Тюльпаны под снегом

Настроение вдруг резко испортилось. Ещё с утра всё у Вовы было на подъёме, всё пылало, горело, неслось, и вдруг — депрессия и паника. На работе, сразу после обеда. Резкие крики и ругань. Мужики собрались возле станка и начали ругаться. Вова понял, что не выдерживает. Не может справиться с потоком нахлынувших эмоций. Бросив всё, он пошёл в дальний угол цеха. Сжал кулаки. Не отвечал на оклики. Нервным движением утёр холодную испарину со лба. Увидел дверь в туалет. Забежал. Заперся. Была одна только мысль: если вызывать скорую, то какие у него жалобы? Сердце? Сердце не болело. Голова вроде не кружилась. В теле всё было нормально, стандартно… Так что же тогда? Психика? Он умылся ледяной водой и надолго уставился в зеркало. Поначалу зрачки показались ему огромными, и это напугало его. Но вскоре он сообразил, что это просто из-за дурацкой подслеповатой лампочки, а зрачки в норме. — Ну кто там, блядь, засел?! — выругался Алексеич, рванув дверную ручку. — Дрочит там кто-то, что ли?! Вова вышел. — А! Вофчик! Чё с тобой? Бледный ты какой-то. — Да траванулся… Катька суп испекла… Щас вот всё назад лезет. — Пизда кривая пахорукая! — засмеялся Алексеич, заходя в туалет. — Бей бабу смолоду — будет баба золотом. «И зачем я соврал? — со страданием потирая лицо ладонью, подумал Вова. — Зачем я тут, среди них? Для чего? Говорят, что все люди появляются в нашей жизни не просто так. Они должны нам что-то показать. Научить нас. Но чему они могут меня научить? Почему я до сих пор с ними? Какой урок я ещё не выучил?» Он вышел на улицу. Было пасмурно, сыро и тепло. О жестяной подоконник бились капли талого снега. Вокруг было белым-бело. За ночь опять нападало по колено. Зима никак не могла убраться восвояси. Но это уже должен был быть последний снегопад. Вова достал телефон. Посмотрел на время. В принципе, можно было собираться и ехать к предкам. Они уже вовсю готовят праздник. Вовино совершеннолетие. Грызя нижнюю губу и опустив глаза, Вова задумался. Семнадцатилетие он отметил с размахом. Праздновали на даче у Серёги. Обезьянничали так, что всю дачу разгромили, хорошо, хоть не сожгли. Видео, как пьянючий Костян головой пробивает гипсокартонную стену, даже попало в сеть, разошлось по всяким пабликам типа «Пропащее поколение». А когда Макся залез на стол, спустил штаны и начал себя гладить, Вова хохотал так, что ему даже поплохело. Ещё год назад было весело и беззаботно. А уже летом он встретил Разноглазку. И отец подсунул Катьку. И он пошёл на работу. Старые друзья звонили ему. Звали. Но он не мог. Или не хотел. Весь мир теперь сжался до размеров Дани. Всё остальное было неинтересно. Да и работа эта постоянно. Его звали всё реже и реже. А потом и вовсе перестали звонить. Все друзья растерялись. Кто-то переехал. Кто-то снаркоманился… И сейчас, как и на Новый год, он ехал домой к родителям отмечать своё совершеннолетие. Там его уже ждали. И Папа, и Катя, и мать. Если бы всё зависело от него, он вообще бы ничего не справлял. — А ты похудел! — ахнула мать, с жалостливым видом разглядывая его лицо. — И тёмные круги под глазами какие-то… Она встретила его в прихожей. В зале была музыка. Виднелся край накрытого стола. Слышался довольный хмельной голос отца и сочный смех Кати. Сердце дёрнулось. Вова взглянул на мать. «Сказать ей? Сказать ей прямо сейчас? Мам, я такой