Escape the harem

      Кажется, он зол.       - И по какой же такой причине мой личный рыцарь и телохранитель, — ну, справедливости ради, он им еще не стал, — уже смеет ослушиваться моих приказов?       Да, он определенно зол.       Чуя пошаркал ножкой, аки смущенная школьница, отчаянно избегая взгляда Дадзая. Вчерашний день был таким сумбурным и хаотичным, что мозг, утомленный событиями, вытеснил то, что потенциально могло его травмировать еще больше. То бишь, встречу с бинтованным Господином. С утра пораньше, однако, все же пришлось соскребать свои кости с кровати, как археологу-дилетанту, и мчаться в кабинет начальника, пока тот не донес Фукуи. Удивительно, что он этого не сделал еще вчера.       - Мне нет оправдания, Господин, и я понесу любое наказание. — Чуя покорно склонил голову, надеясь, что ее не отсекут на месте, ну, например, во-он тем ножичком для вскрытия писем. Зачем вообще нужен отдельный нож для вскрытия писем?       - О, оно последует, можешь не сомневаться, — заверил Дадзай. Он с самого утра был не в духе. Чуе даже показалось, что бинты на его лице посерели, а мешки под глазами стали напоминать кратеры на поверхности луны. — но позже.       Парень обошел стол и остановился прямо перед Чуей, смеряя того долгим задумчивым взглядом сверху-вниз. Накахара нервно улыбнулся. К сожалению, в случае его юного Господина он до сих пор не мог предугадать, что последует в следующую секунду — вспышка агрессии или приступ небывалой благосклонности.       - У нас осталось мало времени, — до чего конкретно? До его посвящения? Приезда Сасаки? Группового сумасшествия? — так что нам нужно ускоряться и приступать к делу. — Господин наклонился еще ниже, и Чую обдало запахом виски и старой бумаги.       Личное пространство, Дадзай-сан, не слышали о таком? Может, у Накахары социальная тревожность, и он после такой наглости запрется в казармах и будет биться в истерике.       - Пошли со мной.       Он взмахнул своей черной домашней туникой и бодро вышел из кабинета. Внутри Чуи зашевелилась липкая тревога. Почему-то казалось, что следующие дни его будут проходить едва ли лучше предыдущих. Что-то во взгляде Дадзая говорило ему: «Дальше будет только хуже». И Чуя был чертовски прав.

