Тюльпаны под снегом

— Вова! Вова подошёл к своей двери. Сунул ключ в замочную скважину. — Вова! Вова, мне плохо! На верхнем этаже света не было. В темноте у окна Вова заметил что-то маленькое, сжавшееся, ничтожное. — Вов! Это было так неожиданно, что мозг не понял, как реагировать. Мини-Даня сидел, забившись в угол, в одной майке и трусах. Пластиковое окно было сломано, и холодный сквозняк гулял по полу. — Господи! Ты чего?! Ты зачем… — Вова! — Мальчик протянул к нему руки. Вова схватил его невесомое ледяное тельце и занёс в квартиру. Усадил на диван. Укутал одеялом. Побежал закрывать входную дверь. Включил свет. Сбросил кроссовки. Он делал всё и сразу, и голова кружилась. — Как ты голый оказался в подъезде?! — Почему тебя не было? Ты в это время всегда дома! Почему тебя не было?! — Тоненький всхлипывающий голосок обрывался от боли. — На работе я был. Задержался. Фура с металлом пришла. Пришлось разгружать. — Фура с металлом пришла? Зачем… А ты… Я лежал и смотрел телевизор. А они пили. И… И мама вдруг взяла ножик. И отец сел на мою кровать. Пьяный. И она начала его тыкать… Она… — Он задохнулся в спазме боли и захныкал тоненько: — Ах, ножки! Ножки! Вова залез рукой под одеяло и потрогал Данины ступни. Они были холоднее льда. — Блядь! — Ножки болят! Ох! Ножки больно! — Щас-щас-щас! — зашептал Вова, задрал на себе футболку и прижал ледяные ступни к своему тёплому животу. — Сейчас, сейчас! Вот так! Вот так! — Очень больно! — Это они отходят! Отходят! Потерпи чуть-чуть! Это они размораживаются. — Их отрежут, да?! Я знаю — отрежут! Как больно! — Никто тебе ничего не отрежет! Щас они согреются, и всё будет нормально. Ты мне расскажи, почему ты голый выбежал на улицу… в подъезд? — Они пришли сами в мою комнату! Я не знаю! Я просто лежал. А отец сел на мою кровать. А мать села рядом и начала его ножом тыкать! — Тыкать ножом?! — Да! Ножом в ногу! И у него пошла кровь. А он рядом сидел со мной. На моей кровати. И она тыкала. И я очень боялся, что она и меня тоже тыкнет ножом в живот. И я… Я убежал. Я вскочил и убежал. И я даже не одевался. Я думал, ты дома. Я думал быстренько к тебе добежать. А у тебя закрыто. И у меня дверь закрылась тоже! И я был босиком в подъезде! — А люди что же? Люди не ходили? Не видели тебя? Не могли забрать к себе? — Не было людей! Никого не было! Только одна девочка прошла молча, и всё. — Ох горе-горе-горюшко! Щас, подожди! Чё ж ты у меня такой несчастливый-то, а? Вовин живот замёрз и не давал больше тепла. Сбегав в туалет, Вова принёс пластиковый таз с горячей водой. Опустил туда тонкие бледные ножки. — Ой, всё! — немного погодя взмолился мини-Даня. — Сейчас уже горят! Сейчас уже жжётся! — Это хорошо. Это кровь пошла по венам. Даня вздохнул и без сил завалился на бок. Вова вытер его ступни, натянул на них шерстяные Катькины носки, получше укутал мальчика в одеяло и сам плюхнулся рядом. Даня тут же уснул, измученный. Вова тоже затих с закрытыми глазами. Он время от времени проваливался в дрёму, но полноценно заснуть у него так и не получалось. Но как только сон дотронулся до него, Даня разбудил его. — Вова! Вов! — нежно потрепав его за плечо, подал голос мальчик. — Я