Тюльпаны под снегом

Он поймал её в проходе. Катька всё ходила мимо него. Задевала, расспрашивала. Гремела рядом посудой, шуршала чем-то. И вот, когда, в очередной раз проходя мимо него, она запнулась о его ноги и чуть не упала, потеряв шлепки, он схватил её за талию и затащил на кухню. Он знал, что под ее черным платьем с красными розами если и есть что-то, то совсем немногое. Правой рукой он обхватил ее, прижал к себе. Левой полез под платье, сдвинул куда-то крохотные стринги, а может, и порвал, попутно сдернул свои спортивки. Волосы. Волосы ее всё лезли ему прямо в рожу. Хорошие, ухоженные, вкусно пахнущие цитрусовым миксом. О! Она любила себя! Она любила себя мазать множеством разнообразнейших мазей, кремов… И таким, о чём он даже не имел представления, даже названий не знал. У нее был целый специальный ящик в ванной комнате, наполненный кучей бутылочек и тюбиков. Французских, корейских, японских… Но он не любил ее волосы. Они были красивы, хороши, может быть, даже роскошны, но они были везде… На кровати и в ванной, в машине и на кухонном столе. И вот сейчас они лезли ему прямо в лицо. Но это было уже не важно. Ничего уже было не важно. Он не собирался долго с ней возиться. Член уже сочился липким. Совсем немного стимуляции и… Она застонала как-то неприятно громко, ему это не понравилось. Но вдруг умолкла, осознав, что события заруливают совсем куда-то не туда, куда бы ей хотелось. Два раза плюнув на пальцы, он полез в глубь ее трепещущих нежнейших ягодиц. — Нет! Вова! Не туда, нет! — прошептала она, пытаясь убрать волосы с лица. Но Вова, тяжело сопя ей в самое ухо, уже вдавливал в неё свой член. — Больно! Не туда! Она дернулась, но он держал ее мертвой хваткой. Они ударились о раковину. Катя уперлась руками в столешницу, неловким движением разбив чашку. Зашла мать. Этот придурок даже не позаботился о нормальном уединённом месте. Прямо, где поймал там и… Как животное. Зашла и встала на пороге. Картина была еще та. Пойманная Катька с растрепанными волосами, зажатая у мойки, и с задранным платьем. И Вова со спущенными штанами, вжимающий ее в себя… И эти жадные толчки, в которых было что-то нетерпеливо собачье… А ему было плевать. Прямо сейчас ему было плевать на всё. Мать вышла и закрыла дверь. Встала рядом как стражник. В кои-то веки сынок занялся нужным делом — производством внуков. Не всё же ему с отцом пьянствовать, отмечая возвращение из армии. Тут показался рябой Лёшка. Один из младших Катькиных братьев. Рот его был измазан шоколадным кремом, а в правой руке — кусок торта. — Закрыто! — объявила мать на попытку мальчика открыть дверь на кухню. — Меня дядь Максим послал в холодос за пивом. — Потом придёшь, через десять минут. — А чо? — мальчик поморгал задумчиво и вдруг улыбнулся. — А! Напшикали отравой от тараканов, и заходить пока нельзя? — Вова! — простонала Катька. — Брысь отсюда! — шикнула мать. «Даня, милый, прости!» — с мучительно-сладкой тоской подумал он и начал кончать. Тяжело дыша, она нервно вырвалась из его ослабевших объятий. — Кому говорят, больно мне?! Засопев и глядя на Вову влажными глазами, она вдруг с кошачьей прыткостью расцарапала ему щеку. «Интересно, я всё-таки би или это просто после армейки с голодухи могу и на бабу залезть?» — подумал он, ощущая, как пылают царапины. Выходя из кухни, Катька налетела на мать в дверях. — Ой, тёть Валь, я вас чуть не пришибла, простите! Мать зашла, начала что-то говорить, но он не слушал и не понял, и не хотел слушать ее и понимать, и просто молча ушёл прочь. На улице была жара. Градусник выдавал аж плюс двенадцать. Отец, как хлебосольный барин, собрал всех, кого мог, и отвез на дачу на шашлыки. В городе уже на глаза попадались торговцы вербами. Значит, скоро должна была быть пасха, и весна в самом разгаре. На даче было чудо как хорошо. Мангал дымился под старой елью, стол на открытой