Проклятие

Когда я пришёл в себя, шум в моих ушах сливался со звуком проливного ливня, бушующего за оном. Моё тело мелко дрожало от холода – я обнаружил себя на полу в гостиной, обнажённого, покрытого липким потом. Конечности не слушались меня, рассудок был затуманен. То и дело я засыпал на несколько мгновений, чтобы затем снова проснуться и продолжить борьбу с самим собой. Дрожа и пошатываясь, я, наконец, поднялся на колени и стянул с софы вязаное покрывало, оборачиваясь им. Эрин не было рядом, и по мере того, как я вспоминал произошедшее вчера, паника и смущение во мне разгорались всё сильнее. Я опёрся о чайный столик и, пошатываясь, кое-как поднялся на ноги. Керамическая ваза с сухоцветами на ней, зазвенев, упала на бок и скатилась на ковёр. - Эрин? – мой голос был немногим громче шёпота, я сглотнул слюну и позвал её ещё раз. Но в доме царила оглушительная тишина. Не слышно было звона посуды на кухне, скрипа половиц, шуршания юбок. Я постарался напрячь свой слух, но головная боль не давала мне возможности хоть сколько-нибудь сосредоточиться. Моим единственным желанием было лечь на диван и вернуться в сон, но тревога, словно ядовитый плющ, плотно сжимала сердце. И тогда я почувствовал его – голод. Мучительная, сосущая пустота в моём животе. Мысли путались – я думал, конечно, об Эрин, о том, что произошло между нами вчера, о том, где она сейчас и всё ли с ней в порядке. Вспоминал о предстоящем ритуале и о причине моего текущего состояния. Где-то на краю моей памяти ютились воспоминания об Эдинбурге, университете, товарищах, о моих родителях, о поместье. Но всё это было не таким важным и значительным, как этот безумный голод, охвативший меня целиком, заставивший, спотыкаясь, теряя на ходу покрывало – мою единственную одежду, - пробираться в сторону кухни. Как в бреду, я переворачивал плошки, горшки, в исступлении раскидывал содержимое шкафчиков. Чёрствый кусочек хлеба, остатки вчерашнего рагу, немытые овощи в кадке – всё я отправлял себе в рот, практически не жуя. Когда я, наконец, смог себя остановить, надрывный кашель вырвался из моей груди. Какое-то время я чувствовал себя лучше, всё ещё пытаясь восстановить дыхание и прийти в себя, когда на смену слегка утихшему голоду пришёл резкий приступ тошноты. Удерживая рот руками, я выбежал в дверь, ведущую в сад, и на первой же ступеньке меня вывернуло всем тем, что я успел съесть на кухне. Дождь безжалостно обрушился на меня, смывая смесь пота, слюны и… «Кровь?..» Я смотрел на свои руки – дождевая вода, стекая с ладоней, окрашивалась в бледно-алый цвет. Тело моё содрогнулось с новой силой – от холода и страшной догадки, возникшей в моём воспалённом сознании. Я отшатнулся, споткнувшись о порог двери. Смахнув остатки дождевой воды, я увидел на одной из своих ладоней свежий порез. Кровь ещё немного сочилась из него. - Эрин? Я знал, что в доме её нет, но всё равно позвал, чувствуя одновременно облегчение и беспомощность. Она взяла мою кровь, пока я спал, а я даже ничего не почувствовал. Я вернулся в гостиную и надел одежду, брошенную на спинку кресла. Мой взгляд упал на старенькие часы на столике – почти семь часов вечера. Я снова взглянул в окно – дождь, казалось, только усиливался, а серая мгла стирала грань между днём и ночью. - Где же ты… Скорее, для собственного успокоения я последовательно обошёл весь дом – заглянул в подвал под кухней, на веранду, где сиротливо мокла забытая книга, проверил столик в прихожей – нет ли записки от Эрин. Подёргал ручку чулана под лестницей и заглянул в обе ванные на первом и втором этажах. Со вздохом коснулся ручки двери в комнату матери Эрин, которую та заперла на ключ. Бегло окинул взглядом комнату, на эти дни ставшую моей. Со вчерашнего утра в ней ничего не изменилось – наспех заправленная постель, несвежая рубашка, наброшенная на стул. Окно я оставил приоткрытым для проветривания, и теперь подоконник