Тюльпаны под снегом

— Вот такой телефон купишь мне! В принципе, всё оказалось не таким уж и страшным. Хотя… Еще ничего и не произошло. Но всё равно он ощущал странное спокойствие. Всё уже случилось. Теперь суетиться и волноваться не было смысла. Оставалось только спокойно ждать свою участь. Может быть, самурай, решивший вспороть себе живот, ощущает нечто подобное. Он был на самом дне ада, хуже этого всего быть уже не могло, так чего волноваться? Но всё же затишье было странным. Катька молчала. Не разговаривала с ним. Но и с квартиры не съезжала. И молчал отец. А раз молчал, значит не знал, значит она ему не сказала. Уже прошло несколько дней, как они вернулись с дачи, но все было тихо и ничего не происходило. И вдруг она подошла и положила перед ним телефон, на экране которого ярко светился модный смартфон. Вова молча посмотрел на ценник. Потом на Катю. — Бедный дядя Максим! Он так ненавидит педерастов, и оба его сына оказались гомосеками! И за что ему такое? Я долго думала, говорить ему или нет… А потом всё же решила, что не стоит. Если он тебя убьёт, то это горе в семье, и ему самому, и теть Вале. А если не убьёт, а просто покалечит, то тоже ничего хорошего. Будешь ты весь переломанный, с отбитыми почками, печенью и селезенкой. С кривым уродским сплющенным носом, с пробитой головой. А мне за тобой ухаживать. Памперсы тебе менять, капельницы ставить. А оно мне надо? Не хочу я быть декабристкой. Это они променяли столичный Петербург на сибирский барак, а я не хочу. Возиться с тобой-овощем мне ни фига не улыбается. Я и так всю жизнь пелёнки обосранные стирала. Хватит, надоело. Но и ты, милый мой, не надейся, что просто так отделался. Поэтому купишь мне вот такой телефон. Ты и так мне его давно обещал. И всем будет хорошо. И твоим папе с мамой, и тебе, и мне. Ну! Чё молчишь? Согласен? — Согласен! Но если я покупаю у тебя право пидорасить, то я буду пидорасить в открытую. Буду встречаться с ним, когда захочу. Ну и в постели ублажать тебя я тоже больше не обязан, сама понимаешь. Так что… — Ты не в том положении, чтобы торговаться и ставить условия… — А я ставлю условие! — перебил ее Вова. — Ну, либо беги, стучи папашке. Мне будет плохо, да, но и ты всего этого лишишься! — Чё думаешь, не найду себе получше? Нормального? — Да мне похуй! Может, и найдешь. А может, и нет. Но вот это всё, что ты имеешь сейчас — вот этого всего ты лишишься. Это я тебе обещаю. Гарантирую! Она засопела нахмурившись. Потом ухмыльнулась: — Пидорас… Пиздец, Вов, тебе вообще похуй, кого ебать, да?! Вову это никак не задело. Он был спокоен. — Ладно. Чёрт с тобой! Телефон вот этот купишь мне… А потом… Потом ещё одну вещь покажу… Вова встал, начал собираться. — Ты куда? — не выдержала она. — Пидорасить! — огрызнулся он и ушел. Проходя мимо детского садика, он невольно уставился на группу ребятишек, которые шли цепочкой, держа друг друга за ручки. «А я бы хотел ребенка. Прикольного такого пацанёнка, сыночка. Мы бы с ним гуляли, ходили на рыбалку. В поход на шашлыки. Он бы держал меня за руку, заглядывал бы в глаза и почемучил обо всём на свете, а я бы ему всё рассказывал и казался бы ему самым умным человеком на свете! Катька бы могла родить мне ребенка. А если я буду с Даней, детей у меня не будет… Ну, значит, у меня не будет детей!» И вдруг запахи весны, солнечный свет и детские голоса на мгновение сложились в такую идеальную картину, что мозг вспомнил. Вспомнил! Все это уже было с ним когда-то. И точно такое же солнце, и теплота ветра, и запахи, и звуки, и детский сад… Отец пришёл забирать его из садика и повёл за руку к машине. — Куда ты все время оглядываешься? — спросил отец. — На мальчика. — Он