Танцевать с его Лоа

Бальмур был хмур. Его не слишком радовали пышные приемы немолодого герцога, бывшего его нынешним «сюзереном». Несмотря на приятную внешность вояки, он, тем не менее, оставаясь скорее в шатре командования, все же не отличался военной выправкой, чем создавал для Брухи несколько отталкивающее впечатление. Аристократ, высокомерный, уверенный в себе, с короткими волосами, в которых вовсю серебрилась проседь, а в уголках глаз пролегли гусиные лапки — морщины. Его усталое лицо сейчас венчала улыбка — он старался, тем не менее, провести прием в честь очередного праздника, название которого фон Шварц не спешил даже запоминать, не то, что вспомнить. Он стоял поодаль и своей замершей поистине крупной фигурой не привлекал к себе лишнее внимание, по крайней мере ему так казалось. Но все же на призыв, адресованный ему самим хозяином приема, пройти за столы, доверху набитые снедью, отозвался. Приятный запах богатых явств ласкал нюх, пробуждая старые человеческие эмоции, вино текло рекой, оседая в животах и чашах гостей. Но, несмотря на все разнообразие, вампир был не слишком то и сыт, подкрепившись разве что мясом с кровью, что едва-едва позволило ему заморить червячка. Он успеет подкрепиться, позже на по пути к своим владениям. Он слышал о нескольких бандах разбойников из обедневших фермеров, что от отчаяния вышли на дороги… Впрочем, отринув рассуждения в сторону, фон Шварц сосредоточился на том, что происходило на приёме. Знатные гости ели, не стесняясь и пачкая руки в мясном соке, беря с больших тарелок прекрасно приготовленных — герцог явно не скупился на этот приём — посыпанных специями кабанов и баранов, запивали это пьянящим вином и рассказывали друг другу что-то совершенно несущественное. «Клубок змей, » — с отвращентем подумал Бальмур, сосредотачиваясь на песнях менестрелей, что не щадили свои голоса, стараясь либо перекричать, либо дополнить царящую здесь шумиху. Они все, на дилетантский взгляд несведущего в этом искусстве вампира, вроде играли хорошо, но… отчего от взгляд Бруха скользил по ним в интуитивном поиске кого-то знакомого… Кого он уже чуял когда-то давно… И от чьего присутствия в нем поднимался рык, впрочем сдерживаемый. Он не забыл… Не забыл какое унижение нанесла ему женщина, притворяющаяся менестрелем и сколько дерзко она посмела говорить о нём тогда. *** Молодого менестреля Брезо позвали на празднество Герцога, имени которого она не стала запоминать и, надев одежды понаряднее, она явилась вместе со своей мандолиной. Посмотревшись на своё отражение через рыцарские латы у главных ворот, девушка довольно улыбнулась, адресуя свою тёплую и яркую улыбку тому, в чьими латами она имела честь воспользоваться в качестве зеркала. Данная ей шутовская одежка сидела безукоризненно, делая ее вид все более похожей на парня, а ткань была на высшем уровне — за такую не стыдно было бы хоть неделю выступать, лишь бы ей разрешили её забрать с собой. Но это был всего лишь один вечер, а потом она снова исчезнет, прихватив с собой этот замечательный и удобный костюм в зелёных тонах и лиственных узорах. Иронично, ведь её фамилия означала Вереск — цветы одиночества и вечного скитания. Забавно, что её она сама придумала и теперь с гордостью может называть каждому не просто какое-то имя. Ностальгически улыбнувшись, она сосредоточилась на последних распоряжениях, что давала главная экономка этого дома и поспешила, уже после, пройти в залу, где заняла положенное ей место, став настраивать инструмент и разглядывать гостей. Всё прихорошенные, с кучей драгоценностей, которые так безвкусно сидели на них, со лживыми давно знакомыми улыбками и прищуренными в презрении ко всему глазами. В общем, произвели гости на Брезо гнетущее впечатление. Но за несчастьем