Chamomile

Он проклинает всеми фибрами ещё живой души это место. Когда-то оно было укромным местом, «убежищем» без лишних глаз. Но планам не суждено сбыться. Укромное гнёздышко пришлось разворотить и лишить, оказалось, недолгой теплоты. Сейчас это место — давящая на органы и погружённая в вечную темноту тюрьма. Дыхание становится тише и реже, продолжает приносить ледяную боль. Пустой желудок давно умолк, перестав молить даже о крошке. Он не знает, сколько прошло. Час. Два. Полдня или несколько. Время сливается в единый бесконечный поток. Посторонние звуки, кроме собственного слабого дыхания, шума крови, текущей по венам, и дрожащих мыслей, не достигали ушей. Всё остальное — лишь насмешливая игра угасающего разума. Ну зачем! Зачем он пошёл? Почему решил проверить? — Помогите. Кто-нибудь, помогите. Пожалуйста, спасите меня. Темнота давит, душит. Холод давно пробрался до самых костей. Ноги и руки не слушаются, лежат на земле безвольными отростками. Боль в затылке фантомно пульсирует. — Я здесь. «Надежда умирает последней», — так говорят люди. Надежда давно умерла, но попытки возродить её хотя бы ещё один раз, в последний, теплились остывающими угольками. Может, кто-то услышит, заметит, почувствует. Сердце бьётся всё медленнее и медленнее. — Мама. Папа. Хрипота почти неосязаема. Горло ледяное, разодранное. Слёзы уже не текут из красных и раздражённых глаз. Они ничем не помогут. Да и сил не осталось. — Кто-нибудь, найдите же меня… И без того тёмное помещение погружается в новую черноту, обволакивая тело, заставляя обмякнуть. Собственное глухое дыхание почти не касается ушей. Наполненные свинцом веки опускаются, и посиневшие потрескавшиеся губы ощущают последний отчаянный вдох и обречённый посмертный выдох. Сердце перестаёт биться теперь навечно, освобождая от длящихся будто бесконечно боли, страха и безысходности. Минхо резко открывает глаза. Тело неконтролируемо трясётся. В ушах на повторе, словно зависшая плёнка, крутится слабый сорванный голос, молящий о спасении. Колкие мурашки покрывают тело, поднимая волоски. Зубы стучат. Из глаз текут холодные слёзы, спадая на подушку. Минхо съёживается, подтягивая ноги к груди. Одеяло закрывает его голову, награждая искусственной темнотой. В этот раз она тёплая, нестрашная и начинающая редеть, сменяясь светом восходящего солнца. Опять этот кошмар. Опять этот голос. Опять этот страх и безнадёжность. Они разрывают изнутри, отрывают крупные куски плоти и терзают до глубоких дыр. Минхо хочется кричать, но собственный голос пропал. Из горла доносится лишь немой вопль. Выдерните его, заберите. Спасите! Минхо больше не мог уснуть. Мысли возвращают к кошмару, который становится постоянным спутником по ночам. Воздух под одеялом нагревается и почти заканчивается. Минхо делает щёлку, но не больше. Удушливость сейчас спасает. Тело покрывается противной испариной. Волосы прилипают к лицу. Тонкий свежий воздух щекочет кончик носа. Когда же под веками показываются разнообразные блёклые круги, игравшие друг с другом, до ушей доносится звонкий стук. Минхо замирает, не понимая, что это: игра уставшего разума или нечто иное, на что он и не надеялся. Звук повторяется. Минхо резким движением скидывает одеяло, спрыгивает с кровати и подбегает к окну, тут же открывая его, и в этот миг очередной мелкий камень прилетает ему точно в лоб. Болезненное шипение и звонкое виноватое «ой» заполняют пространство. Секундная боль исчезает. Пока Минхо растирает ушибленное место, ноги несут его по лестнице на первый этаж. Он так и выбегает на улицу босиком и в пижаме. Джисон переводит взгляд от открытого окна к выбежавшему к нему Минхо в тот самый миг, когда тот налетает с неожиданными объятиями. Джисон не знает, что делать и как толком реагировать. Он так и стоит с застывшими в воздухе руками, пока Минхо крепко прижимает его к груди, шепча что-то неразборчивое и повторяющееся. Минхо отстраняется постепенно, нехотя. Широко раскрытые глаза соседа хаотично изучают его, стараясь понять произошедшее. На лице Минхо сияет улыбка, полная облегчения и искренней радости. Он поверить не может, что тот, кого он считал своим эликсиром от плохих снов, вернулся, стоит сейчас перед ним и, хоть ничего и не понимает, не отстраняется. Джисон упускает момент, когда его руки опускаются на талию Минхо и теперь сами удерживают парня на коротком расстоянии. — Я тоже рад тебя видеть, — улыбается Джисон, склонив голову набок. — Случилось что-то хорошее? Меня не было всего ничего, а ты уже… — Неделя. — Что? — хмурится Джисон и, собираясь спросить что-то более членораздельное, пятится от лёгкого толчка в плечо. — Мы договаривались всего на один день. Тебя не было неделю. Неделю, Джисон! Почему не предупредил? Мог бы хоть сказать, что уезжаешь больше обговорённого. Я бы не переживал так и не ждал тебя сутками напролёт. — Нед… что? К-ка..? Подожди. Ты ждал меня? — Не цепляйся к словам, — Минхо складывает руки на груди и кривится, будто Джисон задал самый абсурдный вопрос. — Скучал по мне? — улыбка вновь украшает его губы. — А я догадывался, что ты ко мне неравнодушен! Приятно, что интуиция меня не подвела. — Я же сказал не придираться к словам, — Минхо пытается ткнуть пальцем в лоб Джисона, но тот успевает перехватить руку и отвести в сторону так, что Минхо подаётся вперёд. Оба чувствуют дыхание друг друга: Джисон — тёплое, Минхо — холодное. — Извини, — всё, что отвечает Джисон, и, отступив на полшага, отпускает руку. Он неосознанно изучает смену выражения точёного лица. От его взора не ускользает и покраснение ушей, что уж говорить о мягком румянце на щеках или чуть поджатых губах. Минхо приоткрывает рот, понимая, что именно ему стоит извиниться, но никак не Джисону. Но слова в очередной раз застревают в горле. Кожа горит везде, где скользит задумчивый взгляд. Руки по-прежнему чувствуют холод чужого тела и нежную хватку на запястье. Минхо не должен концентрироваться на этих ощущениях, не должен зацикливаться на том, как выглядит при этом Джисон, как смотрит сейчас и как звучит его голос. — Давай лучше зайдём в дом. Ты босиком и в пижаме, — подмечает Джисон, сдерживая тихий смешок. Вид Минхо действительно его позабавил. Однако в который раз отмечает: как бы ни представал перед ним Минхо, он выглядел прекрасно. Для Джисона это тоже в новинку. Слишком внезапное осознание и, казалось бы, беспочвенные мысли. Три недели, не считая одну, по словам Минхо, которую Джисон отсутствовал. — Да, давай. Чан грозится прибить меня, если я заболею, — кивает Минхо, поглядывая на босые ноги и мокрые от утренней росы штаны. Ранний прохладный ветер поддувает в спину и вынуждает вздрагивать. — Чан — тот самый друг детства? — по пути интересуется Джисон. — Да, он внезапно приехал на неделю. Вчера вечером уехал, после посиделок у старушки Рудж. «Разве я рассказывал ему о нём?» — проносится в голове. Минхо пожимает