что-то сделал тебе? Обидел тебя? — Нет. — Нет? А что тогда? — Он очень красивый! — сказал Вова и покраснел. Отец серьёзно посмотрел на него, сел на корточки и, взяв за плечи, заглянул в глаза. Вова навсегда запомнил, как скрипела его короткая кожаная куртка. — Ты хочешь стать настоящим мужчиной? — Да. Очень. — Так вот, если хочешь стать настоящим мужчиной, никогда не используй таких слов, как «красивый мальчик». Никогда так не говори. Пацаны тебя неправильно поймут. — Почему? — И на мальчиков тоже не засматривайся. — Почему? — Просто поверь мне на слово. Вова задумался, погрустнел. — А девчонки у вас в группе красивые есть? — А девчонки все дуры! И отец расхохотался, и хохотал вдоволь так, что забыл эту Вовину оплошность и был им доволен. Этот случай запомнился ему, потому что той же ночью этот мальчик приснился ему во сне. В сладком, стыдном и немного грустном сне, больше похожем на кино… И тогда, в первый раз в жизни, он задумался над тем, что может быть не стоит рассказывать людям о своих чувствах — они как-то странно на них реагируют. Телефон весело булькнул новым сообщением, и Вова пришёл в себя. «Привет. Всё в силе? Мне приезжать?» Сообщение от Дани. Вова улыбнулся. Не мог не улыбнуться. «Да, солнце. Конечно, в силе. Жду тебя на лавочке в сквере прямо напротив входа в отель. Через сколько будешь?» У него не было Даниного телефона. А Данина мама сильно заболела, лежала в больнице, и Вова не осмелился её потревожить. Вовин мозг мучительно метался и вдруг родил решение. Вова скачал сайт гей-знакомств и сделал фейковую страничку. На аву поставил фотку симпатичного футболиста третьесортной лиги, местом жительства выставил Владивосток, приписал плюсом пару лет к своему возрасту, и вуаля. Данины фотки на сайте были шикарны. Всё же этот фотограф, Миша, кажется, знал своё дело. Ему удалось прекрасно поймать тонкие черты и нежную, выразительную, чуть грустную Данину задумчивость, густоту его волос и красоту бровей. В графе "отношения" Даня пометил: «Всё сложно». «Всё у тебя, сучка, сложно! Интересно, а хомячок знает о том, что у тебя есть анкета на сайте знакомств, который ты регулярно посещаешь? Не знает? Или знает, но прощает?» Коварный Вова начал издалека. Просто, откровенно, ненавязчиво: что любишь слушать, читать, смотреть? Как тебе этот сериал? А последний альбом вот этого? Когда Даня попросил показать «интимки», Вова понял, что Разноглазка уже на крючке. «Мне нечем хвастаться, у меня обычный размер». «Да ладно тебе! Покажи!» Вова скинул фотку члена. «Самый классный размер! Как раз, как я люблю!» — Ну ещё бы ты его не любил! — хмыкнул Вова. Легенда была такова: Вова представился работником фирмы, продающей станки для производства… чего-то там. Сам он живет и работает во Владивостоке, а в этом городе он в командировке. «Самолёт только ночью, а еще целый день впереди. Ты мне понравился. Очень. Приходи. При отеле есть классный немецкий бар. Есть хамам и огромный бассейн. Приходи. Будет здорово!» Даня помялся, но всё же позволил себя уломать. Тем более что денег на отель Вова не пожалел. Это был «Marriott» — самый дорогой пятизвёздочный отель в сердце города. Тут в шаговой доступности был и собор Николая Чудотворца, и железнодорожный вокзал, и цирк. Даже номер Вова выбрал с лучшим видом на центр города. Дорогое удовольствие, в три раза дороже всех остальных отелей в городе, но Вове хотелось свалить Даню наповал. До встречи оставался еще вагон времени, и Вова хотел взять бутылку коньяка и, пожалуй, суши. Как раз около дома открылся магазинчик, где продавали вкусные суши по хорошей цене. Вова подошёл, дернул за ручку. Заперто. На стеклянной двери прочёл табличку: «Закрыто на пятнадцать минут». Зачем-то дёрнул еще раз и отошёл в сторону, достал телефон, вздохнул, начал искать чем бы развлечь себя в ожидании. — Ты понимаешь, что ты всю нацию позоришь, ты, бля! Ты русскую нацию позоришь. Вот так иностранец увидит тебя и подумает, что все русские такие, как ты! Вова оторвался от телефона. Рядом стояли двое. Прижатый к стеклянной стене парень. Высокий, худой, весь в черном. Черные поношенные джинсы, черное худи с капюшоном, черные вьющиеся волосы. Виски и затылок коротко острижены, зато чубчик густой, бойкий. Худое небритое лицо и уставшие зеленые глаза. В тонкой сухой руке, с выкрашенными в чёрный цвет ногтями, — бутылка пива. А второй… Пьяный, шатающийся, тоже с пивом. Обезьяноподобная рожа. Такими полулюдьми-полуобезьянами обычно изображала красноармейцев какая-нибудь финская или польская пропаганда. — Ты сюда, на меня смотри! Ты, блядь, обморок! Я тебя еще раз спрашиваю, нахера ты ногти накрасил как баба?! — и шлепнул парня ладонью по лицу. Парень молчал. Никак не реагировал. «Удивительная выдержка! Я бы так не смог!» Вова прикурил сигарету. Подошёл к пьяному сзади. Правый кулак положил в левую ладонь и начал покачивать его, словно заряжая энергией. — У тебя девушка-то хоть есть? Хули ты выкрасился как пидор?! Бац. Пьяное тело оплыло на асфальт. Бутылка пива покатилась по пыльному тротуару, истекая яркой белой пеной. — Остоёбло это синее радио, — признался Вова. Парень посмотрел на Вову с благодарностью. Они взяли тело под руки, оттащили и прислонили спиной к мусорным контейнерам. — Отдыхай, щас тепло, хорошо. — Спасибо, Вова. Мы в одном доме живём. Я вас часто вижу. Ты с женой. Катя, да? Такая красивая пара. Оба такие блондинчики солнечные! Вова поморщился от кислой отрыжки. — А я Владюша. Вова опять поморщился. Протянул руку. Пятерня у Владюши была мягкая, слабая. Почему-то это понравилось Вове. — Да что-то сушек захотелось. Вышел вот взять на последние деньги, да и хрен с ними, с деньгами. А тут этот неадекват. Вова вгляделся в зеленые глаза. Парень хоть и стеснялся, но взгляд не отвел, выдержал до конца. «Готов спорить на бутылку дорогого коньяка, что он гомосек». Табличка исчезла, и дверь открылась. Вова зашёл, забрал свой заказ, положил его в рюкзак, как-то скомкано попрощался с новым знакомым и поехал в центр. Небо было, как на заставке в Симпсонах: голубое-голубое, с милыми белыми облачками. Даня уже ждал в сквере на скамейке. Обтягивающие темные джинсы, модно потертые и разорванные. Белое худи и короткая куртка цвета хаки. Ботинки. — Ну, здравствуй, Разноглазка. Даня вскочил. Разноцветные глаза расширились от неожиданности. Он выставил руку вперед и направил Вове в лицо красный перцовый баллончик. — Вов! Не дури! В пизду! Я пшикну! Я пшикну, нахуй, я серьезно! Ты разрушил мои отношения. Заявился, как обычно, хуй сотрешь! Отпиздил… А он… Он и невиноватый же… И я… Ты разрушил мои отношения, а я разрушил твои. Мы квиты! Вов, серьезно! Вова смотрел на него с улыбкой. Усмехнулся. Чуть наклонив голову, указательным пальцем правой руки потер правую бровь. — Ну… Мои отношения-то ты хуй разрушишь. Катька, походу, вообще от меня никогда не уйдёт. Вова замолчал. Говорить не хотелось. Хотелось только смотреть на него. Смотреть и всё. Молча. Всегда. Постоянно. Навечно. — Пойдем! — улыбнулся Вова, протягивая к нему руку. — Куда?! Я не пойду. Я не могу. Я… Я жду… У меня встреча. Вова открыл свою фейковую анкету. — Вот с этим? С командировочным из Владика? — Вот ты сука! Я должен был догадаться! Твою мать! Всё было слишком гладко и хорошо. Слышь ты, ебланоид, я не помню, чтоб разрешал тебе регаться на гейских сайтах! — Ну а