же, как брат, только отцу не говори. Вот хотя бы даже так. Ведь она мать. Она самое близкое и родное существо на свете! Кому ещё открывать душу, если не ей?» — Я… Я… хочу сказать. Хочу признаться тебе… Всё помертвело внутри него. Всё остановилось. Замерло. Он и сам от себя такого не ожидал! Неужели решился?! Хотя бы ей! Неужели сейчас! Прямо сейчас! Неужели?! Она внимательно смотрела ему в глаза. Ждала. И отец не видит и не слышит. Сейчас! Прямо сейчас! Ну же! В честь дня совершеннолетия! Давай! — Всё нормально. Всё нормально у меня, мам. Сердце заныло и обрушилось. Ни на что он не способен! И никогда и ничего у него не получится! Он не мог обнять мать и не мог сказать правду. Не мог прикоснуться к ней. Это было неестественно для него. Незнакомо. Непривычно. Он никогда этого не делал. Не сделал он этого и сейчас. И такое странное и необычное проявление чувств со стороны матери вызвало в нём только неловкость и желание всё прекратить, уйти и всё забыть. — Дядь Максим, какой вы смелый! — весело ахнула Катя и захохотала. Они сидели рядом за столом, и отец, приобнимая её за талию, нашёптывал на ушко что-то шаловливое. Вова вдруг почувствовал, что и мать тоже молча наблюдает за ними. «Хм! В принципе, это вариант! Ты, папа, не наказывай, прости меня и закрой глаза на мою гомосятину, а я не буду замечать твои шашни с Катей. Не-е-е… Хуй там плавал. Папика этим не проймёшь. Отец всегда открыто говорил матери — "я к шлюхе". Он утверждал, что мужчина запрограммирован природой оплодотворить всех женщин, это в его генах, это нормально. Да и не флирт это… Так… ерунда по пьяни. Папик, конечно же, мудак, но не до такой же степени!» — Ба! Вот и именинничек! Явился не запылился! — отец встал, покачнулся от выпитого и пошёл прямо на него. Как обычно, при рукопожатии больно ударил ладонью по руке. И этот взгляд, пробивающий насквозь, и эта тяжеленная ручища, как чугунная шпала… «Он убьёт меня! Убьёт! Убьёт! Я не выдержу! Я не смогу!» — Чё глазки забегали? Чё нервничаешь? Чё случилось? Скажи мне, батяня всё разрулит, всем пизды даст! Кстати! Ты ж мне деньги должен! Не забыл? — Да… Вот тыща, — нервически усмехнулся Вова, протягивая деньги. — Не тысяча, а тысяча пятьсот! А-а-а-а! Обманываешь меня! Не стыдно родного папку обманывать? Ай-ай-ай! Ну сынуля! Вова растерялся. — Ну ладно, ладно! Чё уж мы, родные люди, будем считать эти копейки блядские? Да ещё в такой день! Проходи! Проходи, присаживайся! Смотри, какая красавица тебя ждёт! «Ох, папаша, если бы ты только знал, как я тебя обманываю! Ох, если б ты только это знал!» — Ну! Чё молчишь? — нахмурился отец, держа его за плечо. — Ч… чё… — растерялся Вова. — Чё, чё! Дрочичё! Красивая, говорю, невеста-то?! Катя и вправду преобразилась. Красное облегающее платье, салонная укладка, профессиональный макияж, разноцветные ногти. Туфли на высоком каблуке. — Нравится? — спросила она и крутанулась вокруг своей оси, показывая себя. — Очень! — улыбнулся Вова. — Ну ещё бы не очень! Вова поцеловал её и сел рядом. Вова врал. Вот такая Катя ему не нравилась. Накрашенная Катя. Женственная Катя в краске, узком платье, и с причёской, и в туфлях. Ей, на его вкус, больше шло вообще без краски и в обычном спортивном костюме. Столько усилий, а результат даже не нулевой, а отрицательный. Но… С другой стороны, всё же старалась. Для него… Вот только… Вова плеснул