плечами и открывает дверь, галантно пропуская Джисона первым. Бодрый и довольный взгляд скользит по Джисону, почти мгновенно застывая на неизменной искренней улыбке. Сжатые кулаки остаются незамеченными. — Я быстро приведу себя в порядок и спущусь. В холодильнике лежит ягодный пирог. Миссис Рудж готовила. Ответив тихим «хорошо», Джисон проходит на кухню, шурша мягкими тапочками. Проводив его недолгим взглядом, Минхо спешит наверх, перепрыгивая через одну ступень. Так быстро он не собирался, даже когда безбожно опаздывал к самому дотошному и сварливому преподу во всех Вселенных вместе взятых. Минхо уверен, Джисон не успеет даже заварить чай, как он окажется на кухне. И Минхо оказывается прав: Джисон действительно не успевает толком приготовить чай, да и в принципе складывается ощущение, что он и не пытался. Джисон сидит на повёрнутом к окну стуле, прижав к груди колени. Выражение лица спокойное, но отчего-то грустное — Минхо чувствует это. И что-то подсказывает, спроси он об этом — Джисон не даст вразумительного ответа. Он наверняка улыбнётся своей широкой очаровательной улыбкой, склонит набок голову и махнёт рукой. Со стороны — попытка сгладить углы и уйти от неприятной темы, но на деле обычный жест, не несущий в себе никакого смысла. Это просто Джисон и его привычки. Минхо давно начал подмечать за ним некоторые особенности, наталкивающие на определённые мысли, но сейчас это не имеет значения. Имело ли вообще? — Так, — прокашливается Минхо, обозначая своё присутствие. Джисон не обращает на него внимания, продолжая вглядываться в утреннюю тишину за приоткрытом окном, — где ты был всю неделю? Минхо ставит чайник, готовит две кружки, одна из которых с сахаром, и достаёт из холодильника контейнер с пирогом. Джисон так и не отвечает. Разогрев ягодный пирог, Минхо ставит его в центре стола и садится напротив Джисона, дожидаясь чайник. На экране телефона висит сообщение от Чана, пришедшее около трёх утра. «Мне недолго ехать. Совсем близко». У Чана довольно странные понятия «недолго» и «близко». Порой Минхо кажется, что однажды, скажи Чан подобные заверения, через время у него в истории будут фотографии из самой Австралии. И Минхо уж точно не удивится, если окажется, что друг добрался до другого континента чуть ли не пешком. — Я обещал Чану познакомить вас. Он в восторге от тебя после моих рассказов. — Ты рассказывал ему обо мне? — оживляется Джисон, смотря на Минхо широко открытыми от приятного удивления глазами. — А вот и чайник! — Минхо готов расцеловать этого электрического старичка за своевременный сигнал. Вот только от Джисона не ускользают на миг поджатые губы и вспыхнувший на щеках румянец. — Надеюсь, только хорошее? — И не только, — отвечает из-за плеча. Минхо чувствует на себе прожигающий взгляд: ждёт, когда повернётся, чтобы по глазам прочесть и так озвученное признание. Взгляд Джисона с самой первой встречи казался Минхо слишком проникновенным. Он тёплый, ласковый, в какой-то степени терпеливый. И от того юркий, находчивый, знающий, как сделать так, чтобы преодолеть выстроенные барьеры и пробраться в самый центр чужой души. Раньше его пугало это, стоило понять чужие возможности. Сейчас же приносило трепет. Джисон не делал ничего сверхъестественного две недели, а третью и вовсе отсутствовал. Но именно в эту третью неделю Минхо всем телом и нутром ощутил, как его тянет к нему. Виноват ли в этом личный интерес? Или дело в чём-то ещё? Минхо не знает. Но успевает пообещать, что обязательно докопается до истины, какой бы тёмной та ни оказалась. Чан уже успел закинуть несколько удочек-предположений, не называя вещи своими именами, чем каждый раз вгонял в краску. Минхо до последнего не признавал, что полыхающие щёки или покрасневшие уши и шея уже являлись чётким ответом. Разве так можно? Ни с того ни с сего? Без какой-то веской причины? — Боюсь спросить, что же ты ему рассказал, — Джисон щурится, подражая взгляду Минхо. Словно львёнок, повторяющий за своей мамой, пока та учит охоте. — Например, что ты самый несносный и хаотичный человек, которого я когда-либо встречал, — Джисон смеётся. Далеко не новость, он это прекрасно знает и не скрывает. Порой он и сам не может предугадать, что выкинет мозг и тело в следующее мгновение. Но это не пугает, не смущает. Джисону нравятся эти порывы и свобода.  — А если серьёзно? Минхо задерживает дыхание, сам того не замечая. Просто перестаёт дышать, когда смех стихает и предстаёт обычная улыбка, от которой по телу растекается мягкое тепло, по которому Минхо успел соскучиться. Джисон вновь смотрит испытывающе, проникновенно, вязко. И Минхо действительно тонет в нём, без какого-либо желания и стремления к сопротивлению. — Ешь уже свой пирог, Козявка, — Минхо кивает в сторону тарелки, стоящей перед носом соседа, и демонстративно отламывает кусок от своего, пихая в рот. И сразу продолжает, толком не прожевав: — Лучше скажи, где сам пропадал неделю. И вообще, надо обменяться номерами, — так, словно невзначай. — У меня нет телефона, — жмёт плечами Джисон, размешивая сахар в кружке. — Это как? — опешивает Минхо. — У кого в современном мире нет телефона? У пятилеток и то есть мини-мобилки. Игрушечные или настоящие — не столь важно. Так что у тебя тем более должен быть. Или это твой способ отказать мне? Если что, я не обижусь. Так и скажи, что не хочешь, и я… — У меня правда его нет, — перебивает Джисон. Парень опускает взгляд и больше не поднимает. Разглядывание собственных рук становится для него спасением. Спасением ли? — Я потерял его где-то. Всё перерыл, но не нашёл. — А как тогда связываешь с родителями? Друзьями, в конце-то концов. — Нет у меня друзей. А родители… — поджимает губы. — Сказал им, что не хочу пока им пользоваться. Поэтому мы договорились созваниваться по домашнему. — Почему? — Что почему? Голос парня ровный. Он не обижается, не грубит. Действительно уточняет, что хочет узнать Минхо. — Я не знаю, — признаётся Минхо. А ведь действительно, что именно он вкладывает в короткий вопрос? — Если тебе неприятно, мы можем закрыть тему. Ну нет телефона и нет. Теперь я в какой-то степени даже завидую тебе. Никакого интернета. Это ж надо так… такую силу воли иметь. Минхо всё же пытается сменить тему, боясь ранить. Давно он стал таким осторожным и понимающим? Куда делась та язва, постоянно вставляющая пять копеек и закатывающая глаза? — Я не хрустальный — не разобьюсь. Не переживай. А Минхо, по правде говоря, чувствует обратное. Джисон сидит в расслабленной позе, жуёт аккуратный кусок пирога, запивая сладким чаем. Его взгляд мягок. Душа нараспашку. Но отчего-то Минхо кажется, это лишь маска, которую Джисону необходимо поддерживать, чтобы не вызвать подозрений, не показать слабину, не распасться на части. Его тоже преследует прошлое. Но, в сравнении с Минхо, куда более масштабное, раз он не только сбежал, но и на время сжёг все мосты и