как тебя еще выцепить? Фотка не моя, но всё остальное в силе. Я снял номер в отеле у тебя за спиной. В рюкзаке коньяк и суши, и целый день еще впереди. Даня ошарашенно мотнул головой: — Вообще-то у меня есть парень. — Па-а-арень! — Да, представь себе! — Ну, а если есть парень, хули ты тогда сюда приперся?! Даня не удержался от улыбки. — Ты, как всегда, пиздец! — Пошли, заебал. Хули ты ломаешься как целочка? Как будто первый день замужем. И ты же сказал, что вы расстались?! — Да мы… Мы каждый месяц расстаемся, и потом он… Снова миримся. Вова закивал понимающе, мотнул головой: — Пошли. Набросил руку Дане на плечи и повёл за собой. Номер был очень уютный, мягкий. И почти всё пространство занимала двуспальная кровать размера кинг-сайз, больше похожая на сугроб. — Ахуенный траходром! — восторженно ахнул Вова, с разбега ныряя в кровать. Даня скинул обувь и, утопая ступнями в коврах, прошел к окну и посмотрел на огромное монументальное здание театра, который строили пленные немцы после войны. За такой вид, конечно, стоило доплатить! Расцветающий парк. Толпа восторженного народа, ошалевшего от весны и теплого солнца. Вечно серьёзное серое здание мэрии. Бесконечный поток машин на центральной площади. И золотые купола собора вдали. Спиной почувствовав движение, Даня резко обернулся и тут же налетел на Вову, который успел подкрасться вплотную. — Так неловко, пиздец! — дрожащим горячим шёпотом выдохнул Даня. — Почему неловко?! Что ты такое сделал? Отвечай! Вова молча сжал его холодные пальцы в своих тёплых, немного шершавых ладонях. — Вечно ледяной, блядь, как вампир… — Чё у тебя на башке?! Кто тебя так оболванил?! — А чё у меня на башке? Волосы… Прическа. — Ты серьезно называешь причёской вот эту залупу ежика, захераченную машинкой под одну насадку? — Да похуй. Расчесываться не надо, и на шампуне экономия. Даня приложил ладонь к его щеке, приподнял голову и осмотрел лицо. Глаза Вовы искрились звездами. — Хули мне так волнительно?! Даже наш первый секс не был таким волнительным. Сделай что-нибудь, чтобы мне было комфортно! Давай! Ты же мужчина! — Сейчас сделаю… — тихо улыбнулся Вова, снимая с него куртку. — Никак не могу привыкнуть к тебе! Каждый раз, когда вижу, сердце дергается! Не знаю… С тобой всё не так! Всё по-сумасшедшему. Где обычно у всех нормальных людей низ — у тебя верх, где право — там твое лево, где всегда холодно — там с тобой горячо. Это сводит с ума! — растерянно болтал Даня, позволяя себя раздевать. — Ну что ты дышишь на меня своей влюбленностью? Что ты делаешь? Прямо сейчас. Со мной. Что? Что ты… — Хочу заняться с тобой квантовой физикой. — Что? Чем? Но твоя рука уже у меня в трусах! — Но моя рука уже у тебя в трусах… Верх Дани был оголен, остался только низ. Вова мягко толкнул его на кровать. Даня упал на спину, закрыл пылающее лицо ладонями. Вова расстегнул ремень, довольно грубо стащил с него джинсы, схватился за трусы, но вдруг замер. — А это новость! Справа, на уровне рёбер, у Дани была татуировка со знаменитым фрагментом рук с фрески Микеланджело, где бородатый Творец тянется своим перстом к безвольной руке Адама. А слева красовалась цветная бабочка. Очень красивая, со всеми оттенками голубого на замечательных крылышках. Даня стянул с себя трусы, приподнялся и плюхнулся на подушки. Вова, не отставая, улегся рядом. Прижался всем телом. Навалился. Начал тереться лицом о его гибкое, плоское, стройное, гладкое, подвижное тело, впитывая запах. Новый, незнакомый. Он обязан был его изучить и запомнить. Это был странный, но очень приятный запах. Что-то древесное, очень теплое, сандаловое. Вова начал целовать и сосать его грудь. Даня задышал открытым ртом, не