себе стопку коньяка и уже поднёс её ко рту, но Катя остановила его. — А мне?! Совсем за мной не ухаживаешь! Дядь Максим, скажи ему! Чего он такой не заботливый ни фига? Вова налил Кате и опять попытался проглотить стопку, но она вновь задержала его руку. — Тост говори! Чего всё молчком-то? Вова облизал сухие губы. Задумался. Оглядел присутствующих. Отец пил уже второй день. Он был мягкий, румяный, довольный. Катька, вся модная и красивая, как конфетка… Актриса и воображуля. И мать. Мать тоже хорошо выглядела. Была на удивление не уставшей и не больной. Хорошее, приличное семейное торжество. Всё культурно, приятно. Богатый стол. Дорогой алкоголь. Деликатесы. Так почему у него такое ощущение, что он смертельно болен? Что он скоро умрёт. Что его скоро убьют. Почему тоска сосёт сердце? «Вы хотите тост? Вы правда хотите? Я люблю парня. Я с ним спал. Мы любовники. Я гей. Делайте теперь со мной что хотите!» — Спасибо вам за такой стол… За такой праздник! Всё очень хорошо… Очень вкусно, красиво. Катя нарядная, красавица, в таком платье шикарном! Мама… Вообще спасибо! Что бы я без вас делал? Он больше не мог выносить этой чуши, которая выходила из его рта, и по-быстрому проглотил коньяк. Впился зубами в податливую форель. Мать наложила ему полную тарелку всякой всячины, и он молча принялся за еду. — Помню, когда ты родился, я пришёл в роддом и подарил твоей матери семь роз. — Алкоголь всегда делал отца очень словоохотливым. — С тем смыслом, чтобы она родила мне семь сыновей. Пьяный был в дымину! «Вчера по адресу Московская улица дом пять при распитии спиртных напитков гражданин М., будучи в состоянии алкогольного опьянения на почве личной неприязни, нанёс гражданину В. множественные колото-резаные раны… Из-за чего В. скончался от кровопотери ещё до приезда кареты скорой помощи. Как-то так, да? Порежешь меня ножиком, папа? Порежешь. Ты порежешь! А ты, мамуля, даже и не пикнешь. Как не пикнула, когда он брата в землю запинывал. Душно тут у вас! Тяжко!» — Ну а что насчёт армии ты надумал? Совершеннолетний ты наш! Вова, вгрызаясь в большую креветку, пожал плечами. — А зачем ему армия? — удивлённо моргнула Катя. — Ну, не знаю. Как решит, так и будет. Оно и так хорошо, и эдак. Пойдёт так пойдёт. А не захочет… У меня есть знакомые. Можно сделать военник, не вопрос. — Ни в какую армию ему не надо! — заявила Катя, по-хозяйски пригладив Вове волосы. — Ему детей надо делать. Работать надо. Копить на свадьбу, на свадебное путешествие. Да? Вова неопределённо повёл плечами. У отца зазвонил телефон. Он встал и вышел в соседнюю комнату. Тут мать начала рассказывать долгую, наполненную мучительно скучными подробностями историю, как у её подруги сын пошёл в армию, прыгнул с парашютом и сломал спину. И сейчас его ждёт долгий период реабилитации, и всё равно неизвестно, будет ли он ходить. А мальчик очень хороший, приличный, начитанный, помощник и вообще молодец. — Даня! — раздался громкий голос отца из спальни. — Даня, ёбти! У Вовы всё помертвело в груди. Сердце дало мучительный перебой. На лбу выступила мерзкая испарина. — Данила полупокер! Дожил, блядь, до седых яиц. Принеси, подай, иди на хуй, не мешай. Так это вторая его жена, а первая в Турции. Ну замуж там вышла за местного урюка! Кинула его долбобеса, бля, ну а хули с ним ещё делать?! Хе-хе! Вова выдохнул. Вроде пронесло. Встал. Подошёл