Тюльпаны под снегом

Питер произвёл на Даню странное впечатление. Не то чтобы город ему не понравился… Просто здесь была такая сильная, глубокая и насыщенная аура, что она подавила и раздавила его. Он растерялся и потерялся. Не ожидал такого… Первый раз в жизни он, коренной житель почти двухмиллионного мегаполиса, ощутил себя понаехавшим крестьянином-лапотником. Провинциалом из глубокой тайги, который вдруг решил без спросу выбраться в господскую столицу. Ему куда больше понравился крошечный крымский городок на берегу моря, утопающий в цветах и зелени, чем этот сырой, древний, хмурый, холодный имперский гранит. Вдобавок ко всему, питерская погода была просто ужасна! Дома, когда вылетали, стояла жара в плюс двадцать три, а тут, как только вышли из метро у Московского вокзала, сразу попали под ледяной ветер и снег с дождем. Хотя это как раз было логично: Питер, дождь, чахотка… Но были и плюсы. Дане очень понравились питерские бары. Такие атмосферные, классные. И понравились музеи. Только тут он впервые увидел вживую картины, знакомые с детства по учебникам и телевизору. Когда гуляли по Невскому, он увидел мост со статуями голых парней, пытающихся обуздать лошадей. Посмотрев в тёмную воду, он нахмурился и сказал: — Так это и есть Нева? Чёт маленькая какая-то, я думал, она побольше. — Это Фонтанка, — с улыбкой пояснил Сережа. — Нева — туда дальше. — А-а-а... Потом взяли по глинтвейну. Даня пробовал его впервые, и напиток ему очень понравился. Горячее вино с пряностями было идеально-прекрасно в эту хмурую сырую погоду. Потягивая живительный напиток и чувствуя, как расцветает всё внутри, он любовался очень красивым домом с большим стальным глобусом на крыше. Когда вышли на Дворцовую площадь, он, придя в себя от просторов и масштабов, весело ойкнул: — А это я знаю — это Зимний дворец. А Эрмитаж где? Далеко? Надо сходить обязательно. — Это и есть Эрмитаж. — В этом же здании? Прикольно. Удобно! В Эрмитаже Дане понравилось. Он оттаивал, прохаживаясь по скрипучему паркету, в прозрачные окна глядел на чехарду туч и солнца, с интересом разглядывал царские покои. — А тут ничо так. Прикольная аура. Я б тут жил. На велосипеде бы катался по всем этим залам. Вечер провели в отеле. Серёжа, будучи домоседом, категорически отказался идти по клубам. Дане тоже хватило впечатлений за день, но он всё равно на всякий случай немного обиделся. Серёжа... Серёжа первый пришел мириться. Что-то бесконечно долго рассказывал. Говорил, что понимает, что у Дани была любовь с этим белобрысым драчливым беспредельщиком, и что Дане сложно все просто взять и забыть… И… И позвал его в Питер. На недельку. Как раз у него отпуск. И Даня позволил себя уговорить. А за день до этого он тихо прошептал Вове «хорошо», соглашаясь убежать вместе с ним, хоть и знал, что никуда не побежит. Он не знал зачем соврал Вове. Наверное, потому что не хотел скандалить и спорить. Он давным-давно уже заявил Вове: либо приходи и останься, либо нахуй! И ничего с тех пор не изменилось. Ни-че-го. У Серёжи разболелся зуб, и он ушёл в аптеку. Даня выпил, разомлел и остался в номере. В небольшом уютном номере на самом последнем этаже старинного розового дома. Номер был недорогой, и окна выходили не на Невский проспект, а во внутренний двор-колодец, где по ночам, одурев от наркотиков и алкоголя, орала и бесилась молодежь. Беззвучно работал телевизор в углу под потолком. С небольшими помехами транслировался какой-то абсолютно дурацкий канал. Светил только один прикроватный ночник, и вся комната притаилась в полумраке. Пиво было выпито, и пустые банки шуршали в пакете под ногами. Даня не спеша пил водку. Когда на экране телефона высветился незнакомый номер, он сразу почувствовал, что это Вова. Вова пробился. Мама дала слабину, и он всё же выпросил у нее его новый номер. Он знал, что Вова пробьется. Он ждал его. Вовочка. Вова слал голосовые. Абсолютно пьяные, невменяемые, невозможные… И Даня их слушал. Проглатывал стопку за стопкой, завернувшись в пышное одеяло, и слушал. — Я… Я устал… Я просто очень сильно устал… Я… У меня больше нет никаких сил ни на что… Мне кажется, у меня даже не осталось больше сил на страдания и мучения. Пусть будет, что будет. Я уже не могу бороться с судьбой. Обними меня, пожалуйста, в последний раз. Просто прижми к себе, и всё. Просто дай почувствовать, что ты рядом. Я знаю, я не заслужил это. Но ты просто прикоснись ко