заливала дождевая вода, ручейком стекающая на пол. Я с усилием захлопнул створку, и шум дождя слегка приглушился. Скрип половиц у меня над головой заставил меня замереть на месте. Я посмотрел на потолок и прислушался. На некоторое время тишина возобновилась, и я было решил, что это лишь старые доски, изнывающие под тяжестью времени, но скрип повторился. Выйдя из комнаты, я медленно прошёл до конца коридора. Словно желая спрятаться от чужих глаз, лестница на чердак скрывалась за резким поворотом у самого тупика. Только наступив на её первые ступени, я почувствовал такой знакомый запах Эрин, и мой живот скрутило от волнения и тревоги. Я открыл дверь, и от резкого сквозняка множество подвесок на балках затрепетали, словно потревоженные маленькие духи. Округлое окно на противоположной стороне чердака, прямо над широкой двуспальной кроватью, резко распахнулось, впуская холодный мокрый ветер с улицы. Я поспешно подошёл к нему, озираясь, и закрыл на маленькую фигурную щеколду с облупившейся краской. Эта комната точно принадлежала Эрин, я понял это ещё до того, как открыл дверь, но самой её здесь, очевидно, не было. Я смутился, осознав, что вторгся туда, где мне явно находиться не стоило. Мой взгляд то и дело цеплялся за детали убранства чердака – лоскутное одеяло на кровати, большой букет полевых цветов на прикроватной тумбочке, письменный стол со стопками пожелтевшей бумаги и оплавившейся свечой. Стул немного отодвинут, как будто Эрин только что сидела за ним и оторвалась от работы лишь ненадолго. Я заметил на столе сшитый альбом-гербарий – на каждой страничке от руки подписаны сухие соцветия, описаны свойства и места в лесу, где их можно найти. Почерк округлый и беглый, ещё некоторое время я бездумно листал её труд, легко касаясь букв. Шагнув в эту комнату, я словно шагнул в душу Эрин, без стука и приглашения. Каждая безделушка – маленький плетёный оберег, цветные минералы в вазочке, корзина с пряжей у кровати, - всё это казалось мне бесконечно близким и важным. Чем дольше я находился здесь один, тем сильнее я чувствовал тревогу за неё. За окном уже стемнело, дождь стал тише, но капли всё ещё мерно стучали по крыше дома. Я подошёл к окну, и моё сердце пропустило удар – на дальней стороне поляны в сторону леса двигалась женская фигура. Подол её серого платья волочился по мокрой траве и хвое, плечи закрывала шерстяная шаль. Она шла медленно, но уверенно, легко касаясь стволов сосен. Я распахнул окно настежь. - Эрин! – я кричал ей, вложив в голос все силы, что у меня были. Но она продолжала двигаться, постепенно скрываясь меж ветвей. Я бросился по лестнице вниз на второй этаж, отталкиваясь от стен и косяков, вниз, к прихожей, пробежал мимо вешалки с одеждой и распахнул входную дверь так, что стеклянные вставки в ней зазвенели от удара. - Эрин! Не останавливаясь, я сбежал с веранды на мокрую, пружинистую хвою. Мои ноги утопали и поскальзывались в размокшей грязи. Я не накинул верхней одежды, и тонкая ткань рубашки быстро промокла под дождём. Углубившись в лес на несколько десятков шагов, я согнулся, охваченный судорогой по всему телу. Знакомая боль сковала меня по рукам и ногам, и я сполз на землю, отчаянно хватаясь пальцами за кору и ветви. Стон боли вырвался из груди и, подгоняемый страхом и отчаянием, я продолжил двигаться вглубь леса, согнувшись, кое-как переставляя ноги. Глаза застилали слёзы, окружение расплывалось, и мне то и дело виделась удаляющаяся фигура Эрин неподалёку. Мокрые ветви хлестали меня по груди, плечам и лицу. Под пронзительным ветром я обнял себя за плечи, силясь сохранить хоть каплю тепла. Тёмные пасмурные сумерки сменились непроглядной ночью, я уже едва ли видел, куда иду, ведомый лишь бесконечной болью и бледными видениями, мелькавшими как в калейдоскопе перед глазами. Моё тяжелое дыхание звучало чужеродно – хриплое и клокочущее, больше похожее на звериный рык. Увидев