к окну. Устало провёл ладонью по лицу. — Рубашку на последнюю пуговку застёгивает, колхозавр, бля! — всё хохотал отец. «Сегодня мой день рождения, и я хочу подарок! Настоящий подарок! Даня! Если ты не позвонишь — я повешусь!» И сам испугался своих мыслей. Не реагируя на какой-то вопрос матери, прошёл мимо, заперся в туалете и принялся полоскать лицо ледяной водой. В дверь постучали. По тяжести звука он догадался, что это отец. Открыл. Вова стоял лицом к лицу с родителем. Холодная вода капала с волос, с лица, с дрожащих пальцев. Капала и капала. Как кровь. — Телефон твой надрывается. Его мобильник был в здоровенной руке отца. Экран радостно сиял крупными буквами «Даня!» И два пропущенных. — А, помню этого Даню… — пьяно нахмурившись, проговорил отец, не выпуская телефон из рук. Вова стоял, покорно опустив руки. — Нормальный пацанчик, я его хорошо помню. С разноцветными глазами, такой… необычный. А чё ты его к нам не пригласил? А-а-а! Понимаю! Ты тут сейчас культурно с семьёй, а потом по-нормальному с пацанами и шлюхами в сауну, да? Я тоже всегда так делал. Красавчик! Телефон опять запиликал Даня. Даня! — Я отвечу? — услышал Вова свой голос, нерешительно протягивая руку за телефоном. — Да, конечно, — отец с любовью и гордостью потрепал его за плечо. — Именинничек! Мужик! Мой сынуля! «Он любит меня, и всё хорошо вокруг, и он доволен. Но стоит ему только узнать обо мне — какая кровавая баня тут начнётся! Нет! Он не любит меня. Он любит свою фантазию обо мне. Он любит того Вову, которого сам и выдумал. А меня, настоящего меня, он забьёт до смерти, как только узнает правду!» Телефон всё надрывался. Даня хотел прорваться к нему. У Вовы свело пальцы, которыми он сжимал телефон. Глубоко в горле стал нарастать странный спазм. — Макс! По работе звонят! Максим! — позвала мать, и отец ушёл отвечать на звонок. Даня перестал звонить. Вова зашёл в ванную, заперся, включил воду. Нажал на соединение с Даней. — Привет. Звонил? — Привет. Чё трубку не берёшь? — С Катькой ебался… — вдруг выдал он, сам не понимая зачем. — У-у… Понятно. Ну… с днём рожденья тебя. Женатик-натуральчик. — Мы ж не общаемся больше… Ты сказал. — А мы и не общаемся… Они замолчали. Ждали чего-то друг от друга. Не завершали звонка. — Я приеду… — вдруг сказал Вова, ощущая приятную, пьянящую, сумасшедшую мелкую дрожь во всём теле. — Зачем? — Я приеду. К тебе. — Вов… Зачем? Вов? — Я приеду к тебе. Даня задышал в трубку. — Зачем, Вов? — повторил он жалобно. — Ты один сейчас? — Да! Н… нет. Ну нет, Вов! — Я хочу увидеть тебя. Хочу, чтобы ты поздравил меня лично. — Вов, это плохая идея! Вова! — Адрес говори. Или ты дома? — Н… нет. Я у него… Я пожалею об этом, блядь! — Говори адрес, заебал скулить. — Вов… Что… Что ты будешь делать? Что ты хочешь? — Да просто увидеть тебя. Просто на пару минут увидеть тебя, и всё. — Точно всё? Ведь пиздишь же? — Блядь! Я бы уже к тебе подъезжал! — Ну просто, да? Быстро, да? Просто зайдёшь и… и… Блядь! Это плохая идея. — Адрес! — Блядь! Ладно! Но только на пару минут. Только в честь твоей днюхи, ишак безухий! «Адрес! Адрес!» Обещай, что на пару минут и всё. — Обещаю, — оскалился Вова. Он не помнил, как вышел из дома. Не соображал, как сел в такси. Как одевался, не помнил. И отпрашивался ли? Сказал ли хоть слово матери, Катьке? Даня звал его, и этому зову он не мог противиться!