веранде был полон бутылок и закусок. — Я дождусь там уже пива в конце-то концов, ёб вашу мать? — крикнул разомлевший отец. Появилась Катька. Молчаливая. Резкая. Оправила платье. Собрала волосы на затылке в пучок и перетянула резинкой. «Щас истерить начнет! Сделает скандал! Блядь! Походу, я перегнул палку». Но Катька молчала. Вова плеснул себе водки. Впился губами в свежий, очень красивый, но безвкусный помидор. Отец, получивший наконец-то своё пиво, наполнил им гигантский бокал с Октоберфеста, надолго смачно присосался к нему, и, вволю насосавшись солнечного пива, блаженно вздохнул. — Ёб твою мать! Чё у тебя с рожей? Ты с тигром, что ли, дрался?! Ну-ка, сынку, пойдем-ка, потрещим. Отец отвел его за веранду. Молча приспустил штаны и стал, покачиваясь, мочиться на старый, ржавый холодильник, вросший в землю. — Сколько не тряси, а всё равно последняя капля в труси… — улыбнулся отец, взболтнув слежавшиеся яйца и застегивая ширинку. Чувствуя, как от водки идет приятный жар по телу, Вова вставил сигарету в губы. Щёлкнул зажигалкой. Прикурил. — Пидорские какие-то сигареты у тебя, — хмыкнул отец. — Чёй-то они пидорские? — спросил Вова, щуря правый глаз от дыма. — Ну не пидорские, а бабские какие-то. Да щас все какое-то бабское, красивенькое, сладенькое. Вот раньше были сигареты Camel, пацанские, вот я только их курил. Вова молчал. Хорошо было, хмельно, блаженно… — Так я о чём? Дело есть. Только ты не подумай чего… Ты пойми правильно… Попытайся понять. Уже два года. Ну год. Год ты в армии… Год ты с ней. А она чёт всё не беременеет… Ну тут я не знаю. Я не врач. Может, твоя вина тут, а может, её… Может, и оба вы… Или… Но это пока неважно. Я не об этом. Я вот о чём. Ты же знаешь, как я переживаю за наш древний род польских шляхтичей Моравецких? Чтобы он не угас и продолжился. Братик твой оказался пидораснёй, и будь он проклят, один ты у меня остался. И время идёт, а толку от тебя пока что нету. Но я не в укор тебе, ты не подумай! И вот к чему… Если что… На крайний случай… Я бы мог посодействовать. Вова приподнял бровь и покосился на отца. Отец же, обернувшись, смотрел на стройную Катькину фигуру. — Ну… Если дело в тебе… Я бы мог дать свой… Своё… Я бы мог помочь зачать… Ну ты понял. Для тебя это дико и, наверное, тяжело принять… Но я тебя не тороплю, не настаиваю, ты обдумай всё. Опять же, может, и у тебя уже что получится. Просто на самый крайний случай, если ты бездетный, тьфу-тьфу-тьфу, я бы мог забацать наследничка. Просто я уже двоих забацал, да и кроме вас, я думаю, по стране еще трое-четверо бастардов моих точно бегает. Так что… Просто подумай, если вдруг, на самый крайний случай… — Хорошо, — спокойно и просто ответил Вова, стеклянными глазами глядя в пустоту. И вдруг солнечное сияние ясно и точно донесло до него: — Серёжа! Да не нужен он тебе, тут всё равно интернета нет! Сердце испугалось, дрогнуло, прижалось к ребрам и замерло. Вову передернуло. Он сжал губы, стиснул зубы. Глаза его забегали. Опомнившись, сердце заколотилось так, что на Вову накатила испарина. Не обращая внимания на слова отца, он пошёл прочь от забора, но вдруг встал, замер и мучительно застыл на месте. «Не смотри, не смотри, не смотри, не смотри! О нет! О Господи! Всё-таки посмотрел! Прямо в лицо! В глаза! Невыносимый! Но за что?! Зачем??? Ну за что мне всё это???» Вова заметался. Нужно было что-то… Как-то… Ну хоть чем-то… Он вспомнил о водке на столе и уже пошёл за ней, но вокруг стола вертелась Катька, она отпугнула его, и он зашёл за дом. «Увидел! Увидел он меня? Ну конечно увидел! Мы с ним глазами встретились! Успокойся! Успокойся, пидорас! Что это за истерика?! Что, собственно, произошло? Ничего не произошло! Ну услышал ты его голос. Ну увидел ты его лицо. Господи! Что ж он такой красивый-то? Ну встретился ты с ним взглядом. Блядь! Не смогу! Не смогу я! Ну не смогу!» Он и сам не