***

      Все было залито холодным светом, шедшим с обручевидной железной люстры под потолком. Каменные стены удерживали запах пота и железа, и казалось, что сам воздух звенит, отражаясь от железа клинков. Чуя стоял в центре старинного каземата под донжоном. Это помещение представляло из себя пространство с каменными сводами, низкими потолками и одной узкой лестницей, ведущей вниз из зальной части замка. Здесь было холодно и неуютно, от влажного воздуха на стенах уже успела образоваться плесень и темные следы от старых потеков.       Чуя не чувствовал рук — мышцы жили отдельно от него, они дрожали и не слушались. Каждый его выпад с заканчивался одинаково: Накахару сбивали с ног, а деревянный меч противника стучал по ребрам, словно раз за разом напоминая ему об ошибках. На его теле, наверное, не осталось живого места.       - Встань, — коротко бросил Фукуи. Он не улыбался, шрам через все лицо больше не изгибался от уже, казалось бы, привычного доброго оскала.       Чуя вставал. Снова. И снова — снова, снова, снова. Его мир, еще вчера состоящий из темных хвостиков Кеки, соломенной шляпки Кэндзи и кошачьих глаз Митидзо, сегодня сузился до простого ритма: упал — поднялся. Ошибся — исправься. Он еще не знал, что провел в этом помещении весь день и полночи.       Фукуи не жалел его, совершенно. Он больше не рассказывал забавные истории про рыцарство, из его взгляда ушло отеческое тепло. Он только нападал: иногда — одинаковыми рубящими движениями, порой — меняя стратегию, придумывая более изощренные способы убить его, очевидно. Чуя его не винил, честно. Он понимал — приказ, ничего не попишешь. Но было обидно до искусанных до крови губ.       Его рубаха была насквозь мокрая от пота, длинные кудрявые волосы сбились в один колтун, который, кажется, проще было бы обрезать. Бинты пропитались кровью — вновь открылся «подарочек» от предыдущего графа. «Враг не будет спрашивать, куда ему можно ударить, а куда — нет», — монотонно пояснил Фукуи. Чуя чувствовал, как у него поднялась температура, как его организм жаждал отдыха и покоя. Но эта роскошь осталась в далеком прошлом.       Где-то на балконе — удивительно, как он вообще сюда вместился со своими длинными конечностями — сидел Дадзай. Его практически не было видно — лишь темный силуэт в кресле и ноги, перекинутые через подлокотник. Он не хлопал, не подбадривал, не задирал, только наблюдал. Это молчание было хуже насмешек. Оно лишь давало чувство неопределенности — справляется ли Чуя, позволят ли ему, наконец-то, отдохнуть, когда его отпустят?       Парень в очередной раз рухнул на грязный пол. Рубаха прилипла к телу, ноги больше не слушались, дыхание сбивалось. Он хотел закрыть глаза хотя бы на секунду, и плевать даже, если этот идиотский тренировочный меч сейчас раздробит его череп — и тогда услышал шаги.       - Довольно, — сказал Дадзай. Его голос звучал спокойно, почти мягко. Он спустился на площадку и остановился рядом. — Хорошо держался. Твой наставник, наверное, удивлен. Я тоже.       Чуя поднял взгляд: впервые за прошедшие часы в глазах Господина не было пронизывающего холода. Только усталость — человеческая, тяжелая.       - Я в твоём возрасте падал так же. — Дадзай неожиданно не по-графски сел на корточки рядом с обессиленным студентом. — Но отец не разрешал мне вставать медленно. Он бил до тех пор, пока я не начал подниматься сразу, без промедлений. — добавил зачем-то парень негромко.       - Вот же сукин сын, — тихим, грубым от обезвоживания голосом выдавил из себя Чуя, не выдержав.       - Думаешь, это жестокость? — усмехнулся Дадзай. — Так думают слабые люди, ЧуАки, — он поднялся и вытащил из широкого кармана бутылку вина и кубок, — а я тогда понял, какой он урок хочет мне преподать: жизнь бьет сильнее.       Чуя не мог найти в себе силы ответить, что это бред. Что оправдывать бессмысленное насилие дорвавшегося до власти человека высоким замыслом и благородными порывами — глупо. Но Чуя молчал. Пусть Фукуи уже успел покинуть зал, Накахара не был уверен, аукнутся ли ему неосторожные слова новой порцией избиений — по другому то, что происходило в прошедшие часы никак не назовешь.       Дадзай протянул ему кубок, доверху наполненный вином. После некоторых колебаний, Накахара принял его. Глоток обжег горло, но на мгновение Чуе показалось, что этот бокал — примирительный, что между графом и ним возникло что-то вроде… понимания? Взаимной жалости?       - Господин, эта тренировка сейчас — это мое наказание? За то, что я не пришел прошлой ночью?       - О чем ты, ЧуАки? — кривовато улыбнулся Дадзай. — Ты — мой личный телохранитель, а это значит, что ты должен быть сильнее всех в этом поместье, а лучше — сильнее всех в Империи.       Он двинулся к запертым в последние часы дверям, и уже выхода обернулся:       - Это не наказание, а благодетель, уважаемый рыцарь. Прими ее с гордостью. А вот в наказание ты должен будешь сейчас пойти в оружейную, надеть доспехи и сторожить склад с крупами. До рассвета. Может, тогда ты сможешь прочувствовать «вес рыцарской чести».       Чуя почувствовал, как вино обернулось горечью во рту.