мне… Как… Без… Сделай мне такой подарок, хоть у меня сегодня и не день рожденья. Я люблю тебя. Я желаю тебе счастья! Ты такой красивый! Господи, какой же ты красивый! Пусть с другим… Не со мной! Но чтобы ты сиял! Ведь ты сияешь! Ведь ты… Ладно… Какого хуя! Прощай, наверно… В натуре, это… Не судьба… Это… Я не заслужил такого счастья. Мне не дано… Сдохну в одиночестве… Похуй. А ты прекрасен. Знай это. Помни об этом. И сразу шли на хуй всех, кто говорит, что это не так. Потому что это правда! Это единственная правда во всей вселенной, которая имеет смысл. Ты пре-кра-сен! Разомлев от слёз и водки, Даня сам позвонил ему по видеосвязи. Глядя друга на друга, они молчали. Даня — в отеле в Питере, а Вова — где-то там, за горами, за лесами. Не сводя с него глаз, Вова глотнул водки прямо из горла и тут же припал к бутылке с колой. Вытерев рот тыльной стороной ладони, первым прервал долгое молчание: — Как ты, шлюхан? — Нормально, кобыла. А ты как? Вова пьяно улыбнулся. — Как там в Питере? — Погода — говно, а музеи красивые. — Где были? — Да гуляли всё по Невскому. Были в Рязанском… Ой, в Казанском соборе… Или это был Исаакиевский? Я запутался. С колоннами такой. Тут этих соборов! — Магнитик привезёшь? — Привезём, привезём! — отозвался Серёжа, снимая мокрую от дождя куртку. — И магнитики, и всё, что скажешь. — Не надо... — меняясь в лице, прошептал Даня, поднимаясь. — Хули ты вмешиваешься в чужие разговоры? — багровея, зашипел Вова. — Хочу и вмешиваюсь! — Перестань! — попросил Даня. — Я тебе весь ебальник расколочу, ты, дурачок, бля! — повышая голос, пригрозил Вова. — Давай, давай еще! Говори давай, мы послушаем! Давай, мой мальчик, ты можешь лучше! Постарайся! — начал ёрничать Серёжа. — Хватит! — закричал Даня, не удержавшись. — Прекрати! Это мерзко! — Мерзко?! Он алкаш. Психопат. Маньяк. Он тебя преследует! — Ты ничего о нем не знаешь! Ничего! Но даже если это и так, всё равно у тебя нет права над ним издеваться. Издеваться над человеком — это мерзость! — Я над ним издеваюсь?! Да он сам пьяный позвонил и начал нести дичь! Он мне голову разбил не за что, и я ещё над ним издеваюсь?! — Он-то хоть пьяный, а ты трезвый! Ты еще хуже, еще дурнее! Даня вскочил, спрятал телефон в карман, оттолкнул путающегося под ногами Серёжу. — Ты охуевший! — белея от злости, выдохнул Серёжа. — Просто, блядь, вкрай уже охуевший! Я привез тебя сюда на свои бабки! Я за все плачу. И ты думаешь, что… Ты реально думаешь, что между экскурсиями, за которые я заплатил… И между походами в ресторан, которые я, блядь, оплачиваю… Что между всем этим ты будешь спокойно переписываться со своим бывшим ёбарем, а я буду просто стоять в стороне, смотреть на это и молча ковыряться в носу, как будто ничего не происходит?! Ты реально такой охуевший?! — Так мне уйти?! — Ну блядь! Если тебе переписки с твоим бывшим важнее нашего отпуска, то… Ну блядь, да! Тебе, наверное, лучше уйти! Тебе, наверное, лучше всего сразу пойти на хуй, и всё! Бац! Данин кулак хлестко ударил Серёжу по лицу. Сережа ахнул, отступил, осел на кровать, закрыл лицо ладонями и скорбно согнулся. Даня выбежал из номера, сбежал вниз по огромной гулкой парадной лестнице и вылетел на шумный Невский, где только что прошёл дождь. Пошёл куда глаза глядят и брел, пока не замерз. Pizza Hut приманила его яркими теплыми витринами, и он зашёл, огляделся. Народу было мало. Какие-то девчонки-неформалки и страшный толстый мужик с молодым парнем. Он сел за маленький пустой столик в дальнем углу у окна. «Я осознал, что могу жить, только если ты меня любишь. Если же ты меня не любишь, то моя жизнь превращается в унылый понос, не имеет смысла и каждый день гниёт и разлагается, отравляя всё вокруг трупным ядом», — говорил Вова когда-то. Это вспомнилось сейчас. Почему-то. Так жалко было себя! Так жалко! «Как будто бы сама вселенная нас обвенчала, он — мой единственный, и поэтому ни с кем другим у меня ничего не получается. Потому что он мой единственный. Только он один. И никто другой!» Какие-то раздавленные звуки погасли в его стиснутых зубах и облитом слезами кулаке. Наплакавшись и вдоволь нажалевшись себя, он устал, успокоился и затих. Заказал чай, хотя вовсе и не хотел, и не собирался пить его. И долго просто сидел, замерев, и смотрел на стаканчик. Проходивший мимо Сережа увидел его в окне, зашёл, сел рядом. Они долго молчали, а потом Серёжа тихо сказал: — Уже поздно. Пошли домой.