очень кушать хочу. Вов. Ты спишь? — А? Что? Нет! Я… Нет! — Вова потёр лицо ладонями. — Не сплю. Сейчас. На кухне он вскипятил чайник. Достал белый хлеб для тостов. Намазал маслом, положил сыра и докторской колбасы. Бросил в чай дольку лимона. Отыскал мёд. Хорошо, что Катька с матерью отдыхала в санатории. Так много было бы сейчас ненужных, выматывающих вопросов! — Не хочу лимон! Он кислый! — жуя бутерброды, поморщился Даня. — Ешь лимон! У тебя переохлаждение было. Ешь, а то простудишься. — У! — Ешь и заедай мёдом. Ну съешь эту дольку на всякий случай, чтоб подстраховаться. Я тебе щас витаминок ещё найду. Он долго шарил по шкафам, но витамины ему так и не попались. Вова сел на краешек кровати. Замолчал. Задумался. Сжался. И вдруг нестерпимая депрессивная тоска сжала сердце! Даня был далеко. С чужим человеком. Жил с ним, шёл с ним своей дорогой. Куда-то совсем в другую сторону. С каждым днём, с каждым часом удаляясь всё дальше и дальше. И этот ребёнок… Чужой ребёнок… Сколько это всё будет продолжаться? И чем это всё закончится? Не усыновит же он его, в самом-то деле! Все уйдёт, все потеряется, всё рассыплется. Сейчас тяжко, глупо, безысходно, а будет ещё хуже, ещё тяжелее… «Я знаю, почему я страдаю. Потому что гомосятина — это грех. Бог наказывает меня за то, что я пидорас. Вот я и страдаю. Вот поэтому и не смогу стать счастливым. Пусть Бог убьёт меня. Я заслужил». — Что ты? Что ты такой грустный? Мальчик стоял прямо перед ним, держа его за плечи. — Чего ты грустишь? Чего? Вова повиновался. Ответил. — Есть один человек, с которым я очень хочу быть… Но так получается, что я не могу… Я… Сложно объяснить. Я не могу, не знаю, как нам сойтись… И… И очень мне плохо от этого. Очень больно в сердце. Что мне делать? Ты знаешь? — Знаю! — уверенно кивнул Даня, тряхнув своими чёрными волосами. — Нужно помолиться Боженьке. — Кому? — Боженьке. Божьей Матери. Это я её так называю. Мне тоже было очень плохо. Все меня обижали. Никто не любил. И я молился постоянно. Постоянно в сердце молился. По ночам плакал и всё молился и молился. И Бог послал мне тебя! Потому что ты самый лучший! — Что? — выдохнул в каком-то даже ужасе Вова. — Я… Я — нет… Я совсем плохой. — Ты лучше всех людей! Всех людей, вместе взятых! Ты мой ангел! Мне тебя Бог подарил за все мои страдания! И ты лучше всех на земле! Вова замер, глядя в пустоту. Даня прижал свои ладошки к его щекам, приподнял Вовину голову и поцеловал в лоб. Вова поднял на него взгляд и, чуть наклонив голову набок, посмотрел с нежной жалостью. — Ну тогда помолись за меня Боженьке. Помолись, чтобы у меня всё было хорошо… — Я молюсь. Я за тебя постоянно молюсь. Только за тебя одного! — Мальчик замолчал и вдруг вжал Вовино лицо в свою грудь и заговорил исступлённо: — Будь моим папой! Пожалуйста! Я тебя очень прошу! Будь мне папой! Ты будешь?! Скажи! Ты будешь? Я тебя умоляю! Будь моим папой! И разбилось сердце. И погибло. И сладко заплакало. Нос заложило, в горле запершило, голос осип. — Я… буду. Хорошо… Я… Я буду папой тебе. Вова поднял голову и посмотрел на мальчика. Всё же никогда в жизни не видел он таких васильковых глаз и даже не представлял, что такие бывают.