***

Даня уже ждал его в открытой двери. В белой маечке и в шортиках из обрезанных старых джинсов. Вова был в чёрном коротком пуховике с капюшоном, в белой толстовке, чёрных спортивках и белых кроссовках. Они замерли, смотря друг на друга. Вова решительно прошёл вперёд, схватил Данино лицо в ладони и впился в губы жадным нетерпеливым поцелуем. Даня кое-как прикрыл за ним дверь. Из коридора их вынесло в кухню, и они упёрлись в стол. Одним ловким движением Вова приспустил спортивки с трусами и прижал Даню к себе. На то, чтобы снять пуховик, терпения уже не оставалось. — Нет, Вова! Нет! — начал вырываться Даня, ощутив, как Вовин член упирается ему пах. И он бы вырвался, но Вова знал, какие чувствительные у него соски и, засунув руку под маечку, сжал его гладкую белую левую грудь с красивым розовым соском. Даня застонал. Ноги у него подкосились. Руки предали его и сами помогли Вове стянуть майку. Только за джинсовые шорты произошла небольшая борьба, но и они вскоре улетели и опрокинули с полки золотистого слоника, привезённого Пашей из Таиланда. — Вова! — шёпотом взмолился Даня, уже всем телом прижимаясь к нему. — Да, блядь, похуй! — выдохнул Вова и рывком разорвал Данины трусы. — Блядь! Опять ты… — попытался взбрыкнуть Даня, но как только Вова сжал его член в своём кулаке, Даня застонал и сдался. По-хозяйски беспардонно развернув Даню спиной к себе, Вова тут же ввёл палец в его выбритый гладкий зад. Даня сладко и жалобно захныкал и выгнулся. Дрожа от нетерпения, Вова плюнул на свои пальцы, но тут же увидел бутылку подсолнечного масла и, не раздумывая, плеснул себе в пригоршню. Даня упёрся руками в столешницу. Разбрызгивая масло, Вова спешно смазал его задний проход и остатками — свой зудящий горячий член и начал входить с секундными паузами, раз за разом всё глубже и глубже. Правой рукой он сжимал гладкую Данину грудь и щипал соски, а левой, скользкой от масла, принялся дрочить ему член. Даня громко застонал. — Заткнись, на хуй! — прошипел Вова, оставил его грудь в покое и ладонью зажал ему рот. Даня задыхался; дёрнув головой, он сбросил Вовину ладонь с лица. Вова вошёл до упора. Замер. Перевёл дыхание и начал двигаться. Даня обычно сразу начинал стонать, охотно и сладко. А Вова всегда был молчалив, он только дышал громче и чаще, увлечённо сопел, иногда шипел матерки сквозь стиснутые зубы. Он обхватил Даню со спины всего, как спрут. Тяжело сопел в такт толчкам, один за другим оставляя засосы на его шее и плече. Мял и сжимал его грудь и крепким шершавым кулаком мастурбировал ему. Даня в изнеможении поплыл. Он уже ничего не соображал и не контролировал. Он то стискивал руками столешницу, то впивался тонкими пальцами в Вовин зад, то заламывал руки и стискивал волосы у Вовы на затылке. Вдруг он затрепетал, задёргался и издал такой вскрик, что его точно услышали соседи, и Вова почувствовал, как на его кулак брызнула горячая струйка. Совсем ослабнув, Даня повалился на стол. Вова вцепился в его бока, ускорился, сквозь стиснутые зубы издал хрипловатый стонущий рык и стал кончать. Схватил Даню за волосы, грубо прижал его голову к столешнице. Дане было неудобно, он дёрнул головой и высвободился. Выпрямился. Вова обхватил его руками, прижал к себе и, запыхавшись, жадно задышал ему в шею. Они стояли, прижавшись друг к другу, и тяжело дышали вразнобой. Как два преступника, совершившие нечто непростительное. Придя немного в себя и восстановив