***

Вова понял, что ушёл в запой, когда люди на улице стали шарахаться от него. Вообще, люди вели себя странно. Стоило ему подойти поближе, они начинали нервничать, дёргаться, ругаться. Вдобавок он был убежден, что от него воняет. Впрочем, Вова и сам вёл себя неадекватно. Когда одна добрая, смутно знакомая душа предложила ему прийти в себя и отдохнуть, он закричал: — Я… У меня всё подыхает внутри! У меня всё, всё, всё внутри подыхает! Я это чувствую постоянно! Каждую секунду чувствую! Как подыхаю я! Какой, блядь, отдых?! Какой?! Хули ты мелешь, идиотка тупорылая?! Какой, нахуй, отдых?! Странно, что его не побили. В какой-то из дней пропала Катька. Он понял это не сразу. Сначала просто ощущалась легкость, пропало что-то назойливое, нудящее, приставучее, недовольное, а потом до него дошло: так Катьки-то нету! По ночам его душили кошмары. Снилось, что он пытался что-то доказать толпе чужих, незнакомых людей. — Я хочу есть. Я голодаю! Боль разрывает меня изнутри! Я не могу спать от голода! Я не могу усидеть на месте! Я умираю без еды! Поймите! — надрываясь, кричал он. — Ну потерпи, и у тебя появится бутерброд. Главное, верь в это! — с изуверским спокойствием отвечали ему. — Мне очень плохо! Правда! Меня выворачивает изнутри! — Расслабься и начни радоваться жизни! Ведь жизнь одна, зачем грустить? Зачем лишний раз мучить себя? От этого станет только хуже! — Я не могу думать ни о чём другом! Я голодаю! Я… — Ты добрый. Хороший. Мы тебя любим. — Я понимаю. Спасибо вам! Но я схожу с ума от голода! — Многие люди вокруг тебя тоже хотят есть! — Но мне-то это как поможет?! — Всему своё время. Наступит день, и судьба пошлет тебе прекрасный вкуснейший пирог! Главное — верить! — Но мне не нужно завтра! Мне нужно сейчас! Я ПОДЫХАЮ ПРЯМО СЕЙЧАС! БЕЗ ЕДЫ! ОТ ГОЛОДА! ДОХНУ! — Ну, не стоит так драматизировать. Вот у человека, например, нет ног. Он же не жалуется. Хотя его горе гораздо хуже твоего. Все наладится, и ты тоже наешься. Всему свое время. Он просыпался и тут же выпивал. Бодрствовал какое-то время, постоянно прикладываясь к бутылке, пока опять не вырубался. В водке было спасение. Сколько глотков еще было в бутылке — столько часов он мог еще жить. Благо, что водки в магазинах было полно, на любой вкус и кошелёк, а закуски ему почти не требовалось. Он был так пьян, что губы уже онемели, но он всё равно твердил в трубку Даниной маме: — Дайте его номер. — Вань, я не могу. Я обещала! — Дайте его номер. — Он просил не давать его никому. — Дайте его номер. — Ты меня подставляешь. Он… — Дайте его номер… Одиночество нервно знобило, но теперь он мог изливать пьяную душу в голосовые сообщения, и они уходили куда-то в тёмную сырую пустоту. К Дане. — Я больше так не могу. Я не выдержу. Мне страшно. Я сам себя не узнаю. Я не понимаю, что со мной происходит. У меня уже нет сил контролировать… Вот это… Вот то, что в сердце происходит. Вчера ночью мне было так больно, что я хотел повеситься. Правда, хотел. Я не знаю, что меня остановило! Моя жизнь. Я чувствую… Она… Испаряется из меня. Я теряю ее каждую секунду. Я чувствую это постоянно. Она хлещет из меня, как кровь из разорванной вены. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Я больше не выдержу этого! Я больше не в состоянии это терпеть. Каждый день без тебя — это мертвый день. Это потерянный день. Каждый час… Каждая минута — это все время жизни, ушедшее напрасно! Это невыносимо. Я уже думаю, что… Пусть отец меня убьёт. Пусть. Я устал мучиться, может быть, мне и вправду стоит сдохнуть? И отца я избавлю от позора иметь конченого сына. А тебя освобожу от своих назойливых домогательств. Если я перестану существовать, так будет лучше для всех. И для отца. И для тебя. И даже для меня самого. Мне кажется, я начинаю это понимать… Мне пиздец как хуево, Дань. До смерти хуево. Мне страшно. Ты единственное счастье в моей душе. Прости меня! Самые страшные мысли приходили всегда на закате: «У него всё хорошо без тебя. Он может жить без тебя. А ты без него — нет. Он может быть счастливым с другим человеком, а ты можешь быть счастлив только с ним! Убей себя! Зачем тебе жить? Тебе больше незачем жить. Он счастлив без тебя, поэтому для тебя единственный вариант — это смерть!» Но Вова всё ждал чего-то. Чувствовал, что должно случиться что-то еще… Во всяком случае, удавиться он мог в любой момент. Это было дело не хитрое. В какой-то момент он уже так отупел от водки, что ему стало плевать на всё. И на себя, и на Даню, и на самоубийство. «Страданием своим русский народ наслаждается...» Эта странная фраза из школьной программы часто крутилась в его мозгу и иногда веселила, а иногда пугала. Выматывала до слёз. — Мать говорила всегда, что человека можно полюбить только за что-то. За характер, поступки, силу воли. А просто так, кто тебя будет любить? Кому ты, нахер, нужен?! — говорил Вова грустной собаке, сидя на клумбе, раз за разом присасываясь к большой пластиковой бутылке пива. «Охуевшие пидоры не стыдятся ни бога, ни людей. Алкота ебаная! Окунуться в ледяные воды твои. И больше не всплыть со дна, и уснуть там навсегда… Супружеский долг — ну и мерзкое же название! Почему скелет не умеет обманывать? Потому что его видно насквозь! Это грех мой, но я не могу иначе! Куда бежать от холода, Если я и есть холод? Будешь моей спермой харкаться! Я живу ради тебя. Если тебя не будет… Если я тебе не нужен… Зачем мне тогда жить?! Ради чего?! Есть такая древняя индуистская йогическая практика — мастурбатарахта называется. Мой отец учил меня, что всегда и во всем виноват мужик. Потому что, какой спрос с бабы?! Моя память горит огнем. Мое сердце жжется. Легкие отказывают. Зрачки расширяются. Когда я умру, ты будешь плакать?» Всё было как-то фрагментарно… И он ни за что уже не смог бы определить, какие фразы он сказал наяву, какие ему приснились, какие только мелькнули в мыслях, а какие он услышал от других людей…