***

Член был огромный. Таких Дане ещё не приходилось видеть. Толстый и длинный. Как шланг, как удав. Парень держал его в кулаке, словно останавливая, и член свешивался вниз, тянулся к полу. Тёмный, массивный, и белая дорога порошка на нём. — Давай! Давай всю залпом. Ты же у меня умничка! Паша был уже пьян, и было трудно, почти невозможно понять, что́ он говорит. Но он был где-то рядом. Совсем близко. Он и ещё другие люди. Парни, мужики. Даже парочка девушек. Хотя в этом Даня не был уверен. Одна толстая тётенька с выпученными глазами точно оказалась мужиком. Поэтому и насчёт этих тощих девиц в купальниках он тоже не побился бы об заклад. — Давай! Чья-то рука приставила к его ноздре тысячную купюру, свёрнутую в трубочку. — Давай-давай-давай-давай! Собравшись с силами, Даня начал втягивать с члена порошок. Мозг офигел, дёрнулся. Даня замер. — Всё давай! Всё до конца! Вот! Молодчинка! Он сам не знал, почему повиновался. А потом вдруг с ужасом понял, что втянул в себя всю длинную толстую дорогу! Почти от начала члена и до конца. Мозг взорвался! Ледяные молнии пронеслись по всему телу. Он застонал, задышал, выпрямился. Ему казалось, он сейчас разлетится на части! Нужно было как-то высвобождать эту клокочущую энергию. Нужно было дать выход этому рассвирепевшему вулкану. Немедленно! Все чувства заработали с запредельной скоростью. Голод, усталость, сонливость — всё ушло, и он даже не понимал, что это такое, как эту глупость можно чувствовать и страдать от неё. Хотелось всего и сразу! Комната притаилась во мраке. Свет был только внизу, на полу. Пурпурный, невероятный. Его излучали гибкие светодиодные змеи, петлями опутавшие весь пол. На стеклянном столе лежало зеркало с порошком. Целый сугроб порошка. Это было и страшно, и весело одновременно. С такой кучей порошка можно было на неделю забыть о голоде и усталости, о проблемах и заботах и всю неделю быть абсолютно счастливым! Тонкие, худые фигуры ходили, как призраки. Все были пьяны и веселы. Обнажены и обдолбаны. Особенно этот парень… В женских кружевных трусах, в которых кое-как помещался его член, и в бюстгальтере на плоской мужской груди. Были бутылки водки, полторашки пива, зелёные и коричневые. Остатки растерзанных суши. Тетрапаки сока. Переполненные пепельницы. И, конечно же, порошок. И пластиковые карты все в порошке. И чёрные экраны смартфонов тоже все в порошке… В белой пыли… — Ебать, охуенно, блять! — улыбнулся худой парень с длинными чёрными волосами, закидывая Данины ноги себе на плечи. — Его бы в девочку переодеть! Была б ваще тема! — улыбался короткостриженый небритый блондин, поглаживая Даню по груди. — Макияжик, паричок. Чулочки! Ммм, что ты! Обожаю такое! Из-за окруживших его голых тел Дане уже ничего не было видно. Он не следил за тем, кто там следующий пристраивается к его заду. Не обращал внимания даже на то, предохраняются ли все эти парни, натянута ли резинка на очередной член, нагло вклинивающий меж его ягодиц. Мозг Дани обезумел от наркотика. Хотелось больше. Больше! Больше всего. Больше рук. Больше членов. Больше тел вокруг. Для удобства пользования Даню разложили на столе. Один отходил, подходил другой. Какой-то шутник сделал дорогу из порошка прямо на его впалом животе и под радостное улюлюканье остальных втянул всё носом, как пылесос. Паша сидел рядом. Держал Данину голову у себя на коленях. Был довольный и почему-то одетый. — Тебе нравится? Нравится? — приглаживая Данины волосы, спрашивал Паша с доброй улыбкой. — Тебе нравится, когда тебя ебут? Когда толпа активов пускает тебя по кругу, как безвольную суку? Тебе нравилось, как ебал тебя твой бывший… как его? Вова? Тебе нравился Вовин хуй? — Да! — тяжело дыша от непрекращающихся толчков, шептал раскрасневшийся Даня. — Ты любил его? — Да! — Ты бы хотел, чтобы он ещё раз тебя трахнул? — Да! — Чтобы Вова трахнул тебя. Трахнул, как суку! — Да! — Чтобы Вова… тебя… как суку! Скажи. — Я хочу! Хочу, чтобы Вовочка… Чтобы… как суку. — Тебя, как суку, да? Его подняли на руки. Трахали на весу. Руки, тела, члены. В углу на кровати кто-то как ни в чём не бывало довольно профессионально читал рэп. Громкий женский голос повторял без умолку: — Хочу тортик! Тортик! Я хочу тортик! Хотя это был не женский голос. Это был манерный, слащавый, приторный голос толстяка, который прикидывался тётенькой. И всё вокруг кружилось, искрилось, пылало, неслось и сходило с ума.