пути. — Мой бывший друг, товарищ по команде, перевернул мою шутку. Джисон уже упоминал как-то об этом, но дальше поверхностной информации не заходил. Минхо больше не задавал вопросов, не лез в чужое болото. Он не боялся увязнуть в нём, сколько страшился утопить его же обладателя. — Якобы я заглядывался на попу тренера Финстока. И что из душевых обычно выходил последним, чтобы спокойно подрочить, особенно в те дни, когда тот был в шортах. Я как-то в шутку сказал: «А у тренера классная попка», — с деловитой усмешкой. Печальной, если точнее. — Филейная часть у него действительно была хорошей, особенно для его-то годов. Мне бы такую не то чтоб в его возрасте иметь, а хотя бы сейчас. Вот только природа наградила почти плоской задницей. Конечно, я внимательно смотрел на работу его ног, когда он показывал приёмы и наглядно давал увидеть, что и как работает. Но он и это переврал, — на выдохе. — Это была шутка. Всего лишь шутка. Понимаешь? Шутка! Гейские шуточки же нормальны в кругу близких друзей. По крайней мере, я так думал, пока не случилось то, что случилось. Разбирательства, травля, возмущения, косые взгляды. Он получил то, чего хотел — стал капитаном путём моего унижения. Никто и слушать не стал. А те, кто послушал, всё равно не поверили, — Джисон наконец поднимает взгляд на притихшего Минхо, который, кажется, в очередной раз разучился дышать. Джисон смотрит на непробиваемое лицо напротив, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Но встречает лишь сглаженную поверхность. Джисон часто моргает и отворачивается к окну. Губы поджимаются. Грудную клетку сдавливает. В голове крутится противная мысль: «он тоже не поверит». А у Минхо за маской спокойствия всё бурлит, словно в адском котле. Его разрывает, трясёт и выворачивает от ситуации, от поступка того ублюдка, от тупости взрослых и жестокости сверстников. Собственные проблемы превращаются в ничто: его обиды и ругань с однокурсниками и преподавателями — пустой звук. Как бы он ни ругался и ни спорил с однокурсниками, как бы ни возникал с преподавателям — это всегда заканчивалось на объективной, хоть и тяжёлой ноте. Они никогда не переступали границы и не позволяли себе задеть до такой степени. Давили, но не расплющивали. А после извинялись — неохотно, но искренне. — Они продолжали раздувать ситуацию, даже после моего академа. Посты на сайте университета, звонки и сообщения с угрозами. Полицейские разводили руками, как и руководство университета. Мы с родителями оказались бессильны, — Джисон всё же решает закончить. Даже если Минхо окажется таким же, он переживёт. Он уже обжёгся и сгорел. Больнее не станет. Но чем дольше молчал Минхо, тем глубже закапывал себя Джисон. Ошибся: больно всё же будет. Минхо в глазах Джисона был колючкой с горячим сердцем. Хоть он и старался наводить некий страх, заверял, что ему фиолетово и нет ни до чего дела, на деле он мягкий и ранимый. Ребёнок, который слишком быстро повзрослел, запечатав чувства на замок и позволявший лишь иногда приоткрывать тот амбар, чтобы не забыть, каково это, чувствовать себя живым и слабым. Слабость — не порок, не изъян. Слабость — это сила и мужество. Её необходимо научиться принимать и осознавать, использовать и с ней же побеждать. Минхо научился, хотя пока толком не осознаёт этого. В первую же встречу, когда выяснилось, что они соседи, Джисон поверил в судьбу, поверил в Минхо. Не может же быть, чтобы он столкнулся с ним просто так, что тот возник словно из неоткуда и остался так близко. Не мог же Джисон почувствовать эту тягу и слепо пойти ва-банк, ставя на их возможные дружески-соседские отношения всё, что успел зашить и залечить. Не мог же он так жестоко ошибиться. Джисон сверлит окно невидящим взглядом. Пару раз он опасливо оглядывает Минхо. Тот молчит, смотрит в одну точку. По телу Джисона пробегает странный холод, будоража кожу. Он уже привык к постоянному леднику вокруг, ото всех. Минхо же походил на жаркое солнце, способное прогнать мерзлоту. Вот только сейчас он превратился в огромный айсберг, подобный тому, что потопил легендарный Титаник. Если и он выберет не его сторону, даже после всех их совместно проведённых дней вместе, Джисон точно пойдёт ко дну и останется там навечно, покрываясь коррозией. Выражение лица Минхо не выражает ничего. Пустой взгляд проходит сквозь Джисона — он чётко ощущает это. Пустой, сквозной, отрешённый. Он выбрал не его. Джисон незаметно вздыхает и внутренне сжимается в небольшой комок. Хочется спрятаться, убежать и больше не показываться на глаза. Но ноги по-прежнему прижаты к груди и не слушаются, не опускаются и не срываются с места, унося своего обладателя как можно дальше. Минхо действительно выглядит отрешённо, словно пребывает за несколько десятков километров от уже собственной кухни, где напротив него сидит Джисон. Лучик, который стремительно затухает, увядает. Вот только, в отличие от внешнего спокойствия, нутро горит, кипит, шипит и взрывается. Агония охватывает тело, сжигая каждую клетку. Невидимые цепи сковывают горло и каждую секунду сдавливают сильнее. Бушующий внутри огненный смерч объединил в себе искры ярости, горечи и страданий. Он распаляется, губит прекрасное, что успело расцвести за недолгое счастливое утро. Искры наконец достигают глаза. И, если бы Джисон всё же смотрел на него без опаски, наверняка заметил бы их сверкание. Минхо чётко видит произошедшее, слышит противные голоса и ловит осуждающие взгляды, ощущает гнёт и давку, видит, как Джисона загоняют в клетку, отрезая ото всех и всего. Того, кто был на вершине, свергли самым несправедливым и жестоким образом. Минхо замечает, как тушуется Джисон, и чувствует сильнейший дискомфорт. Наверняка он записал его в команду тех ублюдков, слепцов и садистских глупцов. Горло сдавливает от гнева, и мысли рвутся наружу, жаждая высказаться, выразить всю ту боль, которую Джисон носит глубоко в груди. Минхо мысленно переносится к той пропасти: клевете, расколовшей прекрасную душу, осуждению, тенью нависшем над головой, и буллингу, причиняющему раны не только на поверхности, но и внутри. Он чувствует, как собственное тело кричит о несправедливости, о необходимости защитить и оправдать, вернуть Джисона туда, откуда он упал, а после поднять выше. Мысли выходят наружу — шёпотом, но с такой силой, будто слова могли разорвать не только повисшую угнетающую тишину, но и тех, кто привёл к ней. — Как они могли? Как посмели? — сквозь напряжённые губы. Пальцы сжимают тугие кулаки, выпячивая вены. — Да кто им позволил так поступать? Кто дал право? Джисон вздрагивает, задержав дыхание, и медленно поворачивается. Минхо продолжает шептать, смотря на свои сжатые и трясущиеся кулаки. Казалось, он и сам не ведает, что говорит. Мысли слишком громоздкие, тяжёлые и обжигающие, находящие выход. Из уголков глаз текут горячие слёзы, спадая на футболку. Они не останавливаются, лишь