дыхание, Вова отлип от Дани и рухнул на ближайшую табуретку. Он так и был в пуховике. Натягивать спортивки с трусами было лень. Как-то не до этого было. Даня был покрасневший, запыхавшийся, весь в испарине, со спутанными волосами. Обернувшись, он посмотрел на Вову. — Дай воды… — услышал Вова свой голос. — А без этого никак не можешь?! —спросил Даня, поднимая с пола свои порванные трусы и швыряя ими в Вову. — Это, блядь, его подарок! — Так тем более! — выпучив глаза, Вова разорвал остатки. Закрыл глаза, не удержался и улыбнулся от счастья и удовольствия. — Бля-а-а! С такими оргазмами и наркоты не надо. — Оботрись, педрилкин! — усмехнулся Даня и бросил Вове в лицо упаковку салфеток. Вова засмеялся благодушно и стал ловить упаковку, но она не хотела даваться ему в руки и всё норовила сигануть на пол под стул. Наконец поймав её, Вова вытер Данину сперму со своего кулака. На них обрушился приступ веселья и беззаботности. Они смеялись, брызгались водой, хватали друг друга за руки, боролись, вытворяли какие-то непонятные глупости. Так же они вели себя и летом. Когда только познакомились. Просто беззаботно веселились и дурачились. И было только сияющее солнце, бездонное небо и… Данин телефон зазвонил. Похоже, он долго надрывался и до этого, но услышали они его только сейчас. И вмиг всё ушло. Выветрилось. Улетучилось. Реальность вернулась. И они замолчали. Успокоились. Стали серьёзными. Молчаливыми. Далёкими. — Да! — Даня поднёс телефон к уху. — Домофон? Не знаю… Всё должно быть с ним нормально… — В глазах Даниных была растерянность и даже паника, хотя губы всё еще пытались улыбаться. — Ты пришёл? Т-ты уже пришёл? Давно? Не отвечает домофон? Да блин! На Вовино лицо легла тень. Он ещё раз протёр руки и член от подсолнечного масла, встал и натянул спортивки. — Я посмотрю, посмотрю. Хорошо. Может, трубка криво висит. Сейчас! — Даня кинулся к Вове. — Уходи! — громко зашептал Даня. — Уходи сейчас же! Он уже у подъезда! Не может войти! Домофон не срабатывает! — Пусть заходит, — по-хозяйски спокойно и деловито заявил Вова. — Хочу посмотреть на него. — Ч… чего? — Хочу ёбнуть ему разок. — Что?! Нет! — Ну разочек! Пожалуйста! — И правым кулаком Вова хлёстко двинул в левую ладонь. — Ты совсем опиздоумел?! Уходи немедленно! — засуетился Даня. — Мне мало! Хочу ещё! Не так, не на бегу, а на всю ночь, чтоб досыта… Чтоб… — Ты совсем охуел?! Нет! Уходи! И этого-то не нужно было делать! Нет! Вов! Ты сказал, что просто придёшь… Просто… На секунду, и всё! А мы… Мы тут уже натворили делов! Вова бросился на него и так стиснул в своих объятиях, что кости затрещали. Зашептал исступлённо: — Я хочу, хочу, хочу, хочу! Хочу! Тебя! Я хочу, и похуй на всё! Похуй на всех! Хочу и всё! И Даня, как назло, поплыл. Начал теряться. — Нет! Вова, нет! Вова, уйди! Умоляю тебя! Вовочка! Если я хоть что-то для тебя значу — сейчас ты уйдёшь! Прямо сейчас! Вова колебался. Даня чувствовал, что поджарое тело его напряжено и готово к драке. Даня взял его лицо в ладони, поцеловал и стал умолять, шепча в губы: — Пожалуйста, пожалуйста, уйди! Прямо сейчас! Я… — Мы будем встречаться? Мы будем общаться? Будем? — Это нельзя, Вова, это не надо… — Тогда я ему въебу! Открывай дверь! — Блядь! Ну да, да, да, да! Будем! Мы будем! Хорошо! Только прямо сейчас ты уйдёшь! Пожалуйста, Вова! Ну пожалуйста! Вова пристально взглянул ему в глаза. Сначала в голубой, потом в карий. И молча пошёл к двери. Даня