открывая глаз, положил руку Вове на голову и стиснул золотые волосы в кулак. — Вова! Во…ва! — горячо выдыхал он. — Вова! Хрипловатый, горячий, чуть слышный шёпот его срывался в умоляющий тонкий стон. Вова опустил руку ниже, стиснул его член, начал мастурбировать и сразу почувствовал, как Даня слегка поморщился, и тут же понял в чем дело — всё же мастурбировать насухую было не очень приятно. Он мигом изогнулся, принял член в рот, обильно обслюнявил головку и так же стремительно вернулся к Даниной груди. Теперь уже все пошло хорошо. Даня доходил долго, и у Вовы уже онемела рука, и он еле дождался, когда Даня уже начнет содрогаться, прыская себе на живот. Он уже и сам истекал тягучей прозрачной и липкой штукой, названия и предназначения которой он не знал. Когда Даня успокоился, Вова нетерпеливо перевернул его на живот, задрал ему зад и начал пристраиваться поудобнее. Руки у Вовы так и не дошли купить смазку, и он просто прихватил первый попавшийся Катькин крем. Измазав и руки, и простыни, он увлажнил всё, что хотел, и вошёл в Даню. Замер, приходя в себя, а потом начал двигаться. Удовольствие накатило с такой силой, что он не узнавал уже самого себя. Прижимая Даню к себе, он зашептал ему в розовое ухо: — Как меня зовут?! — Вова! — Повтори! Повтори мое имя! — Вова. Вовочка! — Повторяй! Не останавливайся! — Вова! — Только моё имя! Только моё! — Вов… Вова! Вова кончал так бурно, что начал кусаться. Даня пытался протестовать, но Вова не слышал и не понимал ничего. Даня стоял на четвереньках, держа на себе тяжело дышавшего Вову. Потом устал и плюхнулся на кровать. Первое время Вова лежал на Дане тихо, но, когда пришел в себя, начал целовать его поясницу, спину, плечи. Стал тереться лицом, лизать, сосать, оставляя засосы, покусывать. — Никак не могу насытиться тобой! — жарко прошептал Вова в его мраморные ребра. Схватил, рывком перевернул Даню на спину, уселся сверху и прошептал прямо в лицо: — Я люблю тебя! — Нет! Нет! Нет! Не надо! Замолчи! Замолчи! — Я люблю тебя! — Мне страшно! Это тяжело! Опять это чувство! Опять! Оно такое беспощадное! — Я люблю тебя! — Нет! Замолчи! Я тебя умоляю! Молчи! Прошу тебя! — Я лю… Бац! От звонкого удара в ухо Вова свалился с кровати. — Я говорил тебе уже год назад, либо приходи и останься навсегда, либо не приходи вовсе! Год назад! И за этот год нихуя не изменилось! Потому завали нахуй своё ебало и не пизди мне про любовь! Бесишь, блядь! Как же ты меня бесишь! — закричал Даня, побагровев. Вова сидел на полу, держась за голову. Когда Даня проорался, ему полегчало. Дотянувшись до пульта, он включил телевизор. Вова поднялся. Массируя припухшее ухо, подошёл к рюкзаку. Достал коньяк и суши. Плеснув в два бокала ароматный коньяк и прихватив пластиковый контейнер с роллами, сел на кровать и протянул один бокал Дане. Ему всё казалось, что Даня откажется, но тот принял бокал. — Ты прав. Извини, — тихо проговорил Вова, — я не должен был опять начинать эту тему. Я не удержался. Мой косяк. Прости. — Ну, за что? — спросил Даня, поднимая бокал. — За всё хорошее против всего плохого? — За нас! — все так же тихо отозвался Вова и стукнул бокалом о бокал. После коньяка сразу стало хорошо, тепло. Блаженно. Все плохое притупилось, потеряло силу, отступило, ушло. — Ну… Расскажи о себе. Как год прошёл? Чем живёшь, чем дышишь? Ты ждала меня? А вот моя Катька сказала, что ждала. А ты не ждала. — А я и не твоя, — Спокойно ответил Даня, отправляя в рот очередной ролл. Только сейчас он понял как голоден. — А чья? Хомячка этого? — Своя собственная! Вова прищурился. — Я ей верю… А может, и не верю… Да и похуй. Ну… Ну, расскажи про хомячка. Как его