понимал, что с ним творится. Было и страшно, и радостно, и стыдно, и нежно, и сладко-неловко, и обидно, и счастливо на душе. И от всего этого и тело, и разум обезумели. Грудь сначала долго набирала воздух, а потом резко выдыхала. «Господи, зачем ты дал мне это чувство?! Зачем ты сделал меня уродом? Для чего? Почему я не могу любить Катьку и жить с ней спокойно?! Нет! Что есть, то есть! Пусть это моё! Пусть я такой! Что есть, то есть, и ничего другого я не хочу! Похуй! Это мой путь, и я пройду его до конца!» Вову понесло. Он уже все решил. Осталось только исполнить. И как только он принял решение, тело, чувства и мысли успокоились и стали холодны и решительны, как черный стальной автомат на рассвете, покрытый росой. Почему-то запомнилось такое… Он понял, что идёт к калитке. Чтоб выйти из дому. Чтоб уйти. «Стоять! Предупреди отца! Напизди ему чего-нибудь, выдумай, отпросись! Иначе вернешься и опять пизды получишь, как обычно». Вова посмотрел на пьяную фигуру отца, и его захлестнуло такое отвращение, что он так и не смог заставить себя подойти к нему. «Да и похуй!» — подумал он, легко и ловко перемахнул через забор и быстрым шагом пошёл прочь. До Даниного дома было всего ничего. Он уже бегал этой дорожкой. Тело всё помнило и действовало само. Осталось только довериться ему и покориться. Во дворе дома он увидел… какое-то недоразумение. Полное, голубоглазое… Оно было настолько нелепо, что тут же исчезло. И тут же на глаза попался ОН. И ОН увидел! И замер. Утроба старого сарая манила тишиной и укромностью. Вова открыл калитку, как к себе домой. На глазах у Дани зашёл в сарай. Тут всё было старое. Ржавое, тихое, темное. Древнее дерево. Только тронь — и вся иссохшая плесень превратится в труху. Даня зашел вслед за ним. Вова тут же подался на встречу, чтобы… Бац! Чтобы обнять, поцеловать… Кулаком в лицо. Вместо «привет». Вова указательным пальцем потрогал внутреннюю сторону губы. — Я не разрешал тебе приходить! На подушечке пальца была кровь. Веселая, красивая, яркая. Разбил губу. — Хули ты не звонил?! Вова задышал. Облизал губы. Сплюнул кровавую пенку. Впился искрящимися глазами. «Он стал… сексуальнее… Терпеть ненавижу это слово, но это именно то слово! Год назад был больше как пацан, а щас прям почти мужчина! И волосы немного потемнели, или это просто темновато тут? Волосы охуенные! Темные, пышные, густые». — Ты сука! — задыхаясь от нахлынувших чувств, страшным шёпотом прохрипел Даня. — Ты мог позвонить?! Мог бы хоть что-то?! Я знаю, я сам сказал, что нам лучше расстаться. Так это ты меня вынудил! И телефон я сменил специально, чтобы ты не мог позвонить и мучился, но я тоже мучился, но ты бы мог позвонить маме и узнать… Какого хуя всё это время ты нихуя… А я же, сука, так ждал. Гондон ты и больше никто! «Мне приснился такой хороший сон. Что мы с тобой вдвоём на дне океана. И даже не на дне океана, а в космосе. Сложно объяснить. И там планета была такая, как луна, но на всё небо почти. И свет, свет такой от нее… И мы по тропинке с тобой вдвоём идем. И ночь, и в свете этой гигантской луны мы идем по этой лунной дорожке и молчим. И… И так хорошо это было. Так… Так хорошо!» — Хули ты молчишь?! Тело хотело контакта. Прикосновений, обнимашек. Тепла. Что разговоры?! Разговоры всё суета от лукавого. — Нет! Вова, нет! «Я не хочу разговоры разговаривать, как я соскучился. Я хочу показать тебе, как я люблю тебя. Я хочу, чтоб ты это почувствовал. Как я ждал! Как хочу тебя видеть!» Вова подошел и уперся грудью в растопыренную ладонь. — Вова! Всей напряженной пятерней Даня ощутил крепкое, теплое, сильное тело. Майка была облегающая… — Ты охуел, сука?! И весь этот треугольный Вовин торс, широкие сильные плечи и узкий крепкий зад. И… — Вовочка! Вова правой рукой в одно движение стянул с себя майку и бросил Дане в лицо. — Господи, как ты накачался! Господи, как тебе не стыдно