***

Он пришёл в себя от противного звона в ушах. В квартире было неестественно тихо. Он посмотрел на телефоне время, но ничего не понял. Хотел подойти к окну, чтобы взглянуть на небо, но вдруг ему стало очень плохо. Серьёзно плохо! Реально! Слизистая в носу болела, и всё тело болело. Внутри, в кишках, и снаружи. Дикое состояние. Простуда и похмелье в одном флаконе. Его трясло и мутило. Бросало то в жар, от которого кружилась голова, то в липкий пугающий холод. К окну он так и не подошёл. Это было невозможно. Физически нереально. Он боялся подойти к этой дыре в стене. Боялся увидеть за ней пропасть. Тело выпрыгнуло бы. Он это знал. Даню охватила паника! Из последних сил борясь с дрожью и головокружением, он побежал в прихожую. Напялил ботинки. Куртку. Не закрыв дверь, с грохотом помчался вниз. Выбежал на улицу. Темно! Чёрный лёд. Пар изо рта. Ночь или уже ближе к утру? Он опять схватил телефон и опять не понял значения проклятых цифр. Ходьба и морозный воздух немного успокоили, хотя тело колошматило всё так же безбожно. Увидел какую-то толстую бабку с тростью и тележкой. — Скажите, пожалуйста, сколько время сейчас?! Время скажите! — У! Не подходи, пришибу! — зашипела бабка, замахиваясь тростью. — Извините! Он попятился от неё. Ноги разъехались на льду. Он упал. Вскочил. Побежал прочь со двора. Что здесь? А! Ну вон там вокзал. А тут, значит, цирк. Тогда, чтобы ехать домой, нужно… Он увидел людей на остановке. Много людей. И вдруг вспомнил! Вспомнил, что было! Как его, обезумевшего от мефедрона, долбила в зад толпа незнакомых парней. Нахлынувший ужас был физически невыносим. Он застонал и закрыл лицо ладонями. Секс был незащищённый, и он словил ВИЧ. Потому что он не мог не словить ВИЧ. Город занимал одно из первых мест в стране по этой заразе. И теперь она есть у него. В его теле. «Хорошо погулял? Стоило оно того?» А ещё всю оргию снимали на видео и наверняка уже выложили в сеть. И мама уже всё знает. И Вова. И они все, все от него отвернутся! Он не думал, не беспокоился об этом, пока был под наркотой, ни о СПИДе, ни о приватности. Зато сейчас все эти проблемы накинулись и начали терзать его. Вичевая пидерсия. Пидорас-спидоносец. Вот он кто теперь. Он знал это. Понимал это. Он это чувствовал. Тяжёлый КамАЗ нёсся прямо на него. И Данино тело само пошло вперёд, чтобы броситься под колёса. Чтобы прыснуть кишками во все стороны по холодному, ледяному асфальту! Тело хотело самоубиться. Тело не слушалось мозга и всё уже решило для себя. И в этом был непередаваемый кошмарный ужас! Он увидел знакомый автобус. Залез в салон. Было душно. Ужасно. В глазах рябило. И все люди вокруг, все знали, какой он мерзкий, извращённый и отвратительный тип. Он стал задыхаться. Подкатила рвота. Кое-как дотерпев до ближайшей остановки, он выбежал прочь из автобуса. Пошёл дворами. Шагал сгорбившись. Стиснув зубы и обхватив голову руками. Услышал грохот приближающегося трамвая и побелел! Вот она! Смерть приближалась! Он замер. Застыл. Через пару секунд трамвай догромыхает до него, и он кинется под колёса. Большие, острые, стальные, грязные колёса. И они покромсают его тело. Даня услышал свой стон. Свой… «Господи! Если переживу этот день, то клянусь тебе, что никогда… Никогда больше не…» Трамвай пронёсся мимо. Он пошёл через рельсы. Споткнулся. Упал и больно разбил колено. Мимо проходил какой-то парень. — Помогите мне