побежал вперёд. Открыл входную дверь и вытолкал Вову на лестничную площадку. Вова поднялся на пролёт выше. Встал у окна. — Ну что за дела-то?! Я уже полчаса под дверью стою, как бедный родственник! Ты забухал, что ли? — Да должен был сработать домофон… Я не знаю… Вова пристально посмотрел на поднимающегося мужчину. Мужик как мужик. Стройный. Высокий. Небритый. Хоть не брюхатый боров, и то хорошо. — Ты не знаешь! А кто знает?! Ты не знаешь, а я стою там как дурак. Здравствуйте, молодой человек, вы к кому? — Паша вдруг обратился к Вове. Даня побледнел, схватил Пашу за руки и стал затаскивать в квартиру. Вова молча смотрел на Пашу, не мигая и не отводя глаз. — Да это просто… Это… — мямлил Даня. — Да ничего не просто! Наркоман какой-то! Щас насерут тут, намусорят и уйдут, а нам потом… Даня уже почти затянул Пашу в квартиру. Вова придавил Пашу тяжёлым взглядом и цыкнул слюной сквозь зубы. Даня в последний раз взглянул на Вову и захлопнул дверь. — Говорю тебе, нарк какой-то! Надо полицию вызвать! — донёсся недовольный Пашин голос. Покусывая то верхнюю, то нижнюю губу, Вова повернулся к окну и упёрся лбом в стекло. «Господи, скажи что-нибудь. Ну хоть что-нибудь! Ну ты же видишь, что происходит. Ну прокомментируй это. Скажи слово Своё. Сколько вообще это будет продолжаться? И когда это кончится? Господи, ты вообще тут? Нет тебя тут, наверное. И я тебя понимаю, Боже. Была бы у меня возможность, я бы тоже отсюда исчез…»

***

Внезапный резкий удар высек сноп искр из Вовиного глаза. О, этот особенный звук удара в лицо! Эта звонкая и смачная вспышка, когда кость кулака сталкивается с плотью лица! — Дядь Максим! Дядь Максим! — заверещала Катя, выпрыгивая из-за стола. Оглушённый яростью дядя Максим не слышал её. Он уже запинывал ногами вжавшегося в угол Вову. — Дядь Максим, хватит! Ну ты чего?! Она бросилась на отца, начала отталкивать его от Вовы. Вова «сделал ёжика» и никак не реагировал на внешние раздражители. Ему ещё пару раз прилетело ногой по рёбрам, прежде чем Катьке удалось оттащить отца на безопасное расстояние. — Ужас! Ну вы чего устроили-то?! Это же ужас! Тёть Валь, ну а вы-то чего молчите?! Но мать молчала. — Трындец какой-то! Дядь Максим, вы ж его покалечите! — Сука такая! Ты же знаешь, как меня бесит, когда ты молча вдруг съёбываешь непонятно куда! Даже не предупредив! Как будто ты один! Как будто мы для тебя пустое место! — Отец попытался ещё раз пнуть сжавшегося в углу Вову, но Катька мешала ему, и он промахнулся. — Собака ебучая! — Ты ж его убьёшь совсем, дядь Максим! Ну у него же сейчас день рождения! Ну прости ты его! Ну дурак, дурак! Пьяный он. Он и предупреждал, наверное, да ты не услышал. Да, тёть Валь? Он же предупреждал, что уходит? Ну вот такой вот он. Ну что поделаешь. Ну не убивать же его, тем более в день рождения! Дядь Максим, всё, хватит. Я понимаю, он тебя выбесил. Ну прости дурака. Он же не нарочно. Пойдём… Иди на балкон, покури… — Она подтолкнула отца к балконной двери и кинулась к Вове. — Ты живой? Встать сможешь? Может, скорую тебе? Вова молча поднялся. — Так хорошо сидели, и тут на́ тебе! Господи, какой звездец! Тёть Валь, мы уходим. Всё, хватит! Нагулялись! Забираю я его. А то как бы опять тут не началось! Вова ушёл в прихожую. Катька засуетилась вокруг стола. — Только салатиков я возьму, ага? А то я сегодня дома ничё не готовила, а салатики у вас — объеденье! И вот это мясо печёное, язык проглотишь! Мать