***

Жгучий закат выжигал внутренности. Такси остановилось у подъезда. Из салона начал вылезать пухляш с грустными голубыми глазами. Вышел и Даня. Пухляш расплачивался с таксистом. Даня забирал сумки из багажника. — Привет! — улыбнулся Вова, подходя ближе. И тут же подумал, глядя как Даня шмыгает заложенным носом: «Простудил он его, недоглядел. Пидрила тупая!» Даня беззвучно ахнул. — Ну как долетели? Где мой магнитик? — улыбнулся Вова, смотря только на Даню. — Проваливай отсюда! Тебе здесь не рады! — возмутился Серёжа. — Дань, передай этой жирной хуйне, чтобы она не вмешивалась, когда мы с тобой разговариваем! — наполняясь яростью и недобро ухмыляясь, проговорил Вова. — Ты пьян, уходи… — попросил Даня с тоской и жалостью на лице и в голосе. — Я трезв! — уверил Вова, чуть покачнувшись. — Тебе же сказано — проваливай! — вскрикнул Сережа и толкнул Вову в грудь. Бац! Бац! С левой и с правой. Ноги у Серёжи отказали, он плюхнулся на задницу, а потом уже и полностью завалился на асфальт. И вдруг нестерпимо жгучая молния выжгла Вовины глаза. — Братан, это жёстко! Это жёстко, чел, пиздец! Согнувшись пополам, морщась и растирая глаза, простонал Вова. Даня спрятал перцовый баллончик в карман и помог Серёже подняться. А когда Вова проморгался, то вокруг него никого уже не было.

***

Мама позвонила внезапно. На работе горел час пик, и Дане было не до разговоров, но мама настойчиво продолжала звонить. — Да! Алло! Что у тебя случилось? — Я переживаю за Ваню. У меня сердце болит за Ваньку. Он в запое. С ним может случиться что угодно! Он уснёт с горящей сигаретой и сгорит во сне! Твой дядя так и погиб. Сорок лет было мужику! Ты должен ему помочь. Мы с тобой должны. — У него есть Катя, отец… — Ну значит он им не нужен! — Если я сейчас встречусь с ним, Сережа меня точно бросит! На этот раз навсегда! А Вова… — Помоги ему! Это моя последняя просьба к тебе! — Мама! Ну не говори так! — Сделай так, как я тебя прошу! Если с ним что-то случится, я себе этого не прощу. Прямо сейчас поезжай к нему и отвези его в клинику. Его нужно прокапать. Прямо сейчас. Ты слышишь, Дань? Ну это же наш Ванька, мы за него в ответе! Как же я закрою глаза, отвернусь?! Как же я его брошу?! Алло! Ты слышишь меня? — Хорошо. Я еду. Я сделаю.