подняться, пожалуйста! — жалобно взмолился Даня. — Денег дашь — помогу, — заявил парень и прошёл мимо. Даня поднялся. Захромал дальше. Впереди его ждали высотки. Три штуки по двадцать пять этажей каждая. И если забраться на самый верх и сигануть вниз, то это будет уж наверняка! Он пошёл к высоткам. И заплакал. Потому что знал, что через пару минут убьёт себя. Тело так решило. А мозг был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Возле подъезда стояло такси. Водитель курил в окошко. — Довезите до Фрунзе… Дом… где МФЦ… — уже ни на что не надеясь, проговорил Даня. Водитель объявил сумму. Даня полез по карманам. Деньги были. Денег хватало. — Щас. Если через две минуты не выйдет пассажир, то поедем на Фрунзе. Даня кивнул. Засунул руки в карманы. Втянул голову в плечи. Нахохлился. Его знобило. Болел живот. И в почках чувствовалось что-то нехорошее. Это было странно. Почки у него никогда не болели. — Поехали! Всю дорогу он ехал сжавшись, закрыв лицо ладонями. Он был уверен, что они попадут в аварию. Машину разорвёт вместе с ним. Или скомкает вместе с ним. КамАЗ ударит их с такой силой, что никто не выживет. Когда он вылез возле Вовиного дома, уже почти рассвело. — Какой у тебя подъезд? — из последних сил удерживая телефон в дрожащей руке, простонал Даня. — Привет. Как ты? Ты где? — Какой у тебя подъезд?! — истерично закричал Даня, уже не имея сил контролировать себя. Громко залаяла какая-то маленькая мерзкая собачонка. — Второй… Ой нет. Третий… кажется… А ты чё приехал ко мне? Чёй-то вдруг? Хорошо. Я сейчас выйду. Появился Вова. Здоровый, спокойный. Невозмутимый. Завёл Даню в квартиру. «Опять этот сопляк голубоглазый вокруг него вьётся! А смотрит он как на меня! С какой-то даже претензией! Вызовом каким-то! Волчонок!» — На́ тапочки… А ты беги домой, одевайся и иди в школу. Вечером увидимся! — напутствовал Вова мальчика и закрыл за ним дверь. Не разуваясь, Даня прошёл в квартиру. Заметался в новом приступе. Забежал на кухню. Вцепился в подоконник. — Это хорошо, что у тебя невысоко! Что этаж невысоко! Это очень хорошо! — посиневшими губами шептал Даня. Вова встал в дверном проёме. Подпёр плечом косяк. Смотрел на Даню неотрывно. — Мне нужно успокоиться! Нужно успокоиться! Нужно… Успокойся! Успокойся! Нужно… Мне… нужно… Даня замер. Его вдруг передёрнуло. Он затравленно огляделся и сел на стул. Зажал локти бёдрами. Задержал дыхание. Вздохнул. Ахнул. Опять всё тело его дёрнулось. Он встал и тут же сел. — Ножи! — бледнея и обливаясь холодным потом, воскликнул Даня. — Вова! Убери ножи! Вова! Я тебя прошу! Вова молча спрятал пару кухонных ножей в ящик. — Вова! Держи меня за руки! Держи за руки! Постоянно держи меня за руки! Вова подошёл и вцепился ему в запясться. — Не давай мне резать себя! Слышишь?! Ты, самое главное, не позволяй мне резать себя! Хорошо? Обещаешь? Ты сильный! Ты сильнее меня! Ты держи меня, слышишь?! — Ты под солями? — нахмурившись, спросил Вова. Даня отрицательно замотал головой. — Вонизьмой прёт от тебя, пиздец! Ты когда мылся в последний раз? — Не спал, не ел, не мылся… — затараторил Даня. — Почему? Что случилось? Ты сам на себя непохож! — Двое суток… Даже больше… На мефедроне… — Двое суток марафонил на мефедроне?! Ну ты и дебил, блядь! — Я не знаю… Я правда не знаю! Так само получилось. Просто вечеринка. Просто… алкашка обычная. А потом пришли парни… Парни… И кто-то принёс… зиплоки… Блядь. Кристаллы