усиливаются, разъедают, выплёскивают злость. А Минхо всё продолжает шептать, срывая голос, раздирая горло, ломая связки. Джисон подскакивает к Минхо, заключая его лицо в ладонях и заставляя смотреть на себя. — Минхо, — встревоженно зовёт он, но ему не отвечают. Губы шевелятся в нескончаемой пламенной речи, опускавшейся на плечи горячими искрами. Джисон стирает слёзы с точёного лица, но те не прекращались. — Почему ты плачешь? Минхо, перестать плакать, пожалуйста. Обеспокоенный взгляд мечется по всему лицу. Джисон пытается достучаться до Минхо. Он и представить не мог, что Минхо так отреагирует, так утонет в его правде и накативших собственных чувствах. Как же он, Джисон, мог усомниться в нём? Наблюдая за ломающимся Минхо, окончательно стирающим свои стены, которые то и дело всплывали во время их общения, Джисон готов волосы рвать на голове из-за собственных внезапных и теперь таких несправедливых и ошибочных мыслей. Минхо переводит остекленевший взгляд на Джисона. Голос ломается и затихает. Он застывает, не находя в ореховых глазах и капли боли из-за прошлого, лишь беспокойство за настоящее. И он тому причина. Кулаки разжимаются. Не дав и секунды обдумать, Минхо идёт на поводу своих желаний и обнимает Джисона, притягивая так близко, насколько это возможно. Холод. Почему Джисон такой холодный? Замёрз? Из-за жестокости своих же, казалось бы, когда-то товарищей по команде, друзей и тех, кто лишь разводил руками в стороны, на повторе заверяя «ничем не можем помочь»? Змеи. Неизменное серое худи Джисона намокает, впитывая чужие слёзы. Джисону требуется несколько скоротечных секунд, чтобы прийти в себя. Замершие в воздухе руки опускаются на плечи Минхо, приобнимая в ответ и закрывая от мира вокруг, порой становившегося таким жестоким и несправедливым. Джисон и сам не замечает, как начинает плакать, как слёзы катятся щекам и спадают на волосы Минхо, замирая на них, подобно мелкой кристаллической стружке. Минхо трясёт, Джисона, кажется, тоже. Едины. Связаны. — Прошу, перестань, — шёпот касается каштановой макушки, обжигает холодным дыханием. Минхо качает головой, потираясь щекой о грудь парня, и лишь крепче прижимается. Никогда не позволял себе подобного, никому не открывался до такой степени, а тут из-за чужой истории, боли и обиды собственные чувства накрывают с головой, показывают постороннему человеку всё, что так долго хранилось внутри. Нет. Страдания совсем не далекие. И Джисон совсем не чужой. Давно перестал им быть. Давно пересёк черту незнакомца, обычного соседа и стал тем, по кому плачет душа, стоит исчезнуть дольше, чем на одну чёртову ночь. Стал тем, из-за кого нутро рвёт, если кто-то не так даже посмотрит в его сторону. Боль Джисона стала и болью Минхо. И, если Джисон позволит, хоть даже намекнёт, он найдёт всех и накажет, отомстит, заставит давиться собственными муками, сгорая в агонии трескавшейся жизни. Минхо прячет лицо в худи Джисона, жмурится до белых вспышек и глубоко вдыхает его запах. Цветочный, отчего-то знакомый, но такой холодный, что по спине пробегают мурашки. Джисон опускает подбородок на макушку Минхо и осторожно поглаживает по плечам, успокаивает. Постепенно всхлипы угасают, тряска рассеивается, крепкие, нежелающие выпускать объятия ослабляются. Джисон может отстраниться в любой момент, сделать шаг назад и узреть наверняка ещё заплаканное и опухшее лицо Минхо, но он продолжает стоять на месте. Сам не желает выпускать из рук, лишаться близости. У Минхо чувство, что он полностью обнажён. Но ему не страшно, желания скрыться или заверить, что случившееся — лишь сон и помутнение, не возникает, да и не возникнет. Минхо не смущается своего порыва слабости. Джисону можно видеть его таким. Теперь можно. — Скажи честно, ты в порядке? — слова утопают в худи. Приглушённые, еле уловимые, горячие. Минхо неторопливо поднимает голову, хочет увидеть ответ в ореховых глазах. Взгляд у Джисона тоже холодный, но не менее притягательный и ласковый. — Теперь в порядке, — заверяет он, и Минхо без сомнений верит. Джисон действительно не лжёт. В кое-то веки ответ на такой распространённый вопрос выходит искренним. Раньше, когда мама спрашивала о его состоянии, ему приходилось натягивать улыбку и доказывать, что всё прекрасно, что в груди не зияет открытая рана и в голове не бушуют ураганы из чужих слов и взглядов. С отцом немного проще, но и он не оставлял сына просто так, довольствуясь краткими ответами. Скорее, он старался не наседать, не возвращать сына в травмирующее событие вопросами. Он был рядом, молча поддерживал и уверял, что поможет, сделает что угодно. Но Джисон не признавался, надеялся, что ложь звучит естественно, а улыбка и смех доведены до совершенства. Он приехал в этот городок в надежде привести голову и чувства в норму. Здешние жители — постоянные или приезжавшие на определённый срок — всегда встречали с распростёртыми руками и широкими улыбками. Джисон быстро завоевал их сердца и продолжал красть их у тех, кого видел впервые. И ведь действительно помогло. Раны со временем затянулись. Вот только в глубине холодело понимание, что стоит ему покинуть свой безопасный оазис, приехать домой, восстановиться после академа, как всё вернётся. Уже ничего не будет как прежде. Все знают о нём и никто не подпустит. Он подумывал и вовсе отчислиться, перевестись, вот только бывшие сокомандники довольно общительные, на каждых соревнованиях находился кто-то знакомый даже из самых дальних штатов. Джисону везде путь к спокойному пребыванию перекрыт. Но правда ли это? С появлением Минхо в его жизни что-то изменилось. На первый взгляд и при первой встрече — грубый, колкий, вечно недовольный, с убийственным взглядом, вечно закатывающимися глазами. На деле — мягкий и заботливый, ценящий своих близких и друзей — и плевать на чьи-то предрассудки. Он жмётся к теплу, как котёнок, улыбается сумасшедшей улыбкой, пробуждая в груди безумных бабочек, щекочущих изнутри, соглашается даже на самые странные и сомнительные авантюры. Рядом с Минхо Джисону окончательно стало лучше, легче, комфортнее и уютнее. Безопаснее. Джисон не знал точно, но чувствовал: теперь он как за каменной стеной. Во вранье более нет смысла. Да и врать, оказывается, не о чем. Джисон — кислый и вязкий водоворот, воронка которого прикрыта натянутой улыбкой, заливистым смехом и странными хаотичными идеями. Минхо стал лучом, который совсем незаметно сумел прожечь раскинутую браваду и достичь самого дна, подарить свет, прогнать тьму. — От тебя пахнет цветами, — вдруг шепчет Минхо, шмыгнув носом. Покраснения на лице постепенно исчезают. Яркие мокрые глаза смотрят так пронзительно, что губы Джисона изгибаются в полумесяце. — Это ромашки, — и в подтверждение Джисон вытаскивает из кармана несколько сорванных ранее белых цветков. — Мои любимые цветы. — Очень красивые, — улыбается Минхо, разглядывая белые, чудом уцелевшие после крепких объятий лепестки. — Всегда мечтал посадить их во дворе, но они не прижились особо. Только за пристройкой вырос небольшой островок. — Тогда зачем сорвал? — Минхо хмурится. — Если их мало и они тебе так нравятся, почему не оставил их цвести дальше? — Всего-то три цветка. Хочу сделать гербарий. Делаю так каждый раз когда приезжаю, — Джисон улыбается. — Хоть делаю это не первый раз, всё равно допускаю ошибки, поэтому срываю не одну, а сразу три, — жмёт плечами. — Сохраняю на память.  «Каждая ромашка в моей коллекции имеет определённое значение. Одна из этих будет помнить твои объятия», — проносится в голове Джисона. От трепетной мысли по телу растекается предвкушающая нега. Минхо замечает множество искр в глазах напротив, но решает не рушить миг вопросами. Они принадлежат именно Джисону, какими бы сумасшедшими идеями ни были порождены. — Не хочешь съездить в кафе неподалёку? Перекусим там, — слабо улыбается Минхо. Джисон без сомнений тянется к его лицу и вытирает последние слезинки. Минхо льнёт к приятному холоду. Уголки губ подрагивают, но уже не из-за пульсирующей боли, а от растекающегося облегчения. — Что за кафе? — Где-то в тридцати минутах на машине от городка, — поясняет Минхо. — Не слышал о таком, — дует губы Джисон, призадумавшись. — Чан сказал, оно открылось зимой. Странно, что ты не знал. Я думал, ты исследовал здесь всё вдоль и поперёк. — Так и есть. Но, наверное, тогда его ещё не построили. Давай сгоняем, — и улыбается широко, открывая дёсны. Минхо замирает, теряясь в этой улыбке. — Тогда предлагаю привести себя в божеский вид, и поедем, — Джисон мелко кивает. — Ты первый, а я пока здесь всё уберу. Время на пирог откладывается, — оба съели не более двух-трёх небольших кусочков. — Главное, чтобы не испортился. Жалко будет. Миссис Рудж же старалась. — Вечером к нему вернёмся, — заверяет Джисон, отступая и пропадая за углом кухни. Минхо вслушивается в шаги Джисона, пока те не перекрывает звук полившейся из крана воды. Лёгкий вздох соскакивает с солёных губ. Минхо берёт чашки с уже почти остывшим чаем, выливает содержимое в раковину и заливает водой. Мыть посуду настроения не находится. Минхо не дожидается освобождения ванной и умывается на кухне. Джисон возвращается, когда Минхо уже вытирает руки кухонным полотенцем. Несколько капель всё же спадают с его подбородка и коротких волос. — Идём, — Минхо подхватывает ключи из прихожей и пропускает Джисона первым, открывая перед ним дверь. Джисон вприпрыжку направляется к припаркованной на подъездной дорожке машине и по-хозяйски забирается на переднее пассажирское сиденье. Минхо ухмыляется и размещается рядом. Машина плавно выезжает со своей стоянки. Джисон включает первую попавшуюся радио-станцию, по которой крутили недавно вышедшие песни. Не то чтобы они оказались в восторге от выбранного репертуара, но для фонового шума вполне сносно. Джисон открывает своё окно и высовывает руку, ловя поток воздуха. Тот плотной подушкой врезается в ладонь. Радостная улыбка украшает пухлые губы. Свежий хвойный ветер щекочет лицо, оставляя колкие морозные поцелуи. Джисон наблюдает, как на вытянутой руке играются тени высоких макушек и свет, и подпевает очередной песне, сам того не замечая. Минхо мельком поглядывает на Джисона и не может отделаться от мысли, что обратного пути нет. Сегодня он окончательно переступил безопасную черту, у предела которого ещё мог отрицать и прятаться от того, что с ухмылкой ждало на другой стороне. Оно зазывало, посмеивалось, наперёд зная, как всё закончится. Но ответит ли ему тем же Джисон? Не нанесло ли прошлое слишком тяжёлую рану? А даже если нет, может, Джисону это совсем не интересно. Полярные чувства, влечения, предпочтения. Минхо крепко сжимает кожаный руль, вслушиваясь в дискуссию собственных мыслей. Кафе показывается спустя добрых тридцать минут. На небольшой парковке несколько машин, принадлежащие сотрудникам. Посетителей не наблюдается. Внутри просторно, свежо и сладко. Приятная музыка невесомо касается ушей. Скучающие с самого начала рабочего дня сотрудники вмиг воодушевляются. Минхо подводит Джисона к витрине, полностью заставленной различной свежей выпечкой. На одном экране неспешно сменяются яркие картинки, показывая блюда, которые можно заказать. На другом — напитки: горячие чаи, кофе, молочные коктейли, авторские напитки. На стойке лежит ламинированная карточка с перечнем всего имеющегося. — Что из этого ты уже пробовал? — Здесь вкусный кофе и крем-брюле. Ещё пирожные с грушевым заварным кремом, но мне так и не удалось их попробовать. Но Чану понравились. Миссис Рудж, кажется, тоже, — Минхо призадумывается, разглядывая круассаны с начинкой. — Но я был здесь всего два раза, так что многое ещё не пробовал. — Ты же не любитель сладкого, так? — Я не против попробовать что-то новенькое. Тем более, если мне не понравится, отдам тебе. Если не побрезгуешь. — Смеёшься что ли? — усмехается Джисон. — Мы пили пиво из одной банки. Поверь, я с радостью съем пирожные, если тебе они не доставят должного удовольствия. Мне же больше достанется. — Не боишься поправиться? — Намекаешь, что мне не мешало бы поубавить свой пыл? — Не переиначивай мои слова, Козявка, — Джисон мигом заливается смехом. — Я имею в виду, что ты спортсмен. Не хотелось бы, чтобы позже ты убивался на тренировках. — Прийти в форму я всегда смогу, а вот попробовать всю эту красоту — нет, — Джисон вытягивает губы и прикладывает к ним палец, возвращаясь к раздумьям. — Академ скоро закончится. Хотя, я всегда могу продлить его, — бурчит себе под нос. — Я буду это, — указывает пальцем на несколько позиций. — Принято. Джисон — сладкоежка, каких ещё стоит поискать. Минхо не особо удивился, когда тот выбрал «пока на пробу» малиновый тарт и прагу вместе с карамельным фраппе. Минхо же ограничился простым американо и сытным сэндвич-круассаном с курицей. Заказ принесли к столику спустя некоторое время, и Джисон набросился на свои драгоценные сладости, словно обезумевший. Уплетал за обе щеки, толком не успевая жевать. Минхо расплывается в сияющей улыбке. Если Джисон бросит хоть беглый взгляд в сторону прилавка, он будет готов скупить всё. По идее, денег должно хватить, правда, потом придётся до конца каникул затянуть пояс потуже. Но, если плата — счастливая улыбка, набитые вкусностями щёки и искрящиеся блаженным трепетом глаза, оно того стоит. — Могу я спросить? — Ты уже это сделал. — Не умничай, — делает большой глоток Джисон и, облокотившись на спинку стула, слизывает оставшиеся на губах сладкие капли напитка. Минхо усмехается и кивает. — Я понимаю, что утро уже омрачилось, но, может… если ты не против, конечно же… — Ближе к делу, Джисон. — От каких проблем сбежал ты? Я просто подумал, легче вскрыть все карты сейчас, чтобы оставшиеся дни были наполнены только счастливыми моментами? — с каждым словом его голос становился всё тише и