***

Вова не открывал так долго, что Даня решил уже уходить. От долбёжки в дверь у него уже слезла кожа с костяшек пальцев. Но Вова все же открыл. Поморщился и молча ушёл в комнату. Оглядываясь, Даня прошёл за ним. Обросший, немытый Вова был в одних длинных, ниже колен, шортах яркого кислотно-зелёного цвета. Даня невольно засмотрелся на свежую царапину через весь Вовин нос, как будто он лицом тормозил об асфальт, а может, и вправду тормозил… — Хуёво выглядишь… — с хмурой тоской заявил Даня. Вова молча посмотрел на него и протянул руку, пытаясь пальцами дотянуться до лица. — Ты настоящий? А то, может, у меня уже белочка? Хи! — Я пришёл забрать тебя и отвезти в рехаб. Тебя прокапают. Хватит бухать уже. Мама переживает за тебя. — Хорошо… — покорно кивнул Вова и прокашлялся. — Можно я напоследок ебану остаточек? — попросил он, кивая на половинку чекушки на столе. Даня снисходительно махнул рукой и принялся вызывать такси. Вова выдохнул, опрокинул бутылочку в рот, проглотил, потянулся за лимонадом и вдруг рухнул под стол, ударившись головой об батарею. — Ёбаный твой рот! Ёбаный же твой, Вова, рот! — заныл Даня, пытаясь привести его в чувство. Он бил его по щекам, плескал водой на лицо, но бледное Вовино тело было в глубокой отключке. Такси уже ждало у подъезда. Началось платное ожидание. Даня растянул Вову на полу на спине. Лег рядом на бок, завалил Вову на себя. С Вовой на спине встал на четвереньки, потом — на колени. Правой рукой удерживая Вову на себе, а левой держась за стол, наконец-то поднялся. Слава богу, таксист попался веселый, добрый и понимающий. Они погрузили Вовино тело на заднее сиденье и рванули в частный рехаб. В палате Вова был один. На полу — строгие квадраты белой плитки. Бежевые стены и единственное окно, почему-то треугольной формы. Вова глубоко спал под капельницей на плоской казенной кровати с легкомысленно-голубым пододеяльником, а Даня сидел рядом на стуле и неотрывно смотрел на него. Мыслей никаких не было, одна только грусть и усталость. В реальность возвращаться не хотелось, но телефонный звонок был настойчив. Впервые за много часов Даня глянул на экран и увидел кучу безответных пропущенных от Серёжи. — Господи, Даня! Ну ты где?! Почему у тебя телефон был отключен? Я звоню-звоню! Где ты сейчас есть?! Что у тебя случилось? Что ты молчишь? Где ты сейчас?! Даня посмотрел на Вову и тихо произнес: — Я сейчас с ним… Серёжа надолго замолчал. Потом всё же нашёл в себе силы ответить: — Ну что ж… По крайней мере, спасибо за честность. Это всё, Дань. Это конец. Мы с тобой расстаемся. На этот раз навсегда. Теперь уж точно. Я соберу все твои вещи — придёшь, заберешь, — он горько усмехнулся и вдруг заговорил с новой силой: — Я, дурак, поверил в мечту! Какой же жалкий идиот! Думал, что внутри ты такой же красивый, как и снаружи. Терпел тебя, прощал, пытался понять, оправдать. А ты просто охуевшая сука и потаскушка, и пусть тебе будет так же больно и плохо, как и мне! Говорят, в таких случаях, чтоб не портить карму, нужно, несмотря ни на что, пожелать человеку счастья и удачи… Но… На хуй ебаную карму! Я желаю тебе, чтобы с тобой случилось то же самое, что ты сейчас сделал со мной! Чтобы человек, которому ты доверял, так же взял и кинул тебя! Чтобы ты испытал все то, что и я сейчас испытываю. Прощай! Иди на хуй! Даня посмотрел на замолчавший телефон. Мыслей не было никаких. Только усталость и… облегчение. Он сжал теплую Вовину руку, прижался к ней лбом, глубоко вздохнул и затих, закрыв глаза.