эти! Блядь! — Это у этого, у Паши? — Да. — Что там было? Данино лицо исказила мучительная судорога. Вова держал его за руки, а он всё покачивался взад-вперёд на стуле. — Там всего полно было! И алкашка, и меф, и соль, и ксанакс. Таблетки и порошки. Кристаллы. Здоровенные такие, блядь! Я не хотел! Я правда не хотел! Я никогда с наркотой… Ты же знаешь! Но я был пьяный… И… И… Похуй, думаю, ебану дорожку мефа… — Блядь! — И двое суток! Двое с лишним суток! Ебать! Это пиздец! Это правда пиздец, Вов! Зазвонил телефон. Даня дёрнулся. Схватился за свою мобилу, но звонила Вовина. Вова нехотя отпустил его руки, поднёс телефон к уху. — Да, пап, привет. Нет. Я дома. Я… Я не смогу сегодня… Приболел… Нет. Не пил. Я не смогу сегодня! — повторил он, глядя на Даню. — Не могу. Не могу — вот и всё! Да похуй! — повысил он голос. — Увольняй! Я не могу сегодня выйти! Я весь тот месяц сверхурочно работал! Ну и всё! — Вова посмотрел на телефон. — Пошёл на хуй! — буркнул, завершая звонок. Выпил воды. Хмуро посмотрел на Даню. — Так ты двое суток марафонил на мефедроне?! Ебать ты долбоёб, конечно же, блядь! — Вов! Помоги мне, Вов! Мне пизда! Реально пизда! — Может, скорую вызвать? — Нет! Мама узнает! Если мама узнает, она не переживёт! Нет! Мне надо успокоиться! Как-то успокоиться и поспать! Я знаю, что мне надо поспать! Я знаю! Знаю! Опять зазвонил телефон. На этот раз Данин. На весь экран ярко сияли большие буквы «Паша». Даня протянул тонкую нервную руку, но Вова схватил телефон первым. — Алло, малыш, ну ты где? Услышав Пашин голос, Вова выпучил глаза, оскалился, зашипел ядовито. По лицу его стали расползаться бледные пятна ярости. — Вы чем его накачали, пидоры?! — Это кто? — Это ебать тебя не должно, петушара ёбаный! Отвечай на вопрос! — Где Даня? — Вы бляди-пидоры нахуярили его наркотой, а он сейчас… — А ты чё так дерзко разговариваешь, я не пойму? — А как ещё с тобой разговаривать, ты, пидорша?! — Ты скажи мне это в лицо, ты! Слышь! Пассажир охуевший! — Да я не только тебе это в лицо скажу, я тебе и в рот нассу, уёбище! — Ну приезжай… Подходи вечером к… Даня не дослушал. Это было невыносимо! Вдобавок очередной приступ панической атаки задрожал в глазах, закружил голову и сдавил дыхание. Закончив поток угроз и оскорблений, Вова ещё какое-то время просматривал Данин телефон, а потом полез в шкаф и из своей старой осенней куртки вытащил маленький чёрный камушек, завернутый в слюду от сигаретной пачки. — Что ты… Что… ты… делаешь? Зачем? Вова молчал. Не обращая внимания на вопросы, гремел дверцами шкафов, что-то искал. — Вова! Вова не находил нужным откликаться. Убежав в комнату, он вернулся с пластиковой бутылкой минералки, выпил сколько смог, остальное вылил в раковину и зажигалкой прожёг дырку в основании бутылки. — Нет, Вов! Нет! — догадавшись, встрепенулся Даня. — Не надо! Хватит с меня наркоты! Я никогда в жизни больше… Но Вова не слушал его. Ножом аккуратно разделил камушек на три маленькие крошки. Прикурил сигарету, положил на уголёк одну частичку и просунул сигарету через дырку в бутылку. Они оба стали смотреть, как бутылка заполняется сизым дымом. — Я не буду, Вов, я… — Слушай! — Нет! Я… — Слушай сюда! — рявкнул Вова, пнув его по ноге. — Тебе сейчас нужно поспать. Но уснуть ты сейчас не сможешь. У тебя психика перегрелась и сходит с ума. Ты на отходняках сейчас, ты хуй уснёшь! А это гашиш. И лучше гашика для тебя