Тюльпаны под снегом

Он не хотел этого делать. Но всё равно сделал. Вернее…, даже не так. Он хотел это сделать, но долго отговаривал себя. Иногда это было легко. Иногда мучительно. Иногда с самим собой получалось договориться по-хорошему. Иногда самому себе приходилось угрожать. Ломать себя до крови. Но, как бы там ни было, у него всегда получалось. Всегда удавалось остановить самого себя, пусть даже и в самый последний момент, когда ноги уже почти соскользнули в пропасть. И он всегда побеждал. Большой кровью или малой — не так важно… Главное — побеждал. А тут вдруг в руках его оказался этот кусочек. В пальцах. Исцарапанных, с отбитым чёрным ногтем… Маленький заламинированный квадратик. Огрызок фотографии. Где они были ещё вдвоем… В то благословенное лето. "— Я люблю тебя! — Я тоже люблю тебя, братан. — Я гей! Я люблю тебя как гей!" Нет! Нет! Нет! Нельзя вспоминать! Нельзя! "— Закрой глаза. — Зачем? — Ну, закрой. Узнаешь." И потекло сердце. И всё хлынуло из него прочь, во все стороны. И силы, и твердость, и уверенность… И растекся он, и сладко заплакал. А всё случилось так неожиданно. Он завалился в окоп. На стрельбищах. Там была коричневая земля, и корни травы, и черные доски. И нервно, и бодро, и сухо стрекотали выстрелы. А этот сидел тут, прямо напротив него. И они были одни в окопе. Хороший такой парень. Симпатичный. С полными бесцветными губами. Обычно губы всё-таки отличаются по цвету от всего остального лица, а у него всё было в один тон. И серо-зеленая пиксельная форма, и бронежилет, и каска… И над каской сразу зеленая трава. И за спиной черные гниловатые доски эти. И лицо. Спокойное такое. Простое. Пацанское. Доброе. Приятное. Очень тихое такое лицо. И вокруг тоже тихо вдруг стало. И только в ушах давило звоном… Но он знал, что это скоро пройдёт. И Вова бежал и был весь в мыле, а этот просто сидел в окопе и даже не запыхался! Сидел напротив, молчал и смотрел. Просто так и слегка грустно, но только чутка совсем грустно. И Вова понял, что тоже смотрит на него, и вдруг сердце встрепенулось и испугалось, потому что он понял, что смотрит гейским взглядом. Но дернувшись, сердце тут же успокоилось, потому что белогубый тоже смотрел на него гейским взглядом. Вова научился уже это определять. Чувствовать, понимать. И Вова все никак не мог понять, какого хрена этот тут так спокойно сидит, когда там вокруг всё в самом разгаре?! А этот сидит в зелёной каске, и трава над ним зеленая, и глаза голубые и немного грустные, и лицо все в один бледный тон, и губы красивые, и смотрит по-гейски… И как-то одновременно хотелось и приласкать его, и ударить, и обругать, и улыбнуться, и… — Будешь моим парнем? — вдруг просто и прямо спросили красивые светлые губы. Вову накрыла приятная горячая испарина. И нужно было бежать. Бежать дальше. Нельзя было оставаться. И Вова кинулся прочь. Но вдруг остановился. Бросился назад, поднырнул под каску и чмокнул… Дотянулся губами… Все же попробовал на вкус эти пухлые, красиво очерченные… Бесцветные. И убежал. И вот это-то его и подкосило. Уже целый год он был чистый. Натуральный. Целый год уже пролетел! А казалось, он вот только вчера уходил в армию. И отец был довольный и поддатый. И Катька даже всплакнула. И казалось целый год — это так долго! А не успел моргнуть — и все уже закончилось. Ему казалось, что в армии будет жёстче, тяжелее. А получилось как-то даже скучновато. Единственная проблема, к которой он так и не привык — это невозможность побыть одному. Всегда вокруг были люди. И ещё постоянно нужно было что-то делать. Куда-то идти. Чем-то заниматься. Что-то выполнять. Один случай хорошо запомнился. Прямо на траве, под черемухой, была куча винограда. Позади стояла беспощадная глыба стали на гусеницах. И они лежали вокруг этой кучи, как древнеримские патриции на пиру, и ели виноград. И вот сейчас это. «Будешь моим парнем?» А Вова только-только нашёл в себе силы прямо посмотреть отцу в глаза и выдержать этот взгляд! Потому что он мужик. Потому что прошлые его прегрешения и извращения ушли и забылись. А оказалось, что нет. И никакой он не мужик. И никакой он не нормальный. Потому что он бы стал. Стал бы парнем этому голубоглазому с красивыми губами. Нормальный бы парень за такой вопрос двинул бы ему с ноги в рыло! А Вова взял и поцеловал. И отсосал бы ему. Да и вообще хорошенько и основательно потрахался бы, во всех ролях и позах. Вот и всё… И весь этот чистый и натуральный год в одно касание улетел к поганой матери! И Вова всё смотрел на это фото. Держал кончиками пальцев несчастный квадратик. Который хотел потерять. И который никак не терялся. На фото освещение такое было, что его волосы получились гораздо темнее, чем в жизни. И глаза. Один голубой. А второй… Второй… Шорох справа! С соседней койки! Вова дрогнул. Отвернулся на правый бок. Сжался. Стиснул квадратик в кулаке. Опять тишина в казарме. Кто-то просто переворачивался во сне. И ему тоже нужно было поспать. Он так вымотался за сегодня. «Будешь моим парнем?» Твою же мать! Ну за что ему всё это? Ну за что?! Вова поцеловал квадратик. Надолго прижал к губам. Зажал в кулаке. Спрятал кулак под подушкой. Зажмурился. — Я приду… — одними губами зашептал он. — Я приду, я приду, я приду! И он всё шептал это и шептал. Вовсе не понимая куда он придет, когда и зачем, и для чего? Хотя сердце знало, куда и зачем он придет. Сердце все знало. И сердце было спокойным и светлым.