глуше, одновременно шея вжималась в плечи. Минхо поджимает губы, раздумывая. — По сравнению с твоими, мои причины побега смехотворны, — извилисто начинает Минхо, махнув рукой. — Не принижай собственные проблемы. Если у кого-то, по твоему мнению, хуже, чем у тебя, это не значит, что твой опыт лишён смысла и каких-то последствий. Каждый человек сражается с чем-то или кем-то на своём пути. У каждого свой бой, свои потери и приобретения. Не стоит равняться на кого-то и из-за этого обесценивать свой случай. Если ты не против, я бы хотел узнать, что привело тебя сюда. Кроме наследства, конечно же, — быстро добавляет с игривой улыбкой. На самом деле, тема наследства была немного неприятна Джисону. Стоило ей показаться, как над головой сразу возникала причина — смерть дедушки Ли, соседа, который стал значить для него слишком много. Они похожи с внуком: снаружи кактусовые колючки, тогда как внутри горный мёд. — Обычное недопонимание и разные взгляды на жизнь в целом. Вот и весь секрет, — пожимает плечами и горбится, порываясь спрятаться в самом себе. Поглотить. Укрыть. Стыдно. — Сколько людей — столько взглядов. С этим ничто не попишешь. Ты не виноват в ваших расхождениях и непринятиях. Такое часто случается. Нечего стыдиться и винить себя или кого-то. — Мы много раз пытались поговорить, прийти к компромиссу, но в итоге лишь сильнее отдалялись и чаще ссорились. А сейчас это доведено чуть ли не до автоматизма. Стоит зажечься мелкой спичке — мы из неё точно раздуем пожар. Правда, потом просим прощения. Но каждый день — пороховая бочка. — Ну, во время пар это даже уместно: рассмотреть ситуацию с разных сторон, точек зрения. В жизни же… когда как. Если задевают за живое, то легче ответить, а не сидеть, проглотив язык. Хотя бывает и так, что лучшее решение — промолчать. — Так обычно с преподами. — Вот-вот, — подхватывает Джисон. — Им ещё экзамены и зачёты сдавать. Лучше промолчать. Но и здоровый спор имеет место быть. — Как же сложно. — Жизнь сама по себе сложная штука. А отдельные её компоненты и вовсе могут свести с ума, если слишком глубоко в них погружаться. Порой в этом нет смысла: небо — это небо, вода — это вода, а скверные преподы — кучка обиженных на всех людишек. Не больше и не меньше. — Сложно не погружаться во всё, если такое происходит чуть ли не каждый день, без выходных. Волей не волей, но ты уходишь в это с головой и буквально начинаешь задыхаться. — Тогда просто вдохни. — Что? — Сделай вдох, — усмехается Джисон, словно его слова что-то до чёртиков очевидное. — Возможно, это прозвучит глупо, но если проводить аналогию с водой, то она тоже является средой обитания, в ней есть жизнь, а значит и воздух. — Джисон, если ты забыл, люди в воде умирают: захлёбываются и тонут, — Минхо скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. — Так придумай способ, чтобы этого не произошло, — беззаботная улыбка украшает его губы. «Сам-то понимаешь, что несёшь?» — возникает в голове. Раньше бы эта мысль пронеслась колким, сухим перекати-полем. Минхо бы наверняка закатил глаза и съязвил, обозвал, сделал так, чтобы человек поспешил от него отстать. Сейчас же она звучит мягко, ласково. Минхо силком подавляет растущую улыбку. Не может же Джисон быть таким несмышлёным котёнком, витающим в облаках, словно ребёнок. — Люди адаптивные существа. Они быстро забывают привычный некогда комфорт и сливаются с новой реальностью. Нужно лишь придумать что-то, что поможет в этом. Гидрокостюмы, баллоны с кислородом, субмарины — человечество уже придумало и постоянно модернизирует их. Так что мешает придумать что-то, что поможет дышать на твоей глубине? Джисон неторопливо отпивает фраппе и, довольно промычав под нос, продолжает: — Возможно, ты уже выбрал своё средство — сначала спорить и отстаивать точку зрения, а после смиряться. Но что если ты не до конца разобрался с этим? Может, способ для тебя и рабочий, но не продуманный и не усовершенствованный. — И что ты предлагаешь? — Не знаю, — игриво качает головой и жмёт плечами Джисон. — Это ж твой способ. Тебе и решать. Я лишь могу направить ход твоих мыслей. — Какой был твой способ? — Бег. Я сбежал. Сам знаешь, куда. Я бежал так долго, что перестал чувствовать ноги и лёгкие. И как бы ни пытался остановиться — не мог. Дедушка Ли стал моим апгрейдом в приспособленчестве. Он помог мне пережить те события и не опасаться косых взглядов. «Ты — финальным», — остаётся неозвученным. Минхо кивает, чувствуя искреннюю благодарность тому, кого вовсе не знает и знать пока не желает. Однако сейчас же он становится на шаг ближе к обратному. — Ты часто навещал его в доме престарелых? — Какой дом престарелых? — искреннее удивление искрится в глазах парня. Минхо было думает, что тот шутит, но Джисон выглядит действительно озадаченным и не понимающим сути вопроса. — Дед переехал в дом престарелых два года назад. И там же умер. — Не слышал об этом. Он никогда не поднимал эту тему. Да и зачем, если у него целый дом и моя семья под боком? — Джисон. — Помню, ты рассказывал. Но я, правда, не знаю ничего об этом. Всегда, когда приходил к нему, он уже был дома, пил чай на кухне или занимался задним двором. Возможно, он приезжал рано утром и уезжал поздней ночью. Хотя я частенько возвращался домой за полночь или вовсе оставался с ночёвкой. Как он успевал тогда? Да и не думаю, что мои родители не были бы в курсе. Наверняка бы попросили сбавить обороты. Но никто ничего не говорил. — Мама сказала, что он перебрался туда за два года до своей смерти. А соседи какое-то время ещё приглядывали за домом, пока не оставили и свой. — Ничего не понимаю, — лицо Джисона становится серьёзным. Вся мягкость спадает, делая его черты чёткими и по-настоящему взрослыми. — Может, твоя мама перепутала? Ошиблась? Или ты неправильно всё понял? — Тогда, если мой дед всегда был тут, как он оказался в доме престарелых и почему ты не знал, что он умер? — Ну, он иногда уезжал на автобусе в ближайший город на пару дней. — Куда? — отчего-то всё внутри Минхо натягивается и вибрирует. — Проверить здоровье, закупиться чем-то определённым для дома. Наш магазин хоть и большой, но не настолько. Хм, к друзьям мог поехать с ночевой. Да что угодно! Я особо не лез в это дело. — И ты не забеспокоился, что его так долго не было? — Он мог поехать и в небольшое путешествие, кто его знает. Дедушка Ли не обязан был мне всё докладывать. Минхо замолкает. Их разговор резко превращается в напряжённый допрос, из-за которого атмосфера меняется. Минхо прикусывает губу, вспоминая все разговоры с мамой об её отце и других родственников. Может, он действительно ошибся и смешал новости, приписав их одному конкретному человеку, всплывшему из глубин забвения так внезапно. — Прости, не хотел давить. — Всё в порядке, — отмахивается Джисон и вновь улыбается. — Но с тебя ещё тарталетка с ягодами и айс-латте с сиропом. — Каким? — На твой вкус.