сейчас во всём мире ничего нет! Понял? Кусочек гашиша истлел окончательно. Вова вытащил сигарету из дырки, зажал дырку пальцем и поднёс бутылку к Даниному рту. — Это пиздец! Я не… — чуть не плача заныл Даня. — Хапай! Заебал! Даня свинтил крышку и начал втягивать сизый дым. Закашлялся. Покраснел. Вова тут же втянул остатки. — Откуда у тебя гашиш, мудак ты ебучий? — откашливаясь и утирая слёзы, спросил Даня. Вова уже готовил новую порцию. Водружал второй кусочек на уголёк сигареты и засовывал её в бутылку. — Был у нас на работе парень один, Гога. Травокур. Растаман. Жёлтый. Сухой, как палка. Прикольный пацанчик. Мы один раз с ним так заебись дунули прям на работе! Он мне денег должен был и отдал вот этим гашиком. Я сам всё хотел дунуть, да как-то руки не доходили, а потом и вовсе забыл. — А где? Где он сейчас? Гога… — Отец его спалил накуренного и уволил на хуй. Он презирает наркоманов. — Блядь! Есть хоть кто-нибудь, кого твой отец не презирает? Бутылка была уже снова полна дыма. На этот раз Даня сам протянул руку. Вдохнул поглубже. — Выдыхай, бобёр, выдыхай! — улыбнулся Вова. Даня выдохнул. Вова втянул из бутылки остатки дыма. Даня вдруг ощутил, что… больше не следит за своим состоянием. Не прислушивается с ужасом к своим ощущениям. Не боится и не думает о мечущейся панической энергии внутри себя. Приятная, добрая, тёплая, весёлая ломота прошла по всему телу. Вова присел перед ним на корточки. Посмотрел в упор. — Вов… Спасибо тебе… Спасибо, что, несмотря ни на что, ты… Вова вцепился ему в плечи. — Две радуги после дождя! Помнишь? Летом! Сразу две! Ты видел такое когда-нибудь где-нибудь ещё? — Не знаю. Не помню. — Да ни хуя ты не видел! А это знак! Знак нам! Что мы вместе. Что мы друзья! Изначально мы были друзьями, и всё было хорошо! Это ты уже потом начал загонять про педрильство. «Я гей, давай между нами будет чуть глубже, чем просто дружба». Ну?! А так-то ведь мы друзья! По-нормальному! — По-нормальному… — По-человечески. По-людски. Друзья! — Друзья… — А друзья же всегда помогут друг другу! Всегда! Несмотря ни на что! Хули ты?! Ну разве я тебе не помог бы?! А? Ну ты же кореш мой. Мудозвон ты, конечно, ебучий, но всё же друг! А ближе друга ведь у человека нет никого! Данины плечи затряслись, и он заплакал, бесшумно и без слёз. Но внутри было так хорошо, что плач тут же закончился. И пришла радость. — А… А где она? Где твоя Катя? — Она снимается в гей-порно. — Чего? В качестве кого?! — В качестве… м… мебели. Они заржали как идиоты. — Ну чё ты? Ага? — Ага! — Да? Пошла тема? — Ага! — улыбался Даня. — Да? Да, сука! Да! — улыбался Вова. Они упёрлись лбами, и Вова пошлёпал ладонью Дане по щеке. Даня зажмурился, заулыбался, замялся. Солнце начинало светить внутри него. Божественное облегчение приносило детскую радость и сияющее счастье. — Вот если бы мне на словах описали, в какое уёбище я влюблюсь, я бы охуел! — всё шире и шире улыбаясь, проговорил Вова. — Взаимно, ёбта! — Ни хуя раскумарило, да? Заебись! Пойдём ляжем. И, кстати, напомни мне, как проснёмся, сходить расхуярить, на хуй, бошки соседям снизу. Вова помог Дане подняться и, держась друг за друга, они прошли из кухни в спальню. Вова, полночи не спавший, плюхнулся на кровать, прислонился спиной к стене. Прикрыл глаза. Блаженно улыбнулся. Даня рухнул рядом, положив потную голову Вове на колени. И всё успокоилось. Отпустило. На этот раз пронесло.