всегда приходит и радость, которая в этот выглядела как огромный, сгибающийся под тяжестью еды, стол. И весьма добрые, размягченные её голосом и игрой, люди, что предлагали ей выпить с ними и весело провести время, распевая только для них. Приятное чувство понимания и восхищения ее талантом приятно грело то, что осталось от ее сердца. Она пела почти то же самое, что пела всегда, рассказывая истории о рыцарях и драконах, ведьмах и святых, простом народе и королях, о храбрых и благородных аристократах, стараясь удержать на себе внимание, стать его центром, яркой звездой на небосклоне этого вечера. Впрочем, она не собиралась отдавать все лавры исключительно себе, скорее дополнять и оттенять основное лицо — организатора этого вечера. И сейчас ее потянуло спеть что-то необычное, новое, странное: История о деве, что стала жестокой ради мести за… кого-то? Или просто бывшей жестокой? Неискушенная простыми и приземленными песнями публика должна была определенно… Заинтересоваться. И тогда это неуемное, неприятное чувство опасности, может, станет чуть более конкретным и прекратит мозолить самый край сознания, заставляя острыми, словно шипы, взглядами пронизывать толпу в поисках «недоброжелателя». А, какая ей разница? Когда опасность не была рядом? Ей вечно кто-то наступает на пятки, так что и правда не должна ли она была привыкнуть к тому, что ее все равно хотят убить, выпить, просто уничтожить? — Кто прядет лен, кто прядет шерсть, Кто прядет страсть, а кто прядет месть, А я спряду твою смерть. Колесо — гонит по жилам кровь, Колесо — в губы вливает яд, Колесо, вертись — это я… Эй, пряха, работай живей, Жги огонь, поджидай гостей, Лей вино и стели постель!.. Серп луны прорезал путь на ладони — Не забудь о погоне — Он идет по пятам. Кровь — железу, крылья — рукам, Сердцу — хмель и горечь — губам, Ты посмел обернуться сам. Ой, колесо, вертись на стальных шипах, Страх сгорел на семи кострах, Но смерть твоя — не здесь и не там; А я жду-пожду ночью и днем, Сквозь тебя пройду огнем и мечом, К сердцу — осиновым колом! В какой-то момент прислушавшись к одному из выступавших менестрелей он узнал знакомый голос. До боли знакомый голос сейчас полный задора, но ему памятный ядом, как явным так и завуалированной отравой нечестивых намеков… Переведя взгляд на его источник он не удержался от легкого хмыка. И вновь его взору предстала Ласомбра, позволяя увидеть ее лик, притворяющейся юнцом змеи. Приятное лицо, слегка бледное, с большими, сияющими словно бы светом задора, глазами и яркой улыбкой, что она бесстыдно демонстрировала, казалось бы, всему миру. Он не знал что вело её по жизни, но не собирался упускать возможность нанести удар… Правда, атаковать при всех было бы опрометчиво и несколько бессмысленно. Он не хотел показывать свою истинную природу вампира, поэтому его месть подождет. Притушив свою жажду убийства, он продолжал краем глаза следить за менестрелем, прислушиваясь к её, это он не без скрипа признавал, прекрасным песням и ожидая, когда та решит покинуть пиршественный зал, чтобы «прогуляться» следом… Он тщательно впитывал каждый ее жест, слово, маленькие черты одежд, рассчитывая увидеть ее в последний раз. Рассчитывая ее уничтожить тогда, когда будет ждать этого меньше всего. Уничтожить, растоптать, вырвать холодное сердце из груди… Менестрель же пела дальше, рассказывая об истории двух мифических вечных существ, что так или иначе не могли никак встретиться в одном месте и лелея сны о том, как они увидятся друг с другом, окажутся рядом и будут счастливы. Где-то не в этом месте. Не в этой реальности. Это была… Достаточно лирическая песня, она была теплой и нежной и исполнялась мягким тоном, несколько более мягким, чем полагалось мальчику, но… Следуя «его» юношеской