***

Когда Вова опять вернулся в мир трезвых и ответственных… то ничего не случилось. Отец отнёсся даже с пониманием. Запой — дело мужское. Иногда случается. С кем не бывает?! Мать что-то говорила. Он не запомнил, что… Катька опять появилась. Правда, долго ругалась и истерила, наводя в квартире порядок. Но такое у нее бывало частенько, так что он уже привык. И жизнь пошла как обычно. Данина мама позвонила в самое неудачное время. Вова был занят со всех сторон. Злой, замотавшийся, издерганный, взмыленный... Но она сказала тихим голосом: — Приходи ко мне сегодня. Хочу в последний раз посмотреть на тебя. Хочу проститься… И он как-то сразу затих, остыл, присмирел и поехал к ней. Дверь открыла тихая маленькая полная женщина, провела его в комнату и тактично удалилась. Данину маму он сразу даже не узнал, так сильно она изменилась. Жёлтая, неживая кожа, похожая на пергамент, обтягивала тонкие кости. И ощущение смерти... Оно наполняло всю эту комнату. Это непередаваемое, невозможное ощущение чего-то абсолютного и неотвратимого, перед чем замирало всё: и мысли, и чувства... Это был такой разительный контраст — крепкий, молодой, пышущий здоровьем Вова и она… Тонкая, почти безжизненная. Вова так и замер стоя, ничего не сказав и не присев. — Умираю я, Ванечка, солнечный мой мальчик. Мне тяжело, поэтому скажу тебе сразу, прямо. Я хочу, чтобы вы были вместе. Ты и Данька. Завещаю его тебе. — Он пошлет меня куда подальше… — прошептал Вова. — А ты не позволяй ему этого! — У него есть Серёжа! — упрямо мотнул головой Вова. — С Сережей он уже расстался. Серёжа был не его человек. Им не судьба быть вместе. Я это чувствовала. Я не видела их вместе. Я говорила Серёже, но он ничего не хотел слушать. Он мучился, но все равно продолжал эти отношения… Пытался спасти. Мне больно было на это смотреть… Но… В любом случае всё уже кончено. — Он не любит меня! — еле выдохнул Вова. — Он любит тебя! — У него есть ухажёры… — шмыгнув носом, прошептал Вова. — Ухажёры! В том-то и дело, что просто ухажёры. Они с ним, пока всё хорошо, но случись что, они его бросят, уйдут, забудут, и только ты один готов с ним быть всегда, до конца. Только если он будет с тобой, я буду спокойна, потому что ты сделаешь для него всё. Он моргнул, и слёзы покатились по щекам. Тяжело дыша, он встал на колени перед кроватью. — Я боюсь отца. Я не смогу! — Отца не бойся. Отец — твое прошлое. Ты уже взрослый. Тебе нужно думать о будущем. Жить своей жизнью. А отец — это…, как гнилой зуб. Его вырвут, ты вскрикнешь и тут же забудешь, заживешь нормальной жизнью. — Я не смогу… Я… Я… Вы правда думаете, что я хороший? — Я это знаю. — Я всё испорчу. Я ни на что не способен. Я… — Ты хороший человек. Ты замечательный мальчик. Ты справишься. Ты со всем справишься. У тебя всё получится. Ты достоин. — Мне никто никогда не… Этих… Таких слов… — Я тебе говорю их сейчас. Ты хороший человек, и всё у тебя будет хорошо. У вас. Только позаботься о нем. И никого не бойся. Она положила свою невесомую руку ему на голову и пригладила густые золотые волосы. — Мой золотой мальчик… Моё солнышко! — Я никогда никому не говорил таких слов… Матери своей не говорил… А вам хочу сказать… Будьте моей мамой! Можно я буду называть вас мама? Улыбка тронула её губы. — Любите друг друга! Только любовь имеет значение. Всё остальное — ничто. Всё остальное меньше, чем ничто! Только любовь! Поэтому заклинаю вас — любите друг друга! Любите, несмотря ни на что! Пообещай мне… Хотя я и так знаю, что ты сделаешь! Но… Посмотри на меня! Посмотри! Он поднял на нее заплаканные глаза, и она произнесла: — Тебе его завещаю и на том свете с тебя за него спрошу!

***

Это был обычный день. Такой же, как и все, только душный немного. Не успел Вова зайти домой, как услышал Катин голос: — Как поешь — посуду помоешь, а то я палец порезала, не могу ничего. Он молча поел в одиночестве. Потом встал, подошёл к раковине, включил воду. Подошла Катя, протянула ему телефон: — На! Звонят тебе. Он плечом прижал трубку к уху: — Алло! Когда она увидела, как поменялось его лицо, она испугалась. Бросив недомытую посуду, он прошёл в комнату, достал сумку, принялся скидывать в неё вещи. — Что случилось? Он молча ходил вокруг нее, собирая свои пожитки. — Ты меня пугаешь! Что случилось?! Скажи! — Мама умерла… — Господи! — ахнула она, оседая на кресло. — Тёть Валя?! Когда? Почему? Как? Я утром ее видела. Как это случилось-то? Почему? Да не молчи ты! — Да какая тётя Валя? Данькина мама умерла! Это пиздец! — воскликнул он, схватив сумку, рванул в коридор и начал одеваться. — Куда ты? Куда? — кинулась она за ним. — К нему… — К нему? К этому разноглазому пидорасу?! — закричала она, вцепившись в него. — Да отцепись ты, нахуй, от меня, в конце-то концов, блядь! — рассвирепел Вова и отшвырнул ее от себя. — Когда ты вернешься, дурак?! — крикнула она вдогонку. — Никогда. Никогда! — заорал он, с грохотом сбегая по лестнице. Он не помнил, как пробежал весь путь до Даниного дома. Долго долбился в дверь. И Даня открыл ему. Бледный, потерянный, слабый. Вова долго смотрел на Даню, чувствуя, как успокаивается сердце и сухое дыхание. Наконец сделал шаг на свет из подъездной тьмы и произнес: — Я пришёл, чтобы остаться.