***

Даню разбудил телефон. Но пока он просыпался, раскрывал глаза и осознавал, где находится, телефон уже замолчал. Звонила мама. В который уже раз. Даня потёр лоб ладонью. Есть и спать хотелось ужасно, мучительно, как никогда в жизни. Но он был уже спасён. Психика успокоилась. Всё вернулось в норму. Даня огляделся по сторонам. Он так и проспал на Вовиных коленях. Вова тоже дремал. Во сне он наклонился и опустился головой Дане на талию. — Вова, Вов, прости, меня мама заждалась, мне идти надо! — прошептал Даня и погладил Вову по лицу. Вова открыл глаза. Протянул руку и прижал Данину ладонь к своей щеке. Замерев, они смотрели друг на друга неотрывно. И на какие-то мгновения Вове показалось, что всё это сон. Дурной, болезненный сон был, кошмар. Вся эта проклятая зима, и все эти скандалы, и обиды, и тоска, и одиночество. Всё фантасмагория, морок. А на самом деле они всё ещё на даче. И лето вокруг, и солнце, и беззаботное счастье. Но, к сожалению, реальность была реальна. Вновь зазвонивший телефон вывел их обоих из зачарованного ступора. Даня поднялся, пошёл в прихожую. — Всё нормально у меня, мам. Всё хорошо. Да телефон разрядился, а зарядить негде было. Я знаю, знаю. Прости меня. Я уже домой еду. Да. У меня всё отлично. Да. Скоро буду. Прости. У меня всё отлично, как и всегда! Слёзы скользнули по бледным щекам. Он попытался улыбнуться, но вышло скверно. Тонкими нервными пальцами Даня размазал слёзы по щекам, ещё раз заверил маму, что у него всё хорошо, и завершил звонок. Одевшись, он замер в дверях, ожидая Вову. Вова, помятый, заспанный, подошёл и молча стал рядом. Они застыли в полной тишине тёмной прихожей, а потом Даня зашуршал курткой и обнял Вову. — Так хорошо, что ты молчишь. Не попрекаешь. Спасибо тебе за это! — прошептал Даня. — Да чё говорить. Уже давно всё сказано. Хули толку от этой говорильни? Ты это… Звони в любое время и по любому поводу. Я всегда рядом. — Спасибо. Ты спас меня, пиздец! Реально выручил! Я этого не забуду. Я твой должник. Вова грустно улыбнулся: — Давай только не теряться. Главное, не потеряться окончательно. Не спалить все мосты. А проблемы… Проблемы решатся. Рано или поздно, так или иначе… Главное, не потеряться нам с тобой. Даня улыбнулся. Обнял Вову покрепче. Открыв рот, Вова потянулся к его губам, но вдруг отпрянул. — Фу! Не! Ты вонючий. Не хочу тебя целовать. Даня покорно согласился. — Береги себя, мудозвон. Ты у меня один. И, похлопав Даню по плечу, Вова открыл дверь и выпустил его из квартиры.

***

Часы на баптистской церкви Святой Троицы показали шесть часов шестнадцать минут вечера, когда Вова увидел Пашу. Они были одни на дороге. Автозаправка на той стороне и та была пустая. — Наркоман, наркоман подъездный, а я тебя помню! — усмехнулся Паша. — Слышь ты, хуипутало, ты пизды, что ли, хочешь получить?! — с угрозой приблизился Вова. Паша спокойно прикурил сигарету и сказал зачем-то, наверное, не веря и не боясь Вову: — Да. Хочу. Бац! Бац! Один с левой. Один с правой. Паша как стоял, так и упал на подтаявший сугроб, покрытый коркой чёрного льда. Вова пожал плечами, сплюнул и ушёл.