***

Луна была какой-то неестественно огромной в предрассветном синем небе. Сначала она зависла прямо над голубыми небоскребами жилого комплекса Флотилия, потом передвинулась и застыла над новым автовокзалом, а потом посветлело, рассвело, и она и вовсе пропала. Хотя, скорее всего, она была где-то, и это наверно, но вот только он потерял ее из виду, и луна уже больше не давалась ему. Он и так уже слишком долго глазел на нее. — Не простудишься? Даня сидел в одних шортах на кухне, поставив локти на стол. Всё смотрел в окно. Долго-долго не двигаясь наблюдал, как просыпается город, как луна гуляет, как синее небо светлеет и становится голубым. Было тепло. Тёплый ветер. Почти летний. На весь двор осталось всего несколько островков черного заскорузлого льда, который никак не мог растаять. Сережа закрыл окно. Пальцем потрогал землю в цветочном горшке. Взял бутылку с водой. Принялся поливать. Даня медленно отвернулся от окна и смерил Серёжу долгим взглядом. Как-то вдруг и почему-то в его жизни появился этот Серёжа. Он был мягкий и внутри, и снаружи. Не то чтобы сильно толстый, но рыхлый. Добрый и хороший до раздражения. До… До желания сделать ему злое. Но глаза красивые. Умные, грустные, голубые, как и у… Нет! Нет! Нельзя вспоминать! Нельзя позволять мыслям возвращаться в прошлое и… И опять… Вот это все заново… Мучиться. Он появился в его жизни как-то случайно и незаметно. Серёжа. Они давно уже были знакомы на тот момент, но заочно, по переписке. Серёжа был Даниным поклонником. Даня был его кумиром. Изначально он не заинтересовал Даню абсолютно. Ни в каком виде. Вообще никак. Без вариантов. Но… Ведь это так приятно — иметь поклонника. Вообще, это приятно, когда тебя любят. Пишут тебе. Ждут. Восхищаются. Даня несколько раз банил его, но Серёжа был настойчив и каждый раз возвращался, создавая новую страничку на сайте знакомств. Потом как-то выпросил Данин ник в Телеграме. А потом и вовсе номер телефона. Вся эта виртуальная безответная любовь продолжалась бы годами, если бы Даню не подкосило расставание с… С Этим, Который Ушёл. Тогда он пребывал в сумеречном состоянии. И Сережа как-то пролез сквозь капли дождя и оказался рядом. Сначала Даня просто изливал ему свою душу. Как в выгребную яму сливал всё наболевшее. Сережа слушал. Вникал. Соболезновал. Серьёзно. Сережа переживал искренне. Потом погода была хорошая, и они, так получилось случайно, долго гуляли по ночной летней набережной. Красивой, сияющей, романтичной. На проспекте, на открытой веранде пили кофе. Сережа угощал. Потом уже пошли на настоящее свидание в Стейк Хаус. Даня как-то неожиданно напился коньяка, разомлел, расчувствовался. Сережа… Как человек он был хороший. Не пошлый, не озабоченный, не пытался залезть в трусы. Не извращенец. Не носил женские стринги. Не просил называть себя женским именем, пихать ему в лицо потные носки, поить мочой и унижать матерками. Серёжа был умный. Любил Чехова. Мог долго рассуждать о Тарковском. У Серёжи была премилая уютная квартира-студия прямо на берегу реки рядом с аквапарком. Серёжа был адекватен, тактичен. Влюблен. А потом в какой-то момент Даня вдруг осознал, что Серёжа пьет чай с его мамой на домашней кухне. Даня устал. Устал от всех этих седых, плешивых и взрослых. И самое главное — у него больше не было сил на эти качели… На этот шторм чувств… На все это с Тем, Кого Он Прогнал. И он начал как-то потихоньку жить с Серёжей. Он был уверен, что долго это не продлится и вскоре закончится само собой. Но вот год уже прошёл. А они всё ещё вместе. — Серёга? — донеслось из комнаты. — А такое слышал? Почему скелет не умеет обманывать? Потому что его видно насквозь. Его имя Даня так и не запомнил. То ли Витя, то ли Митя… Титя-митя. Сережин друг с работы. — Вот. Знакомься. Мы работаем вместе. Он натурал, но уважает геев, — объявил Сережа вчера. «Вау! Как же похуй!» — подумал Даня, но всё же улыбнулся для приличия. Скука его давила. Нестерпимая, ядовитая, сумасшедшая, беспощадная, жестокая. Скука до смерти. Скука и тоска. А вот с белобрысым было