тонкокостной и несколько женственной внешности… Даже подходило, пусть и могло вызвать интересные вопросы у окружающих: — Внизу проснутся метели, чей воздух легок и дик, И зазвенят свиристели, как ледяная вода, За тем, что мы не допели, мой милый, что не узнаешь из книг, Я обещаю вернуться в наше личное никогда. Не осенняя дремота над чеканным переплетом — То за нами сны приходят, сны выходят на охоту, Для медведя, для разлуки есть у них тугие луки, И гарпун для белой ночи белого кита. Так дай же мне воздух, и я стану тебе крылом. Я дам тебе бурю и, может быть, даже грозу. Твое время течет за мной, подгоняя меня огнем, Мои сны о тебе — далеко остались внизу. Закончив планирование «страшной мсти»… как с иронией над собой заключил Бруха, он продолжал наслаждаться стараниями Ласомбры, тем более, что, вполне возможно, когда его действия увенчаются успехом, это будет последний музыкальный вечер этого менестреля. Вполне себе довольный этим, Бальмур притянул себе блюдо с мясом с кровью и под доброе вино довольно шустро его истреблял, наслаждаясь мягкими переливами голоса поющей гадюки. Истории, что она рассказывала, всегда были противоречивы и заставляли что-то в его давно метрвой душе отвечать и тянуться к ее голосу. Словно крысолов, она завлекала тех, кто мог ее слышать, сосредотачивая внимание публики на себе. Что ж, профессионализма в этом ей не занимать. Спев еще несколько песен, она вежливо попросила перерыв на «промочить горло», крайней песней сделав историю о «темном страшном Горном лорде», невольно вспоминая того вампира лет сто назад ей встреченного. Он был… Странным. Но она определенно сильно его тогда задела и, черт ее раздери, его ярость была великолепна в своей жестокости. И его ненависть все еще грела ее, давая сил выживать и становиться все сильнее. И вот теперь потомок этого рода возвышался темной фигурой, к которой она и повернулась — не зря же исследовала и слушала внимательно кто будет гостями вечера? — Был горец — парень удалой, Широкоплеч, высок, силен Но не вернется он домой, Он на изгнанье осужден. Как бы его вернуть? О, как его вернуть? И все бы, может, отдала, Чтоб Горца вновь домой вернуть. Ах, знаю, знаю, я кого Повесить надо на сосне, Чтоб горца, друга моего, Вернуть горам, лесам, ВенЕ. Почти намеренно, а, может, и не совсем, она намекала на то, что кому-то пора было бы уйти… Или не уйти? Или просто говорит о том, что собирается пойти в его домен выступить? Она не знает, почему, но отчасти она чувствовала нависшую тень опасности над ее головой. Но даже когда ее существо говорило, что стоит поберечься, она все равно радостно встречала опасность, не совсем убегая, скорее… Предпочитая «особые» методы ухода. Что ж поделать — призрак прошлого. Да и это было весело. Могла себе позволить. И, допев эту песню и театрально раскланявшись, ловя на себе довольные и насмешливые взгляды, она отошла за вином — с барского стола то с ней все равно не поделятся даже самые сердобольные представители богатеньких вояк. Как она могла заметить по прищуру фон Шварца песня о «горном лорде» и ему была знакома с не лучшей стороны, но если на ней он недовольно сверкал глазами, то на «Горце»… отчего то источал больше горечь, чем гнев или раздражение как до того. Похоже эти песни что-то цепляли в памяти Бруха. Оттого похоже большую часть «Горца» Бальмур фон Шварц активно вливал в себя вино давя горечь, презрев тот неприятный факт, что просто вино вампиров не хмелит. Но зато приятно разбавляло виноградной сладостью противное и тоскливое чувство сожаления, что прочно обвило его сердце своими путами. Впрочем, когда она направилась за вином, вскоре над ней нависла массивная тень, а после прозвучал низкий, но бархатистый голос: — Добрый вечер менестрель, признаюсь честно