зовут? — Серёжа. — Серё-ё-ёжа... Ну и? Серёжа… — Я его знаю, кстати, дольше, чем тебя, правда, мы долго просто переписывались. — Вау! Обалдеть просто! И где он работает, Сережа-хомячок? — Проводник в поезде. Ездит во Владик. Почти две недели в пути. А сейчас ему подработка досталась. Ушёл в рейс на пару суток по области. Устал, только вернулся из поездки, не отдохнул, и тут же опять вызвали. Ты ему ещё нахлобучил. Но это прибавка к зарплате хорошая. — М-м-м… — У них там кредиты льготные хорошие. Медстраховка. Стоматология… Хотя работа, конечно, собачья, на износ. — Покажи-ка мне его фотку. — Давай, наливай, а то уйду. — Фотку покажи его! — Ну, дай телефон, вон на столике! Вова встал, опять наполнил два бокала, прихватил телефон и вернулся в кровать. Они молча чокнулись, выпили. Даня нашёл фото Серёжи и протянул Вове телефон. — Ебать, он холестерин ходячий, жиробас! Хотя ты вечно всяких фриков вокруг себя собирал. Пенсию всякую. Седых, ебать, плешивых. Щас вот этого хомячка-колобка. У него хоть встает? Хоть что-нибудь выглядывает из-под сала? — Ну… Секс — это не главное… И совсем он не жирный! Просто полный немного. У него с почками… там… проблемы… — Пиздёж! Говоришь, как старая бабка! На свете нет ничего лучше страстной жгучей ебли, так чтоб до отвалу, чтоб досыта! После этого чувствуешь себя, как заново рожденный. И мысли, и тело, всё сразу становится охуенным! Мда-а-а… А глазки у тебя грустные-грустные. — Ну… Он любит меня… Нет, правда, любит. А это в любом случае классно, когда тебя любят. — Угу. — Да хватит угукать, сука! — взорвался Даня. — Тебя не было! Не было тебя, понимаешь?! Я был один! Я… А он… — Конечно понимаю, братан! Конечно! Как не понять?! Ты мучился здесь. Страдал. Терпел лишения. А я в это время был на Бали с двумя любовниками-фотомоделями. Занимался йогой, сыроедением и часто снимался в жестком гей-порно за большие деньги. Конечно! — Вова развел руками и вдруг закричал. — Я в армии хуярил, дура, бля! Там даже подрочить нельзя было. Да что я, главное — ты тут страдал. Страдалец, бля! Они замолчали. Вова взял бутылку. Хлебнул прямо из горла. Протянул Дане. Глотнув, Даня заговорил задумчиво: — А может быть — это наша судьба? Может, мы и должны были прийти к этому? Я нашёл себе парня, ты живешь с девкой… Все так, как мы и хотели. А вот это… Вот это сейчас между нами, это… Ну, типа хобби… Как в сауну сходить раз в месяц, как травки курнуть. — Угу, только всё через жопу как-то. Не жизнь, а ёбаный пранк, блядь! И тебя устроит такая жизнь? — нахмурился Вова. — Не знаю. А ты можешь устроить вариант получше? Вова молчал. Даня продолжил: — Я раньше был максималистом. А щас как-то понял, что… Ну поймал ты кусочек счастья, да и за то спасибо. Может, просто не напрягаться, не мучить себя, не искать идеала, ведь все равно не найдешь, а просто принять реальность и кайфовать? Знаешь… Если постоянно ныть и рвать жопу, то у тебя элементарно не останется времени сладко помурлыкать. Вова взял в руки бутылку, начал изучать этикетку. Спросил, не глядя: — Ты был злой, пиздец. Это из-за того, что я нахлобучил твоего этого, хомячка? — Нет. Не потому. — А… — А потому, что ты опять… Опять просто пришёл. Пришёл не остаться, а просто попиздеть, поныть, перепихнуться. А я не могу… Меня от этого всего выворачивает, трясёт, разрывает изнутри! Не могу это терпеть! Не могу к этому привыкнуть. Злюсь на тебя и больше всего на себя за то, что я бесхребетный тюфяк, за то, что позволяю тебе это делать, хоть и поставил тогда условие: либо приди и останься, либо вообще не появляйся на глаза! — Так, а почему всё-таки не ушёл? Согласился пойти в номер, почему? — Не могу… Ненавижу я тебя! Если бы ты