не скучно. Как угодно, но только не скучно. Сережа вернулся в город вчера вечером. Работал проводником на пассажирских поездах. И каждый раз он уезжал в рейс на две недели. Две недели до Москвы. Или две недели до Адлера. Или две недели до Владика. А если поезд нужно было чинить, он мог на месяц остаться где-нибудь в той же Москве… Всю ночь они тихо выпивали. Правда, Даня почти не пил, утром ему нужно было на работу. Но и спать не хотелось тоже. Поспал от силы часа четыре за ночь и больше не мог. То ли потому, что весна пылала, то ли потому, что полнолуние, то ли гормоны, то ли нервы… Не мог он спать. Да и не хотел. А Титя-митя этот приволок бутылку дорогого канадского виски. Даня еще подумал — что за нелепость — виски должно быть шотландское, при чем тут Канада? Титя-митя зашёл на кухню. Они с Серёжей закурили в окно. Тело у него было классное. Ничё не скажешь. Плечи, грудь. Просто огонь. А вот лицо тупое. — Пойдем прогуляемся, — докуривая заявил Серёжа своему другу с работы. — Я провожу Даньку до работы, а мы с тобой возьмём пивка. Я знаю тут есть пивнушка круглосуточная. До Даниной работы идти было всего ничего. Главное по мосту перейти железнодорожные пути. А там уже и центр. Там уже и работа. — Погодка-то какая, а? — сладко потянулся Титя-митя, выходя из тени дома на яркий сочный свет утреннего солнца. — Чё-то даже и помирать-то не охота с такой-то погодкой! Чудо как хорошо! Подождите! А куда мы? Пивнушка-то вот. — Мы за утренним кофе, — пояснил Сережа. — Без хорошего кофе Даня утро не начинает. — Вон в супермаркете кофейный аппарат. — Нет. Он берёт кофе только в кофейнях. — Почему? — Из-за легенды. — Из-за легенды? — Угу. Существует городская гейская легенда, что в одной из кофеен работает суперпарень бариста. Идеальный по всем показателям. И если тебе повезет и ты его повстречаешь, то на твоём стаканчике с кофе он напишет номер своего телефона, и вы будете жить долго и счастливо, — сказал Серёжа, внимательно посмотрев на Даню. — Надо же! А я и не знал про такое! — заморгал Титя-митя. — Это не правда, — грустно улыбнулся Даня. В кофейне, несмотря на утро воскресного дня, народу было уже прилично. Девочки-баристы так усердно и долго здоровались и желали приятного дня, что было даже неловко. Взяв свой большой стакан американо, Даня вышел на улицу, распрощался с Серёжей и пошел на работу. Этот район нравился ему. Тихий центр. Красивые массивные сталинки. Даня остановился у двери салона красоты. Посмотрел на часы в телефоне. Он пришёл слишком рано. Можно было спокойно допить кофе на улице. Тем более, и правда, погодка была чудесной. На углу дома, у клумбы столпилось стадо электросамокатов — первый признак наступающего лета. Прямо напротив салона красоты был придорожный рекламный щит: '"Не пили мужа, пили ногти!» Дане вдруг стало нестерпимо тоскливо! «Я не жду! Я не жду! Я не жду! Мне не нужно! Я не хочу! Но он мог бы! Мог бы хоть что-то! Хоть как-то… Ну конечно нет! Какой я жалкий, мерзкий, ничтожный дебил! Он забыл уже обо мне. Уже давным-давно! Забыл! И он счастлив сейчас. Я ему не нужен. Не интересен. Он и не вспоминает обо мне. Он живёт яркой, полноценной, насыщенной жизнью. В отличие от меня. И это хорошо. И это правильно. И так мне и надо! Я сам прогнал его! Сам, сам. Сам! Это моя вина. Все кончено. И уже давно. И я не жду, я не жду, я не жду! Сука ты белобрысая! А ведь ты мог бы… Мог! Хоть бы эсэмэску! Но я не жду! Мне не надо. Хорошо, что всё именно так! Мне безразлично напишет он или нет, позвонит или нет… Помнит он или нет. Абсолютно насрать! Мне не надо… Мне… Ну может быть хоть что-нибудь? Хоть когда-нибудь?! Ну и ладно! Ну и пускай! Ну и не нужно! Я не жду! Я не жду! Я не жду… Я… Не реви, не реви, не реви! Не реви, сука! Не реви, тряпка! Только этого мне не хватало! Всё у меня хорошо. Все у меня нормально. Всё наладится... Ничего не хочу! Никто мне не нужен! Ничего мне не надо! Господи! Неужели никогда больше не увижу его?!» Он выдохнул, потёр лицо ладонью, открыл дверь и зашёл. Нужно было начинать рабочий день.