быть таким нестерпимо охуенным!!! Только, что у тебя на голове? Кто тебя так оболванил?! Даня схватил его лицо в ладони и прижался губами к губам. Вова не отвечал. Для Вовы это было слишком. Вова хотел нюхать. Нюхать, нюхать, нюхать… Для начала. А уж потом все остальное. — Что у тебя с лицом? Ты с тигром каким-то дрался, что ли? С дикой кошкой? Вова обхватил его. Впился пальцами в задницу. — Я вам не мешаю? Вова не заметил. Не услышал. Не обратил внимания. Даня вздрогнул и отпрянул, но Вова обнимал его крепко и не отпускал от себя. — А… Н-нет… — засуетился Даня, пытаясь расцепить Вовины руки. — Отлично! Можете продолжать, не стесняйтесь. — Нет! Вова, уходи! Ты не понимаешь… — Я не понимаю?! По-твоему, я вообще идиот??? Даня наконец-то вырвался из Вовиной хватки, и Вова смог разглядеть это пухлое голубоглазое недоразумение в дверном проходе сарая. Вова смотрел на него как на… табуретку, которая вдруг ожила и начала ставить условия. — Нет! Всё! Вова уходит! — Даня кинулся, поднял Вовину майку и стал выталкивать Вову на солнечную улицу. — Легендарный Вова, о котором было столько разговоров! — Заткнись! Ты, заткнись! А ты, уходи! — Да, — кивнул Сережа. — Я думаю самое время тебе уйти. И левой рукой взял Вову за локоток, а правой указал ему на улицу. «Зря он дотронулся до Вовы!» — заныло Данино сердце. Бац. Бац. Один с левой, один с правой. Не спеша, спокойно, размашисто. Серёжа повалился на земляной пол сарая как подрубленный. — Вова, блядь, ну блядь же! — чуть не плача застонал Даня, бросаясь к груди поверженного Серёжи. Вова уже наконец, напялил майку. Взял Даню за руку и потянул за собой прочь. — Нет! Нет, я сказал! Хули ты беспределишь?! Сюда и скорая-то не приезжает! Уйди! — Даня вырвал свою руку и вскрикнул истерично. — Да уйдись ты уже, наконец! Вова стоял молча, не двигаясь. — Вова, пожалуйста! — взмолился Даня, с болью в глазах. И Вова ушёл. За всё время их встречи он так и не произнёс ни единого звука. Дома всё было как обычно. Отец напился и сидел за столом один. Красный, мордатый, осоловелый. Совсем в одиночестве. Мать с Катькой граблями собирали прошлогоднюю гнилую листву. Вова уселся за стол рядом с отцом. Достал бутылку пива из полиэтиленовой упаковки. Пшикнул крышкой. Задумчиво пригубил. — Ну! И где ты был? — очнулся отец. — Что за привычка твоя эта ебанутая пропадать без спросу? «Как он попросил меня в конце! Заглянул в глаза и так жалостливо… Так… С такой…» — Я с тобой разговариваю! — свирепея, зарычал отец и двинул сыну размашистую затрещину. Бац! Ударил отца. Кулаком в лицо. Он осознал, что натворил, только когда уже в ужасе попятился назад. Тело само отреагировало, моментально. Он даже не успел ни о чём подумать. Отец медленно поднялся со стула. Тяжело дыша, Вова сделал шаг назад. И еще пару шагов. Что теперь делать и что теперь будет, он не представлял абсолютно. Но дома оставаться было нельзя. Нестерпимая сила выталкивала его прочь. И он ушёл. Сначала долго брел по тесной улочке дачного посёлка. Потом вышел к реке. Сел на берегу и задумался. Вечерело. Холодало. Но домой идти не хотелось. Об отце он больше не думал, слава Богу. Он думал всё о Дане. И даже не думал, а неустанно перебирал те чувства, которые он испытал при встрече. Даня возмужал. И новый Даня был даже лучше прежнего. Взрослее, привлекательнее, серьезнее. И если бы не этот нелепый хомячок, то они бы… прямо там… — Иди домой, замерзнешь. Катино появление оборвало все мысли о Дане, и Вова с раздражением и злобой взглянул на нее. Она стояла, закутавшись в его армейскую куртку. Долго молча смотрела на него и потом тихо произнесла: — Он уснул уже. Напился пьяный и уснул, и забыл уже все давно. Пойдём домой, а то простудишься, я возиться с тобой не буду. Она была права. В одной майке он уже изрядно продрог. — А ничё себе тут татарин домину отгрохал! И как быстро построили! Сказала