***

Минхо чувствует странный трепет в груди. Не согревающий, не щекотливый, не похожий на порхание бабочек в груди. Трепет был холодным, скручивающим желудок и сдавливающим горло. Слова продолжают крутиться в голове даже после окончания их разговора. Джисон же, получив дополнительную порцию сладкой бомбы, и вовсе обо всём позабыл, с горящими глазами выбежал на задний двор заведения и устремился к тихому пруду, где лёгкий лесной ветер игрался с кувшинками, создавая рябь, мальки плескались на не до конца прогретой поверхности и разбрасывали мелких зайчиков от переливающейся чешуи. Минхо не смог расслабиться, даже когда Джисон обращал на него внимание и улыбался во все тридцать два, пока ноги по щиколотку находились в воде. Наверняка это запрещено, но их так и не поймали, не окликнули и не указали на прописанные запреты. Возможно, их вовсе не существовало. Минхо делает несколько незаметных снимков, запечатлевая восторженность Джисона и сохраняет в отдельную, созданную несколько дней назад папку, куда добавил все немногочисленные кадры. Теперь ему хочется сделать их как можно больше. День постепенно разыгрывается. Солнце светит над высокими макушками деревьев. Со стороны дороги проносятся машины. Минхо в который раз убеждается, что место далеко не заброшено, просто никто не нарушает границу частных домов. Несколько раз он даже слышит гудение автобусов, в которых наверняка прячется несколько местных. Единственная остановка на весь городок находилась на первой линии домов, спрятанная под длинными лозами одинокой ивы. Минхо узнал о ней, только когда Джисон подвёл его вплотную — тот ещё неожиданный сюрприз. — Мне что-то нехорошо, — осторожно проговаривает Джисон, отвлекаясь от созерцания уже выученной территории кафе. Минхо тут же предполагает, что это из-за количества сладкого — закончилось действие эндорфинов, вот и появилась сонливость или ещё что, но Джисон уверенно качает головой. Живот тоже в порядке, никаких позывов — дело не в еде или напитках. — Руки и ноги колит, тело ломит. Не знаю, почему. Хочу домой. И Минхо не раздумывая отводит его к машине и помогает забраться внутрь. Джисон вымученно благодарит его и пристёгивается. Только в дороге, когда кафе остаётся далеко за нескончаемо мелькавшими деревьями, Минхо замечает, что Джисон напряг ноги, спрятал руки в карманы и чуть сгорбился, словно мучился от накатывающих спазмов. «Всё в порядке», — вновь заверяет Джисон и расслабляет тело, смело облокотившись на спинку. Руки так и остаются скрыты. Былой странный трепет теперь перекликается с беспокойством за Джисона. Он не рассказывает, что не так, что болит или какие ощущения преследуют. Его лицо нечитаемо, спокойно. Он напевает под нос какую-то мелодию, которую услышал ещё в кафе, чуть покачивая в такт головой. Но Минхо нутром чувствует: что-то не так. Стоит машине остановиться у подъездной дорожки, Джисон выскакивает на улицу, продолжая натягивать рукава худи и скрывать руки, и как можно скорее мчится к задней части дома: «Я обычно использую ту дверь, а не входную». И следом: «Спасибо за день! Прости, что так получилось. Увидимся завтра». Минхо опешивает от такого поведения, но ничего толком не успевает произнести. Он провожает удаляющуюся фигуру растерянным и ничего не понимающим взглядом. По телу проносится холод. Минхо только сейчас ощутил, каким морозным и колким стал воздух в машине, хотя окна открыты и снаружи давно растянулась ленивая летняя жара. Минхо хотел последовать за Джисоном, узнать, точно ли с ним всё хорошо и не нужна ли помощь, но останавливается, стоит ступить на территорию соседа. Непонятное чувство тревоги кричит отступить и не беспокоить Джисона, хотя обычно требует обратного. Вернувшись домой, Минхо открывает настежь окна в доме, чтобы точно услышать крик соседа о помощи, если тот, конечно же, решит его позвать. Но, сколько времени ни проходит, со стороны дома семьи Хан не раздаётся ни звука. Природа вновь словно вымерла в той части. Только яркие бабочки резвились на заднем дворе соседского дома. А в голове всё продолжает крутиться кассета их разговора за столом.

***

Минхо просыпается на холодном сером диване на первом этаже. Тело ломит от неудобной позы, позвонки и шея хрустят, когда он пытается двинуться. Ленивый зевок растягивает рот. Заспанные глаза сканируют комнату. Уже стемнело и успело похолодать. Стрекот стрекоз и других жуков раздаётся с улицы, и Минхо пулей бежит поочерёдно ко всем окнам, закрывая все, кроме тех, на которых присутствовала москитная сетка. Не хватает, чтобы разные крылатые вредители залетели к нему и после мешали спокойно жить. Минхо с детства недолюбливает жуков и всё, что с ними связано. Особой причины неприязни он не помнит, но точно знает, на подкорке высечено — они противные, громко жужжащие, приставучие и постоянно появляющиеся внезапно. Живя в окружении лесной части, он значительно свыкся с их нахождением поблизости, но всячески сводит к минимуму их встречи вне улицы. Дом Джисона тих и неподвижен. Никаких звуков или света. Даже теней в окнах не наблюдается. Порой Минхо кажется: стоит Джисону перешагнуть порог своего же дома, и он растворяется. В стенах, в полу, потолке, даже вещах. Его голос замолкал, фигура терялась. Даже довольно пыльные и грязные окна — что поначалу настораживали Минхо и вызывали брезгливость — не выдавали присутствие кого-либо внутри. Там неизменно безмолвно, идеально пусто. Минхо щёлкает по выключателю, заходя на кухню, и ставит чайник. Чашечка горячего Эрл Грея должна привести его в чувства. По крайней мере, это помогало раньше. Не сам Эрл Грей, а чаи. Дома у него целая коллекция на все случаи жизни. Фруктовые, цветочные, травяные, молочные, красные, белые, зелёные, чёрные, терпкие и даже опьяняющие. Его коллекция ещё пополняется, и Минхо всё мечтает заполучить даже самые дорогие и редкие экземпляры чайной продукции. Если они продолжат общение с Джисоном, Минхо обязательно пригласит его в свою чайную обитель и с радостью предложит даже те сорта, которые чуть ли не с кровью из носа защищал ото всех вокруг. Конечно, пакетированный, купленный в местном супермаркете, отличается от настоящего Эрл Грея. Минхо каждый раз кривится, стоит сделать первый глоток. Привыкшему к натуральным и высококачественным сортам, продающаяся в магазинах труха кажется ему издевательством над истинными ценителями напитка. Но выбора нет. Приходится терпеть и мысленно представлять скорую встречу с его драгоценной коллекцией. Минхо подогревает в старенькой микроволновке пирог и садится за стол. Яркий экран телефона режет глаза, вынуждая прищуриться и зашипеть. Минхо открывает галерею и находит папку с немногочисленными фотографиями. На каждой запечатлён Джисон — улыбающийся, обласканный солнечными лучами, окружённый лёгким летним ветром. На парочке он дрейфовал на своём золотом баране недалеко от берега, держа в руке водяной пистолет — устал веселиться и барахтаться, голова откинута назад, губы приоткрыты. Минхо даже сейчас может слышать его посапывания. Хорошо, что он настоял тогда на дополнительном слое солнцезащитного крема, иначе эта Козявка наверняка бы сгорела повторно. — Фу, — кривится Минхо, как только в мыслях проносится придуманное прозвище. Он уже задумывался, что Джисону может быть обидно, но тот не подавал виду, да и Минхо почти перестал его использовать. Но всё же… пора его поменять. Минхо делает очередной глоток, морщась уже не от вкуса, а кипятка, обжигающего горло и постепенно согревающего нутро. — Что бы придумать? Вопрос повисает в воздухе, щекоча мочки ушей, подобно тонким крыльям бабочки. Минхо перебирает всё на свете, вспоминает каждый разговор и признание, стараясь зацепиться за что-то, облицевать стойкую ассоциацию. Примеры сменяют друг друга, но ни один не откликается чётким и ясным образом Джисона. Наверное, это даже