только знал, как же я тебя ненавижу!!! — Даня схватил его за волосы и впился в губы. — Ненавижу я тебя пидораса, вот так и знай, блядь! — зашипел он в Вовины зубы и вдруг, схватив за горло двумя руками, принялся душить. Сначала Вова не сопротивлялся и улыбался даже, но быстро побагровел и оторвал Данины руки от своего горла. Обессиленный и физически, и морально, Даня рухнул ему на грудь. — Ненавижу! Ненавижу… Как же ты глубоко засел во мне! Как же много тебя в моем сердце! Во всём мне! Не могу! Ну не могу я объяснить это всё! Но неужели это и есть любовь? Неужели, правда, любовь вот такая? Не молчи! Скажи! — Нахуй ебаную любовь! Это судьба! — заявил Вова, глядя в окно. — Судьба… — прошептал Даня, припав ухом к его груди и слушая стук Вовиного сердца. Ладонью он гладил Вовин живот: — Как же ты накачался! Ну-ка! Встань-ка! Покажи себя! Вова охотно встал и напряг пресс. — Всегда хотел это сделать! — чуть краснея и смущаясь, вздохнул Даня и начал сосать кубики пресса на Вовином животе. С кубиков перешёл на член, а когда тот окреп, Вова отстранил Даню от себя, поймал его ноги и закинул их себе на плечи. В этот раз оргазм не наступал долго. Вова запыхался, покрылся испариной. И когда наконец-то он добрался до желанной вспышки, глаза Вовы выцвели от беспощадного, сладкого, мучительного оргазма. Кончая, он неотрывно смотрел Дане в глаза. Данины ноги медленно опустились на кровать. Он долго смотрел во влажное Вовино лицо, поцеловал его в лоб и прижал к груди. — Всё будет хорошо! — прошептал Даня, то ли ему, то ли самому себе. — Я не хочу ждать… — отозвался Вова с его груди. — Я хочу, чтоб все хорошо было прямо сейчас! Замолчал, задумался и вдруг, хмыкнув, заговорил: — Вспомнилось почему-то… Мы долго ехали на машине, а я маленький тогда был, в школу еще не ходил, и меня укачало. И я лежал на заднем сиденье и тихо страдал. Мучился рвотой. А отцу это почему-то дико не понравилось, и он начал психовать, ругаться. И я тогда… Я тогда ощутил себя таким гадким, неправильным, таким нехорошим. Я так помешал отцу! Так его расстроил. Странно… Почему я так подумал тогда? Почему мне это вспомнилось сейчас? С какого хуя это всё в башке сидит и не пропадает со временем? Даня молчал, задумчиво поглаживая его волосы, и вдруг спросил: — Где сейчас твоя ненаглядная Катенька? — Вот ты заебал с этой Катенькой! Чё она тебе так покоя не даёт?! — Нет. Я серьезно. Ты в курсе, где она прямо сейчас? — Нет. Не в курсе. — А вдруг она прямо сейчас тебе изменяет? — В смысле, изменяет? — В прямом. Ебётся с мужиком прям щас. — Ну… Прям щас я тоже ебусь с мужиком. Ей можно, а мне нельзя? Чё я рыжий, что ли? — И что ты с ней сделаешь, если узнаешь? — Не знаю… Ничего. — Ударишь её? Ты ее бил? — Нет. Никогда. И не думал. Бред какой-то, а нахуя? — Но меня-то ты бил. — Я? Тебя? Это когда, нахуй?! — Мы же дрались с тобой. — Дрались! Дрались и бил — это две принципиально разные вещи! — Ну ладно, дрались. Но с ней же ты не дрался. Со мной дрался, а с ней — нет. — Ты мне небезразличен. В отличие от неё. — Это жестоко по отношению к ней. Ты не находишь? Вы же уже сколько вместе живёте! — Если чё-то не нравится, пусть съёбывает и находит себе получше. Никто не держит! — отрезал Вова. Ему казалось, что он уже насытился, но, заглянув в сердце, Вова почувствовал еще немного желания, и тут же сжал Данин член в кулаке, с поцелуями спустился вниз и принялся сосать. Не отвлекаясь от процесса, Вова нашарил Данину ладонь и положил её себе на голову. — А ты, кстати, мог бы сниматься в порнухе, ты в курсе? — задавая ритм белобрысой голове, заявил Даня. — Ты молодой, тело у тебя охуенное. Хуй, правда, совсем среднестатистический, а