***

      Следующие недели превратились для Чуи в, без преуменьшения, сущий ад.       Началось все с того, что ему выделили личные покои неподалеку от комнаты Дадзая. Комната, светлая, с небольшой кроватью, но мягкими перинами, показалась Накахаре оазисом посреди нескончаемой пустыни.       Она была невелика: шагов пять в длину и три в ширину, с низкими потолками со светлыми деревянными балками. Стены оштукатурены известью, и солнечный свет, падающий из узкого окна с резной рамой, мягко разливался по ним, словно наполняя воздух теплом.       На окне — тонкий полупрозрачный занавес из льна — по утрами слабо он колыхался от ветра. У стены стояла кровать с высоким деревянным изголовьем, застеленная шерстяным покрывалом пастельного цвета. В его конурке стоял легкий аромат: смесь высушенных трав, которые были подвешены под потолком, и солнечного дерева. Несмотря на скромность, пространство словно веяло покоем. В этой комнате Чуя мог впервые выдохнуть после шумных залов и холодных подвалов, почувствовать, что мир не сводится к насмешкам и приказам.       Сперва такое решение ему казалось невероятным везением и благодатью, но позже стало ясно — его отдаляют, отрезают от остальных рыцарей. Конечно, нельзя было сказать, что Накахара был так уж близок с коллективом, он редко когда сходился во мнениях и взглядах с остальными, однако некоторые знакомства уже стали, так или иначе, откликаться теплотой в груди. Если бы Чуя сейчас — если бы над ним смилостивились боги — вновь оказался в родной Японии, он бы ни за что не смог их забыть, даже если бы постарался.       А теперь — он остался наедине со своими слабостями, страхами, мыслями. Дадзаем. Фу.       Чуя начал без устали тренироваться, не щадя сил, выходил в бой против одного, двух, трех. Тренировка — пост — тренировка — пост — это стало его рутиной. Дадзай явно поменял свой подход в обучении. Что-то переменилось в нем с того вечера, когда Чуя выскочил перед Такао, закрывая своим телом уставшего, поломанного жизнью человека.       По вечерам, глядя на свои дрожащие руки, рыцарь думал: «Как все дошло до такого?». Как он, еще недавно раздраженный, но здоровый и беззаботный, таскал для Господина ягоды за пределами поместья, а теперь превратился лишь в отголосок прошлого себя? Чуя перестал улыбаться, он стал забывать о своем вредном характере и непримиримом упрямстве.       За каждую ошибку и неверный шаг Дадзай равнодушно приказывал ему после изматывающей, длящейся часами тренировки «сторожить всю ночь конюшни». Иногда другим выпадала честь проследить, чтобы накосячивший Чуя был «лишен ужина». Накахара смотрел на себя в зеркало и видел мешки под глазами, потускневшие от недостатка витаминов волосы и выпирающие ребра, и… ничего в его душе не поднималось в этот момент. Никакой злобы и желчи, только бесконечная горечь и усталость.       Иногда Дадзай приходил посмотреть, как проходит его подготовка к становлению личным рыцарем и, видя успехи, давал бокал с вином, хвалил. Если, конечно, слова «Ты встаешь. Это все, что мне нужно», можно было назвать похвалой. Но уже на следующий день перед строем оруженосцев граф говорил, указывая на бледного, не спавшего третьи сутки Чую:       - Запомните, вот так не держат меч. Этот выпад может защитить разве что хлев от мышей. Если кто-то ещё дерзнет показать подобное, я сам выгоню его вон.       Чуя закусывал губы от злости и обиды. У него не было сил сказать хоть что-то в ответ. Следующие слова Дадзая, сказанные почти ласково — «Не принимай всерьёз. Им нужно видеть, что я держу тебя в руках. Ты понимаешь» — ситуацию не исправляли и злили еще больше. В голове у Накахары зазвенела пустота: он не знал, где правда.       Где настоящий Дадзай — тот, что радостно уплетал принесенную Чуей малину, называл кличкой собственного сочинения, что сейчас улыбается уголком губ и треплет его по плечу? Или тот, что из темноты сверлил его глазами, анализируя каждый неверный выпад, чтобы потом вновь лишить еды или сна, доводя рыцаря до изнеможения?       В какой-то момент Чуя поймал себя на мысли, что все, что он делает, все, чем он живет последние недели, сводилось к Дадзаю. К его жизни, мыслям о Накахаре, его мнению и одобрению. Каждая минута свободного времени теперь утопала в мыслях о том, что «граф думает о том или о сем», как отреагирует на тот или иной Чуин ответ, когда в очередной раз он решит довести Накахару до предела возможностей.       Чуя понял, что увяз в Дадзаевом мире — в мире, в котором нет места отдыху, безмятежности, горячности, радости, надежды. Чуя понял, что увяз в Дадзае и, ох.       От этой мысли он пришел в ужас.