она, разглядывая светлый трехэтажный особняк с бордовой крышей. — Я в школе всё мечтала жить в замке. Я вся такая в пышном белом платье спускаюсь по мраморной лестнице, а у входа меня ждёт карета! — заговорила она, беря его под руку. Вова вздохнул, и они пошли домой. Рано утром мать послала их в магазин. Почему-то вчера совсем не рассчитали продукты, и всё закончилось. Нечем было даже позавтракать. Вова пошёл с Катькой вдвоём. Они долго бродили по супермаркету, а потом она встретила толстую и очень умную подругу и совсем заговорилась с ней. Ему было как-то плевать на приличия, и он просто молча оставил их вдвоём и вышел на улицу. Посветлело, туман стал рыжевато-ржавым. Солнце проснулось, и во вселенной начался рассвет. И он потерялся в этом рассвете. Он стоял с пакетами у входа, всё думая о том, как это весь мир стал рыжим, и совсем не заметил, как Катя подошла к нему. А вот Даню он заметил сразу. Почувствовал его еще издалека. Даня шёл прямо на него, пёр как ледокол, и Вова замер, придавленный его решимостью. Даня подошёл к нему вплотную, схватил на ходу Вовино лицо в ладони и жадно впился в губы. Даня бы полжизни отдал за то, чтобы посмотреть сейчас на Катькино лицо, но он и затылком чувствовал, в каком она шоке. Он сосал Вовины губы, покуда хватило дыхания, потом отпрянул и, не выпуская его лицо из ладоней, посмотрел прямо в глаза. Вова обомлел — никогда он не видел Даню настолько злым! — Здравствуй, милый! — улыбаясь ледяной, беспощадной улыбкой произнес Даня. — Как ты? Всё хорошо? Не дожидаясь ответа, он обернулся и посмотрел на обалдевшую Катю: — Оу, подруга, а ты что, не знала? Отпустив Вовино лицо, он нервно хохотнул. — Серьезно?! Так и не поняла?! За всё это время, что вы вместе? Так и не догадалась? Жесть! Ну что же! Если ты не догадалась, и сам он тебе не сказал, то я тебе скажу. Он обошёл застывшего Вову, встал у него за спиной, положил ладони ему на плечи, и, глядя на нее, произнёс: — Наш Вова гей. Педераст. Гомосек. И беда даже не в том, что он педик. Ну педик, и педик, родился таким. Звезды так сошлись, хромосомы скрестились. Не выбирал же он свои пристрастия. А беда тут в том, что он трусливый педик. А вот трусость — это сознательный выбор каждого! — Даня встал перед Вовой лицом к лицу и шлепнул ладонью по его груди. — И ты трус, милый. Обычный заурядный трус. Он оставил Вову в покое и подошёл к Кате. — Он нюхает тебя? — Что?! — не поняла ошалевшая Катя. — Нюхает тебя вот тут? Волосы за ушком? Вову передернуло. Зрачки его расширились, губы задрожали. — Вот так? Нет? Ни разу? Ох! У меня для тебя плохие новости, подруга! Даня вился вокруг нее как змей. — Ты его не возбуждаешь! Совсем. Потому что, если бы ты его возбуждала, он бы нюхал твои волосы и рассказывал тебе, чем они пахнут. — Вова! — наконец-то пришла в себя Катя. — Вова! — радостно вторил ей Даня. — Вова! Не молчи! — Да, Вова, не молчи! — Скажи что-нибудь! — Ну, скажи же нам хоть что-нибудь! — Заткнись! Пусть он заткнется! Скажи ему, чтоб этот разноглазый урод заткнулся! Скажи, что это неправда! — Да, Вова, скажи, что это неправда! Даня встал к нему лицом к лицу и оскалился: — Скажи, что это неправда. Посмотри мне прямо в глаза и скажи, что это не правда! Давай! Скажи! Вова смотрел на него молча. Не двигаясь. Только по щекам его расползались бледные пятна. Катя ахнула и закрыла рот ладонью. — Ну… В общем-то у меня всё! — Даня смахнул невидимую пылинку с Вовиного плеча. — Засим разрешите откланяться, более не смею докучать вам персоною своею незначительной! И ушёл. Кажется, только сейчас Вова начал дышать. До этого он только молча остервенело бледнел. — Не прикасайся! Не трогай! Не трогай меня! — нервно дернулась Катя. Вова посмотрел на нее удивленно. Он и не хотел трогать ее. И не собирался. И в мыслях не имел. Она развернулась и быстро пошла прочь. И Вова остался один.