меня впечатлили твои песни… они текли как реки меда, если не считать мелькавших в них капель яда. Эмпатии Ласомбре хватило, чтобы понять, что ее песня зацепила какие-то внутренние переживания представителя рода, но, не обратив на это особого внимания, она прошла мимо, забирая вино для себя у радушных слуг. Ей оно нужно было для того, чтобы потом устроить маленький компрометирующий смертных скандальчик, что спутает с ее следа несколько иных представителей ее ветки… Эти мысли вызывали у нее улыбку, которая, впрочем, быстро померкла, оставляя напряженность от ощущения присутствия за спиной. Тот самый «горный лорд» к ней подошел и пытался язвить. И почему ей так знаком его голос? — Кхм… Благодарю. Я просто делаю свою работу, милостивый сэр, — ее тон был более спокоен и не нес в себе ни капли отравляющего душу ядом ярости подтона, просто… уважительное обращение. Она не поднимала на него головы, чтобы не сталкиваться снова с его глазами и не читать в них несколько бередящую боль, которая, тем не менее, не сказать бы, что ей была неприятна. Скорее даже полезна, она же жила эмоциями, пила их, словно прислонившийся к ручью страждущий. — Милостливый… хах. Забавно звучит в отношении одного из «отцеубийц», — хмыкнул Бруха, в чьем голосе она могла различить нотки иронии. О да, она их слышала и внимательно отмечала каждый подтон, каждое слово достаточно прямого представителя фон Шварцев. — Ну и коль ты делаешь свою работу… мне кажется, я где-то тебя уже видел менестрель. И слышал. Признаюсь меня редко впечатляют певцы, но твои песни бередят душу. Редкое умение, получше пустого бренчания бахвалящих спутанных рифм которым многие подлизываются к лордам. Это нечто не меняющееся ни здесь, ни в Византии, ни на Востоке средь песков, о которых ты иногда поешь. Кажется, что ты бывала везде. Или весьма во многих местах, чтобы петь о них так, словно ты их видела. Несмотря на долю пренебрежения к её коллегам по ремеслу сородич говорил искренне и она прекрасно могла это ощущать, хотя и было за его искренностью что-то ещё… Заставляя ее вспомнить о своем любимом развлечении — танце на острие лезвия. — И коль ты исполняешь свой долг менестрель… то как имя твоё? он помедлил, задумываясь о природе своего странного желания. Еще давно он дал себе слово, что он убьет наглого менестреля тогда, когда встретит его. Если встретит. И вот сейчас, напротив, ему интересно было услышать последнее лебединое творение Лисицы. — И… не против ли ты мне спеть? Лиса вздрогнула. Этот мужчина был странным. Подозрительным. Говорит про отцеубийцу. Рассказывает родовой секрет, который скорее мрачная байка, чем суровая реальность. Говорит, что признает ее талант. Глупости говорит. Хах… Как будто она старалась, пффф. Она и не старалась. Просто подбирала песни под слушателей. И не особо заботилась о том, чтобы всем было спокойно и комфортно от ее песен. Она наоборот закладывала взрывающийся заряд своими песнями и было странно, что сейчас ее хвалили. Это было против плана. Она что-то упустила. Что-то… Возможно этот момент? — Хах. Примите мои благодарности за столь добрые и теплые слова, — она раскланялась перед младшим лендлордом в почтении, не поднимая головы на столь «высокопоставленного» человека и продолжила говорить дальше: — Барон фон Шварц, если вам нужно мое имя… Что ж. Меня зовут — Брезо. Без фамилии. И, конечно, если вы не против… Кхм… Вам спеть сейчас или на людях? Я вижу, что вы не слишком уж стремитесь к тем… кхм, уважаемым господам, — она была вежлива. По крайней мере старалась быть таковой. Показывать свое расположение, серьезность и осторожность, которая может понравиться воину. Любому. Ей просто надо сыграть очередную роль. И сбежать, заставив праведника плеваться ядом ей в спину. — Не стоит. Я