***

      В эту ночь на Чую напали. После очередного дня, наполненного болью от падений под тяжелым мечом Фукуи, Накахара мешком завалился в свои покои. Он не видел Татихару или других знакомых уже больше двух недель. В Чуе не оставалось сил на то, чтобы анализировать ситуацию, в которой он оказался, но в редких мыслях, мелькавших в самые тяжкие моменты, он понимал, как оригинальный Аки пришел к мысли убийства Дадзая. Он просто не выдержал, как не выдерживал сейчас Чуя.       Живот издал звуки умирающего животного. Чуя не ел уже второй день. Но сил на то, чтобы поднять отекшие, синие от побоев ноги и спуститься на кухню за коркой хлеба, попросту не было. Чуя вытер ладонью пот с изможденного лица. Он устал. Он так чертовски устал.       Накахара заснул почти сразу, как только голова коснулась подушки. Хоть тело дрожало от усталости, а мышцы гудели тупой болью, мысли растворялись, как дым. Сквозь сон он еще ощущал мягкий запах высушенных трав под потолком и легкий ветер, шевеливший занавеску. Комната дышала покоем — впервые за день.       Но потом случилось это.              Где-то далеко пробили часы: два удара. И тишина опять сжалась, как плотная ткань.       Чуя спал глубоко. Его длинные, упрямо вьющиеся волосы раскинулись по всей кровати, обняв его, как будто успокаивая и подбадривая. Рыцарю снилось что-то бесцветное, что-то, что все пытается, но не может обрести четкой формы — просто усталость, растянутая во времени.       Пока вдруг, совсем тихо, что-то не изменилось в воздухе. Как будто комната вдохнула — и не выдохнула. Ветер стих. Занавеска замерла. И сквозь дремоту Накахара почувствовал — рядом кто-то есть.       Сперва его мозг отказался воспринимать новый кусок информации — просто воображение разыгралось, наверняка это усталость после изматывающего дня, остатки страха и тревоги.       Но холод по позвоночнику стал реальным. Тонкий звук — мягкий, короткий, чертовски похожий на дыхание. Пахнуло железом, потом — человеческим потом. Чуя только успел с вымученным вздохом приоткрыть глаза — и что-то тяжелое обрушилось сверху.       Грудь сдавило. Воздух вырвало из легких. Чьи-то толстые пальцы сомкнулись на его шее, как обруч. Накахара рванулся было, сам толком не понимая, куда, но мышцы не слушались: тело, уставшее и сонное, отказывалось подчиняться.       Тьма резанула глаза, залезла в уши, в глотку, под кожу. Мир сжался до двух звуков — хрип собственного дыхания и стука сердца. Оно стучало, отсчитывая его последние вздохи, секунды до момента, пока тело, потерявшее все краски жизни, не упадет бездыханно на кровать.       Чуя вновь дернулся, пытаясь ударить, дотянуться до одного из своих ножей, ставших вечными спутниками, но все вязло, как во сне.       Кровать стонала под ними, простыни спутались. Звуки борьбы были удивительно тихими. Накахара всегда думал, что умрет так же, как и живет — громко, ярко, как вспышка падающей звезды. Но было пугающе тихо.       Капли пота скатывались с волос нападавшего, падали на губы Чуины — соленые, мерзкие. Накахара не видел лица нападавшего — только большую сплошную тень, без черт. И чем сильнее он пытался вдохнуть, тем отчетливее понимал: не получается.       