забавно, как он старается подобрать что-то определённое для человека, который только начал по-настоящему перед ним раскрываться. Чан бы точно сказал, что он торопится и следует немного подождать, когда кирпичиков станет больше, чтобы из них получилось что-то соорудить, но Минхо иного мнения. Он не хочет строить что-то только после появления груды материала, представляя, что из неё можно сконструировать. Он хочет иметь чёткую цель — то, что он создаст при любом раскладе. Губы растягиваются в лёгкой и довольной улыбке, когда спустя долгие минуты рассуждений и внутренних переговоров, в голове возникает такой простой и солнечный образ. Минхо готов хлопнуть себя по лбу за то, что так много времени потратил на поиски, когда ответ лежал на поверхности и улыбался в ожидании, когда его заметят и примут. Минхо только сейчас замечает, что съел оба куска ягодного пирога и осушил кружку. Он встаёт из-за стола, быстро моет посуду, убирает часть в шкафчики и, проверяя время, решается выйти на небольшую прогулку, надеясь, что нужный человек ещё не лег спать. Вечернее небо сегодня не яркое, без сочных всполохов и мазков. Градиент спокойный, нежный, от розового к голубому, такому простому, что кажется и вовсе игрой разума. Прохлада щекочет тело, посылая мурашки до самой макушки. Жужжание жуков сейчас совсем не раздражает и не мешает. Минхо задумывается о чём-то своём, совсем выпадая из реальности. Ноги сами ведут его к нужному дому, до которого на самом деле меньше десяти минут неспешной ходьбы. Как оказалось, большинство мест, которые они с Джисоном посещают, находятся в таком же временном диапазоне. Свет в нужном доме горит, и в окнах мелькает знакомый силуэт. Минхо прокашливается, прежде чем постучать. Он слышит, как человек за дверью замирает, явно не ожидая кого-то на пороге, и затем шаги осторожной поступью приближаются к нему. На двери нет глазка, как и цепочки внутри — Минхо обратил на это внимание в первый и единственный до сегодняшнего момента раз, когда переступал порог этого тёплого дома. В небольшом окошке, завешанном белым тюлем вырисовывается голова — проверяют незваного гостя; и после замок щёлкает и дверь отворяется. Миссис Рудж уже в длинной ночнушке, поверх которой вязаный наверняка её же руками кардиган из крупной пряжи, волосы растрёпаны и седыми короткими кудрями спадают на плечи. — Добрый вечер, — улыбается Минхо, переминаясь с ноги на ногу. — Добрый, — старушка улыбается в ответ и сильнее кутается в домашний кардиган. — Простите, что пришёл без приглашения и в такое время. Хотел вернуть вам контейнер. Он чистый, — зачем-то добавляет очевидное.  Миссис Рудж аккуратно забирает протянутый контейнер и отчего-то начинает его разглядывать. Минхо забеспокоился, точно ли хорошо оттёр его от липких сладких пятен, но старушка так ничего и не говорит. — Не хочешь войти ненадолго? — Что? Нет, спасибо. Не хочу смущать и отвлекать Вас, — чуть приподнимает руки Минхо, отступая на полшага. — Ты не помешаешь. Не думаю, что ты пришёл сюда просто, чтобы отдать мой контейнер. Особенно в такое время. На деле, время не такое уж и позднее, но для старшего поколения действительно таковым и является.  — Если честно, есть кое-что, что бы я хотел у Вас узнать. Старушка Рудж без лишних вопросов кивает, хмыкая под нос, и шире открывает дверь, пропуская Минхо внутрь. Всё тот же уют, тепло, чужая ностальгия, пропитанная любовью и драгоценным трепетом. Нежность окутывает Минхо, словно тяжёлое одеяло прохладной ночью. Тусклые ночники отбрасывают тени, растягивая тёмные продолжения предметов. Стоит сделать шаг, и те меняют направление, создавая новые образы. Минхо на автомате разувается и направляется на кухню, где сразу садится за стол. — Чаю? — Откажусь, но спасибо. Старушка убирает лоток в один из кухонных ящиков и присаживается напротив Минхо, сплетая пальцы в единый замок и опуская руки на стол. — Твой друг хорошо добрался до отеля? — Да, у него всё хорошо, — напряжённо улыбается Минхо. — Так что ты хотел узнать? — оба понимают, что время и настроение не для пустых разговоров. — Сначала я бы хотел извиниться за своё поведение прошлым вечером. — Не бери в голову. Не нужно извинений. Это действительно странно, когда люди говорят в прошлом про кого-то, кто живёт под боком. Минхо поджимает губы и несколько раз быстро кивает. В следующую секунду, не желая более тянуть время, он начинает: — Вчера мы затронули тему моего покойного деда. — Царствие ему Небесное, — шепчет старушка. Минхо делает небольшую паузу, чтобы кивнуть: — Я упомянул, что он переехал в дом престарелых. Он перебрался туда насовсем? Или периодически возвращался? — Старик жил в доме на постоянной основе, но обстоятельства вынудили перебраться ближе к врачам и смотрителям. — Он не приезжал? — К чему этот вопрос? Минхо хмурится, не понимая ответного вопроса, но не зацикливается на этом. — Джисон рассказывал, что взял академ на этот год после тяжёлой учебы, — приходится опустить некоторые факты чужой истории, и Минхо не уверен, что старушке Рудж не была известна достоверная причина появления Джисона в городке во время учебного года. Но она молчит, не поправляет и не перебивает, — и каждый день проводил в доме моего деда. Вместе с ним. Если это так, значит, мой дед постоянно метался меж двух домов? Разве родители Джисона не знали об этом? Миссис Рудж глубоко вздыхает. Грузно, со старческим хрипом. Со стороны кажется, она не просто вспоминает относительно недавние события, а обдумывает каждую деталь. — Если он решил так поступить, то явно имел на то силы и дозволение смотрителей. Если не ошибаюсь, он умер не от болезни. Значит, его частые поездки не сильно сказались на состоянии. Хотя, кто его знает. Смерть забирает людей по разным причинам, в самые неожиданные моменты. К ней нельзя толком подготовиться. Но, думаю, твой дед был счастлив, проводя время с Джисоном, как и Джисон с ним. — Джисон признался, что мой дед стал для него чем-то вроде воздуха под толщей воды. Миссис Рудж обворожительно улыбается и понимающе кивает. — Порой мы находим свой воздух в другом человеке. На тот момент они оба нуждались в этом и смогли помочь пережить навалившееся на плечи бремя. Повисает недолгая тишина, разбавляемая лишь тиканьем настенных часов и звуками никогда не спавшей природы за окном. — Есть что-то ещё, что бы ты хотел узнать? Было. Но Минхо решает задать все вопросы именно Джисону. И, только если у него не будет ответов, он вернётся к местной всезнайке и задаст их, если того потребует душа. Сейчас же он чувствует себя насытившимся котом, которому осталось только занять удобное место под ласковыми лучами солнца и растянуться, купаясь в природной нежности. Минхо искренне благодарит Миссис Рудж, что позволила войти и ответила на мучащий целый день вопрос. Он заверяет, что больше не станет приходить в подобное время и без приглашения, на что получает тихий смешок и разрешение на подобные авантюры. Когда он выходит за порог дома, на улице уже опустились сумерки. Минхо сразу кривится от понизившейся температуры и еле сдерживает первую волну внезапной дрожи. Они распрощались с соседкой и пожелали друг другу приятной ночи. Минхо быстрым шагом спешит вернуться домой, чтобы не продрогнуть и не заболеть. Он точно примет горячий душ, чтобы прогнать всю мерзлоту из тела. Уличные фонари зажигались один за другим, когда датчики ловили его приближение. Жёлто-рыжие островки походили на мост между двумя мирами, и Минхо сейчас не желает встречаться с тёмным, ночным. Старушка Рудж ещё долго стоит у окна, наблюдая за игрой фонарей, пока та полностью не прекращается. Её грудь натужно вздымается от глубоких вдохов. Тело наливается неприятной тяжестью. И, прежде чем она отходит от окна и направляется в спальню, её удрученный шёпот слетает с морщинистых губ: — Надеюсь, ты поймёшь и простишь меня.