просто констатирую факты, как это любят обзывать ученые мужи, — хмыкнул фон Шварц, приподнимая голову и смотря на и без того бывшего ниже, чем он сам, менестреля, сверху вниз, отмечая длинные красивые волосы и слегка заостренные ушки — интересное дополнение к тому, что она явно была одной из сородичей, которых он знал и не слишком жаловал, — Я и сам не слишком рад тратить время среди столь… уважаемых господ… все же мне ближе поле брани и боевые кличи чем битвы с явствами и вином. Так что буду рад, если ты, Брезо, споешь мне сейчас. Предпочту послушать пение вдали от шума пира. …А заодно лишние свидетели будут не к месту, а здесь в уединенном коридоре, где в самом конце было разве что окно, на удивление широкое в отличии от напоминавших скорее бойницы окон Швархельма. Ну, а, насладившись, последней песней и окончательно утвердившись в догадках, можно «поговорить» и более открыто. И за него лучше всего скажет его собственное оружие. Менестрель напряглась. Что-то неуловимое она почувствовала в воздухе, что-то опасное, тяжелое. Или на нее так давили мрачные стены сего «гостеприимного» поместья, где в каждом третьем бокале был подмешан яд? Разумеется, не без ее помощи. А в каждом втором был чужой плевок. В этот раз без ее стараний даже. Даром, что не ядовитый, просто заразный. Опасность. Она ее чувствовала и… Ей это нравилось, а, значит, все остальное подождет. Просто подождет. Пока что… пока что ее попросили спеть, так почему бы и не уважить такого прямого представителя рода? Пусть послушает, пусть возмутится и просто в конце концов отстанет от нее, подарив столь приятную для ее сердца ярость. — Принял Дьявол мое обличье, Не найдешь и пяти отличий, Я б упала пред тобой на колени, Целовала б холодные руки. Я покинула тебя слишком рано, Обещавши вернуться вскоре. Перепутала небо с водою, Я уплыла за своей бедою. Только стоит ли, право, вернуться, Только стоит ли мне воскреснуть, Если вместо меня живет Дьявол, Мои песни поет тебе Дьявол? Она пела, легко перебирая струны своей мандолины замечательной крепости и качества, слегка вздыхая и вспоминая того воина, что когда-то… Что когда-то был назван ей «потаскуном». Его потомок был достаточно на него похож, только, кажется, был поспокойней. Или она не успела сильно его разозлить? Ну да. Вроде бы не успела… Но это только пока. В ее голове уже стал медленно проглядываться план, план, по которому можно «зажечь» и это заведеньице… И осторожно стала поворачиваться во время пения спиной к огромному окну — оно было достаточно манящим и большим, чтобы, если что, можно было красиво упасть вниз под шум толпы. Или только одного конкретного Воина, что сейчас стоял перед ней, прислушиваясь к ее песням. Пусть послушает. Пусть подумает о том, что гоняться за ней — подобно смерти для того самого моряка, которого ждет… Кто-то. На берегу. Легкое обещание вернуться и перевернуть его дом… Приятное чувство невысказанной угрозы в ответ на все густеющую ненависть Бруха, становящуюся почти ощутимой. Сородич слушал ее слегка прикрыв глаза и едва заметно улыбаясь, кажется ему пришлась по душе её песня… судя по всему он был далек от тех из них, кто ступал Дорогой Веры и порядком оскорбился бы услышав подобное, скорее на его лице выступила ироничная улыбка: — И все же я был прав… не буду спрашивать твое настоящее имя, певица. Твоя песня пришлась мне по душе, но ох, как же бы разъярились святоши услышав подобное. Ну, а пока что… я бы не отказался услышать ещё ваш голос… — «…пока он не угас навеки», — продолжил про себя Бальмут с долей иронии улыбаясь при взгляде на Ласомбру. Они оба знали, что напротив них Сородич, но не поднимали эту тему в слух. Зачем, если это понятно им обоим, пускай менестрель, возможно, еще и не поняла, что перед ней стоит