Сказания о лесной Смерти

      Кипел лес огромный жизнью большой. В лесу том завелся потешник — Соловей.       Пел он на радость всему лесу, привечали его песни все — пока пела птица, зайцы рядом сидели с волками, хитрые лисы присаживались здесь же, хмурые совы порой сонно щурились да вцеплялись когтями в ветку, а не в мышь внизу. Мышь тоже слушала чудные песни, и братья их слушали, и кукушка замолкала на соседнем дереве и также слушала.       Гордился собой Соловей, усладой для глаз его было восхищение других, музыкой лилась похвала. Любил Соловей своё пение, и любил, что все его слушали. Пел он в своё удовольствие и горя не знал.       Но вот однажды на его выступление пришёл старый Олень. Рога его ему были в тяжесть, но голову ясную он держал прямо, шерсть пятнистая на спине сбилась в клоки, жилистые ноги были мощны, но медленны.       Сказал как-то старый Олень Соловью:       — Эх, Соловей-Соловей, вот ты все песни поешь. Не боишься ли беду накликать?       Изумился Соловей:       — Да как же беду, коль я радость кличу?! Ни разу не видел я горя среди своих слушателей, только радость!       Олень покачал головой, полуприкрыв мутные глаза.       — Смотри, накличешь Волчью Шкуру, тогда уж не до песен тебе будет, — он горько вздохнул. — Забрала она мою мать-Олениху…       И ушёл старый Олень, никто его в тех краях больше не видел.       Думал Соловей над его словами, да недолго: «Чего только в голову не взбредет этому старому копытному?». Проводил он свои дни все также: в пище, сне, отдыхе и пении. Счастлив был Соловей, все его в лесу любили, и никто не был ему врагом.       Отменным певцом был Соловей, но только и его годы шли. Постарел Соловей, посерел, голос его стал глуше — только память былой звонкости.       Перестали животные слушать его с тем же вниманием, хоть и также его не трогали. Все реже и реже оставались белки, пробегали зайцы, садились волки: не очаровывали песни Соловья как раньше.       Печален был Соловей, когда на поляну не вышел никто, хотел уж было замолчать.       Вышла из-за деревьев девушка белокурая да присела перед ним, глядя внимательно, благоговейно.       — Пой, Соловушка, пой, люблю я песни твои.       Обрадовался Соловей и запел громче прежнего. Да так звонко, так легко, как, казалось ему, не пел никогда.       Прикрыла дева очи, слушая живо счастливого Соловья, и улыбалась.       Выдохся наконец Соловей, закончил, оглядел свою единственную гостью внимательнее. На спине девушки красовалась шкура, слегка волосами прикрытая. Шкура волчья.              Стало Соловью страшно, припомнил он почти забытые оленьи слова.       — Ужель я и тебя накликал, Волчья Шкура? — помертвевшим голосом спросил Соловей.       Девушка звонко рассмеялась.       — Вот придумал, негодник, — она махнула небрежно рукой. — Так ты не только петь, но и шутить можешь.       Она тепло улыбнулась, Соловей отскочил, хоть и был высоко на дереве.       — Где же я шутить изволю, человечья дочь?       Она хитро улыбнулась:       — Уж не помнишь ли ты меня, когда я слушала тебя на этой же самой поляне? Ни одной твоей песни я не забыла, Соловушка, все они мне по душе пришлись.       Вдруг она сделалась серьезной:       — Скажи мне, милый, счастлив ли ты был? Молодец, что не послушал того оленя и дальше пел. Не растратил ты жизни понапрасну, провел ее в радости. Не страшись меня, ибо ты пойдешь со мной добровольно.       Внезапно у Соловья потеплело на сердце от того, что кто-то был так близок к нему душой, так хорошо понимал его радости и чаяния. Он почувствовал нежность к этой человеческой дочери, — или к той, что скрывалась за ней. Такое живое участие к себе Соловей встретил в первый раз.       Он был рад, что она слушала его старый, сиплый голос, который, — он знал — уже ни на что не годен, и искренне любила его песни.       — Хочешь, Соловушка, пой пока не устанешь.       Соловей подлетел поближе и вдохновенно запел. На этот раз пел он свои самые любимые песни и решил не прекращать, пока не споет их все.       И искренне он был счастлив видеть в полуприкрытых глазах Волчьей Шкуры искры, как покачивала она своей белокурой головой в такт его голосу, и как чуть алели ее щеки.       Пел Соловей, пел, а она слушала и слушала. И радостней не было мига в его жизни.       Наконец замолчал Соловей: устал. И понял, в конце концов, что все песни спел. Душа его теперь была кристально чистой, прозрачной, легкой.       Подлетел он в подставленные ладони девушки и растекся в них, обмяк. Смерть прижала еще теплого Соловья к щеке и заплакала.       Холодно ей было от его одиночества.