за деревьями жёлтые всполохи света, я поначалу принял их за лихорадочные галлюцинации, но, словно мотылёк на свет, всё равно пошёл к ним, ведомый скорее инстинктивно, чем сознательно. Я увидел огромный костёр – дикий и бушующий, капли дождя лишь вырывали из него с шипением редкие всполохи пламени. За ним – грубо обтёсанный камень, снизу заросший мхом и пожелтевшей травой. На нём была она, Эрин, словно жертва на заклание - в одной ночной рубашке. Её глаза были закрыты, а губы шептали что-то неразличимое за треском горящих ветвей. Огромная, ещё живая и тяжело вздымающаяся туша оленя лежала у её ног. На его шее зиял длинный кровоточащий порез, и от горячей крови в воздухе клубился пар. - Эрин… - я едва смог выговорить её имя, постепенно приближаясь к камню. Её веки дрогнули, и зелёные глаза сверкнули в ночном мраке. Потемневшие от воды волосы облепили овал бледного лица, губы продолжали беззвучно двигаться. Я остановился в полуметре от неё, шатаясь, изнывая от боли, волнами распространяющейся по моему телу. Мои кости - каждый позвонок, сустав и фаланга горели, словно готовые разорваться на тысячу осколков под кожей. Зубы ныли, а рот каждые несколько секунд наполнялся слюной. Эрин спрыгнула на землю, утопая голыми ступнями в мутной грязи. Её мягкие ладони легли на мои щёки, затем она приблизилась и поцеловала меня – поначалу легко, но с каждым мгновением всё глубже. Словно лавиной меня накрыло её невысказанными эмоциями – отчаянием и страхом, сквозь нашу промокшую одежду я ощущал её дрожащее тело и слышал трепещущее сердце. Солоноватый вкус заполнил мой рот и отпечатался на языке. Затем она с силой оттолкнула меня и всё, что я увидел, перед тем, как упасть – лицо Эрин в крови, отпечатавшейся от моих кровавых слёз. Его истошный крик усиливался, многократно отражаясь эхом в лесу. Голос постепенно становился грубее и ниже, слышался хруст костей и лопающихся сухожилий. Его руки становились длиннее в плечах, неестественно изламываясь, крупнея, а пальцы, наоборот, укорачивались, будто врастая в ладонь. Его ногти огрубели, становясь толще и округляясь по бокам, впиваясь в землю в немыслимой агонии. Густая и чёрная шерсть постепенно покрывала его с треском удлиняющийся череп, растущие уши, стремящиеся к затылку, его плечи и лапы. Его шея стала длиннее и крепче, позвоночник менял свою форму, удлиняясь в виде сначала голого, а затем обрастающего мехом хвоста. Ещё некоторое время Зверь лежал на земле тихо и неподвижно, содрогаясь в конвульсиях от боли и завершая превращение. Затем он медленно опёрся на передние лапы, и, пошатываясь, поднялся. Его пасть приоткрылась, и оттуда раздалось утробное рычание, слюна капала с его длинных клыков. Он припал к земле и шумно принюхался, а затем бросился на затихшего, но ещё тёплого оленя. Кровь, пузырящаяся, смешивающаяся с его слюной, заливала его лапы, шерсть на его груди. Его горящие жёлтые глаза были прикованы только к Ней. Наутро грязь, оставшаяся после дождя, покрылась инеем и стала твёрже камня. Моё тело тряслось от холода, во рту разливался металлический привкус. Я лежал на земле, свернувшись и поджав колени к груди, без какой либо одежды. Моё лицо и руки покрывала засохшая грязь вперемешку с бурыми разводами крови. Лес затих – не было слышно ни малейшего дуновения ветерка, ни щебета птицы. Я поднял голову – всё та же поляна, камень и мох, теперь покрытый брызгами крови. Заваленное камнями кострище, давно потухшее за ненадобностью. Бледный остов оленя – рёбра выломаны, внутри – лишь остатки внутренностей. Я смотрел на него безучастно. Наконец, хруст ветки – я обернулся к нему и увидел, как женский силуэт в сером платье постепенно удаляется, скрываясь меж ветвей. Я позвал её – вышло не громко, насколько позволили мне мои горящие лёгкие. Она обернулась, задержалась на мгновение, а затем запахнула шаль и продолжила идти в противоположном направлении.