желательно бы побольше. Но зато стоит хорошо, а это даже важнее. У меня есть знакомый, с которым можно поговорить на эту тему. Так как, надо? Прикинь, видео, где ты принимаешь за щеку сразу у трёх негров. Показать бы такое твоему папаше, вот бы он охуел! Даня задышал, щеки его раскраснелись: — Охуел бы… Как бы он охуел! Ах, Вова! Когда всё закончилось, Вова замер, уперевшись лбом в бритый Данин лобок. С закрытыми глазами тяжело дышал от пережитых ощущений, весь растекшийся, в каком-то полуобморочном наркоманском состоянии. Придя немного в себя, ушёл в туалет, а вернувшись, заявил: — У меня понос от твоей спермы. — Ну, расскажи хоть про армию. Как это быть геем в нашей армии? — Ты долбоёб? — Чё ты? — Я чё, блядь, похож на гея? — Нет. Не похож. — Выдумываешь всякую хуету! Негры какие-то, геи в армии, — Вова вдруг замолчал. — Бля, в армейке был парень такой симпотный, спросил еще меня, буду ли я его парнем. — А ты? А ты что? — А я поцеловал его и убежал, и больше никогда не видел. А надо было хоть контакты его взять. — Ну а чё ж не взял? Вова вздохнул, закрыл глаза и ничего не ответил. Припомнив, спросил: — Как мама, кстати? — Хуёво! — Я серьезно, дебил! — Я тоже! Всё плохо. Врачи говорят, этот год еще максимум… И всё. Я не хочу сейчас об этом говорить. Давай потом как-нибудь. Вова молча понимающе кивнул и погладил его по бедру. Сел на кровати, согнув ноги в коленях. Поставил на колени локти и, двумя руками держа зажигалку Zippo перед лицом, высек искру и прикурил. Даня задумчиво водил ладонью по его сильной, широкой, гладкой, теплой спине. Спросил тихо: — Чё думаешь делать? Вова обернулся, поморгал. Ноздрями выдохнул дым. — Когда ты уходишь? — Мне уже пора, кстати! — сказал Даня, глядя в телефон. — Мне нужно обязательно зайти к маме в больницу. — А мне еще сегодня на юбилей идти, — вздохнул Вова. — Нужно включить пацанчика-натуральчика и поехать на юбилей Катиной мамы в какой-то уёбский кабак. — Узбекский? — Да типа… Даня встал, сходил в душ, подмылся, начал одеваться, собирая разбросанную по всему номеру одежду. Вова молча и хмуро сопел, грызя нижнюю губу. Хотел хорошенько хлебнуть коньяка, но на язык из бутылки упала всего пара капель. Одевшись, Даня надолго замер, смотря на него, но, так и не найдя что сказать, просто подошёл, взял его за затылок и чмокнул в макушку. Когда Даня был уже в дверях, Вова вдруг окликнул его: — Эй, Разноглазка! Обтягивающие джинсы носят только пидоры. — Угу. А знаешь, что в гей-тусовке значит такая короткая прическа, как у тебя, почти под ноль, м? — Иди на хуй! Даня пожал плечами. — И чё? — не удержался Вова. — Чё значит? — Такие прически носят те, кто любит принимать за щеку. Жестко принимать. Сразу по два, а то и три хуя. Горловой отсос с заглотом. Так что… — Пиздишь! — поморщился Вова. — Эй! Даня! Ты же пиздишь! Эй, эй! Ведь не правда же, да?! Ведь… Вот сука! Даня ушёл. Подойдя к зеркалу, Вова почесал короткостриженую голову. — Ну и чё мне теперь с этими делать? Блядь! Да и похуй! Хороший отсос — это тоже искусство. Катька вот совсем сосать не умеет. Похуй! Не хватало еще и из-за этой хуйни переживать! Оставшись один, он упал на кровать и, лежа на спине, кончиками пальцев стал гладить живот. Было так тепло и покойно. Он дышал ртом с закрытыми глазами и всё шептал: — Даня… Даня… Даня… Потом рывком перевернулся на четвереньки и начал нюхать простынь. Она еще хранила тепло и запахи Даниного тела. Он собирал эти запахи ладонями, пригоршнями, терся о простынь лицом. Завернулся в белоснежное пышное одеяло, как в облако, сжался, подтянул колени к груди, замер, растворился в блаженстве и совершенно пропал для всего окружающего мира.