тот, кто уже однажды наслаждался ее пением, пока она не оттопталась своей песней по его мозолям. Заодно, как будто бы между делом, он подшагнул, его металлические поножи скрипнули, дополняя мелодию, оказываясь к ней немного ближе. Девушка вздохнула, слегка расстроенно улыбаясь. Он был достаточно догадлив и прозорлив, чтобы понять ее пол и поднять эту тему, показывая ей свое понимание ситуации, но не желая ее развивать — Знаете… Я не соврала вам, назвав свое имя. Цветы… Вполне подходят для тех, кому не было даровано настоящее имя, — «просто то, что выбрала я, является отражением меня самой. Того немногого, что осталось, » — дополнила уже Лисица, прикрывая глаза и отходя на пару шагов назад словно бы незаметно, легком движении, танцевальном па. Ей не нравилось как «почитатель ее таланта» подходил все ближе и ближе в ее сторону. И она не могла это игнорировать, здраво опасаясь за свою жизнь. Или не-жизнь. Или альтернативное понимание жизни… Лезть в сложные материи она не хотела, а схоластов терпеть не могла. Они только-только начали свое стяжание славы как ученых и мудрецов и доверия им не было. — Что ж… Слушайте же. Слушайте в таком случае… И не сомкнуть кольцо седых холмов, И узок путь по лезвию дождя, И не ищи — ты не найдешь следов, Что Воин Вереска оставил, уходя. Словно раненый зверь, Я бесшумно пройду по струне. Я не стою, поверь, Чтобы кровь проливали вслед за мной. Чтобы шли по следам моей тени в ночи — По бруснике во мхе, До ворот, за которыми холод и мгла, — Там есть только холод и мгла. И, пока она пела, словно бы случайно пыталась взять поудобнее мандолину и в этом движении совершая маленькие отступления к окну, все ближе, ближе… В ответ на её песню Бруха уже не скрывая клыков улыбнулся и похлопал ей шагнув вперед… тягучим обманчиво медленным движением, которое каким-то образом он сократил дистанцию между ними сделав ту даже меньше начальной. — Прекрасная песнь, дорогая сородич… пускай творчество чаще прерогатива неженок из Тореадоров, но и ты Ласомбра в нем весьма хороша, пускай и щедро разбавляешь ядом. В прошлый раз ты тоже прекрасно пела… пока не решила что будет забавным запятнать мое имя… — глаза Бруха загорелись и она увидела те же пылающие алые огни что и век назад в прорези шлема. Этот вампир не был потомком того Бруха… он и был ТЕМ САМЫМ БРУХА просто в этот раз оказавшимся более терпеливым. В столь же тягучем и обманчиво медленном движении он оказался к ней вплотную нанося удар… Пропустив над собой удар, Ласомбра, или, правильнее сказать, Каясид, чертыхнулась, вздыхая и поспешно ретируясь в сторону окна, на которое она с грацией кошки прыгнула во время отхода. Урок был усвоен. Сородичи даже из тех, что говорили о том, что у нее хорошо получалось, и те хотели ее перебить. И… почему она поймала себя на мысли о том, что это… Поистине разочаровывает и причиняет боль? Давно заглушенную, давно привычную, сладкую в своей горечи? Почему ей стало неприятно от того, что ее «умения» оценили, а потом тут же показали обратное?! — Ой-ой, а воск то поплавился. Что, фитиль уже не так горит, да? Спросила прежде, чем исчезнуть снова, ухая вниз, раскрывая руки, словно перебитые крылья у птицы, и с отчаянным криком, оглушающим окрестности, что резко прерываясь, вместе со звуком тяжелого падения и растворения в ночном холоде теней. Ей ответил негромкий ироничный смех Бруха, понявшего что уже не успеет словить бегущую по теням. Впрочем… она прожила этот век и едва ли так просто помрет. А значит они еще встретятся и у него будет возможность как насладиться её голосом, так и её смертью… и пожалуй он даст ей шанс. Понимая, что едва ли она использует его. Вряд ли даже поймет, что он дал ей шанс снова скрыться, пока он, Бальмут, будет ждать следующей встречи.