый. Разбаловала я его. Ну… Видишь. Безотцовщина… Наругавшись по телефону, Даня вернулся в комнату. Сел за стол. Молча навалил себе в тарелку еды и так же без слов принялся есть. Вова сидел неподвижно, рассматривал свои ногти. В кармане завибрировал телефон. Не дозвонившись, Катя решила написать смс: «Где ты? Что делаешь? Когда придёшь?» И сразу же вдогонку: «Купи туалетную бумагу. Туалетка вся кончилась». Вова откашлялся. Встал. — Потеряли меня уже. Пойду я, наверно… Мама обняла его, расцеловала. Принялась благодарить. Он вышёл в прихожую. Начал обуваться. Стараясь не смотреть в зал на Даню, он подумал: «Подойдёт ко мне или нет? Если подойдёт, то всё у нас будет хорошо. А если нет — то нет». И Даня встал, подошёл. Подпёр стену плечом. Мама ушла в другую комнату, чтобы не мешать. Вову подмывало сказать: «Вот так увидел тебя, просто увидел, а на душе уже полегче… Светлее как-то на душе…» Но он так и не решился открыть рот. — Спасибо, что пришёл… — вдруг заговорил Даня. — Да ладно, чё уж… — Нет. Никто не пришёл. Никому ничё не надо. Только ты один пришёл. Спасибо. И Даня обнял его. Похлопал по спине. — Давай. Созвонимся. Удачи тебе. Звони, если что. Когда хочешь и по любому поводу. Я всегда на телефоне, — сказал Вова. Даня кивнул. Открыл входную дверь и выпустил Вову. Проводил его взглядом, дождался, покуда он выйдет на улицу, и только тогда закрыл дверь. Заскользив на льду, Вова вздохнул полной грудью, посмотрел на закат и вдруг ощутил, что небо стало весенним. Он не смог бы объяснить, что именно изменилось в облаках, это просто чувствовалось: небо теперь весеннее.