помогала ей упаковывать салаты. — Всё! Спасибочки! Контейнеры я верну! Хорошо посидели… Если бы не этот трындец в конце, то было б вообще замечательно! Всё, мы пошли! Дядь Максим, спасибо, до свиданья! Я спрошу у отца про эту штуку, не забуду, не переживайте. Всё, тёть Валь, спасибо, мы пошли. Давай, пойдём. — Она слегка подтолкнула Вову в спину. — Натворил ты делов, конечно! Всё! Всем пока! До созвона! Чмоки-чмоки! И дверь закрылась за ними. В такси было душно. Или это ему только так показалась? Он сидел молча, глядя в правое окно, а Катька без умолку тараторила по телефону, глядя в левое. Он даже не слышал, чтобы она делала паузы для вдоха. Слова лились из неё единым беспрерывным потоком. — Привет, мамулечка, привет… Чё… Да ничё! Так хорошо сидели, и тут вдруг под конец такое! Да чё, чё… Такой стол был! Так всё культурно, хорошо! Тёть Валя таких деликатесов наготовила, а Вовка взял и всё испортил. Так ждали его, так готовились, так хотели, чтоб ему всё понравилось, именинничку-то нашему… А он плюнул на всё и убежал! Да не знаю я куда! Да вот он сидит, домой его везу. Хватит! Наотмечались. Пропал куда-то вдруг. Вот вроде секунду назад ещё за столом сидел, глядь — а его уже и нету! А дядь Максима это всегда выбешивает до ужаса! Он просто сам не свой, так накаляется всегда. Ну и да, тоже понятно, что за дела-то, кому понравится такое отношение?! Ну и всё. Настучал он Вовке по его бестолковке! Щас всё. Домой едем. Да почему к вам-то? К нам. На квартиру. А я не знаю. Я не брала! Я вообще не в курсе. Нет! Ну наверно… Ой, а ещё там была такая штука обалденная! «Ксу-Ксу», клубничный ликёр. Что ты! Такая прелесть! М! Я почти всю бутылку приговорила. Кхи! Но его надо миксовать с алкоголем. Да замечательно посидели… Тут вот если бы не концовка такая дебильная, вообще бы было шик-блеск! Ой, забыла мамулечка! Забыла… Ой, ну всё, подъезжаем уже. Мы на такси… Второй подъезд. Нет, это с той стороны второй… Да я не тебе. Я таксисту. Всё, мамулечка! Чмоки-чмоки! Всё, давай! Утром созвонимся. Машина стала в тёмном дворе. Заледенелая дорога чем-то напоминала лунную поверхность. — Всё. Выгружаемся. Горе ты моё… Там же оплата по карточке у нас? Ну всё… Дома он разделся за несколько шагов, пока шёл от прихожей до кровати, разбросав одежду по всей квартире. Упал на кровать. Сжался. Завернулся в одеяло. Отвернулся к стене. Катя укоризненно цокнула языком. Собрала с пола его одежду и аккуратно всё развесила и разложила. Принесла из холодильника пакет кефира и приложила к его разбитому лицу. Села рядом. — Ну! И где ты был? Куда ты рванул без спросу? Где ты был, я тебя спрашиваю! Отвечай. — У него… — еле слышно выдохнул Вова. Не было сил врать. Не было сил уже ни на что. — У кого? У этого… черноглазого? — Да… — И на хера ты к нему сорвался? — Он… мой… друг… — Друг он твой?! Если он твой друг, чё ж он не пришёл на твой день рождения? Если он друг твой? Не пришёл, не принёс подарок, как всё нормальные люди. А ты бросил всё и к нему убежал. Он тебя пальчиком поманил, а ты и рад всё бросить, и папу, и маму, и меня… Да? На нас-то тебе наплевать. Побежал и слова не сказал! Не предупредил, ничего! Где именинничек? А хуй его знает, где он! Нету! Вова притих, почти не дыша. Она ещё долго давила взглядом ему в затылок, но, убедившись, что никаких слов от него больше не добиться, вздохнула, ушла на кухню, стала греметь посудой. И под этот грохот Вова так и уснул.