На миг, посреди паники, пришло странное спокойствие. Мысль вспыхнула где-то в глубине, холодная, отрезвляющая: «Может, так и лучше. Не будет больше этого ледяного взгляда. Не будет приказов. Ни холода, ни голода, ни боли. Просто — тишина. Даже если не вернусь в Японию — плевать».       И он просто опустил руки — они соскользнули, слабые и безвольные. Сознание начало погружаться в темноту, мягко, как в воду.       Напоследок синие губы решили улыбнуться — пусть урод не сильно радуется победе, пусть мучается потом от мысли, что сделал Чуе только лучше.       И вдруг хватка исчезла. Воздух рванул обратно в легкие, буквально режа грудь. Чуя закашлялся и свалился на пол, судорожно втягивая в себя кислород. В этот момент дверь распахнулась. Теплый свет лампы хлынул в комнату, обжигая сетчатку глаз. На пороге стоял Хироцу — прямой, неподвижный, как тень, вырезанная из золота.       - Подъём, — произнес он спокойно. — Проверка окончена.       Накахара не сразу разобрал слова. Мозг, лишенный кислорода, все еще не осознавал, что происходит. В ушах звенело, а грудь тяжело вздымалась от боли. Чуя поднял голову:       - Что… — его горло не сумело издать какого-либо звука, кроме свистящего хрипа — Что это было?       Дворецкий поставил лампу на стол, откинув капюшон. На лице его не было ни злости, ни удовлетворения, ни жалости.       - Тренировка, — ответил он так, будто говорил о смене стражи. — Господин приказал убедиться, что вы способны защищать его даже во сне. Если телохранителя можно застать врасплох ночью — в нем нет смысла.       Он слегка склонил голову, будто отдавая честь:       - Вы выдержали лучше, чем ожидалось — успели заметить нападавшего. Но… — он сделал паузу, рассматривая красную полосу на шее Чуи. — Работать есть над чем. — И, не дожидаясь ответа, повернулся к двери.       - Отдохните, — бросил Хироцу через плечо. — Через три часа — подъем.       Когда дверь закрылась, а свет погас, в комнате вновь остался только холодный лунный квадрат на стене от луны, лившейся из окна. Чуя долго сидел на полу, чувствуя, как кровь стучит в висках, а пальцы, все еще холодные, почувствовавшие нежное рукопожатие смерти, отказывались согреваться. Его дыхание было рваным, но мысли — пугающе ясными. Чуя осознал, что в этом доме даже его маленькая комнатка — что угодно, но не убежище.       И впервые за последние недели ощутил не усталость, а что-то новое и в то же время такое знакомое, привычное — тихую, глухую ненависть, застывшую глубоко внутри.

***

      Чуя проснулся от света.       Солнечный луч пробивался сквозь льняную занавеску и медленно полз по стене, затем аккуратно перетек на сундук, и в итоге примостился на его руке. Все вокруг было тем же, что вчера: беленые стены, деревянный пол, запах трав и пыли. Только теперь комната казалась чужой, будто за ночь стены изменили цвет.       Чуя медленно поднял руку к шее — она болела и пульсировала, а дыхание отдавалось болью где-то под ключицами. Накахара вновь закрыл глаза — ему хотелось вновь забыться сном, потому что реальность, в которой он проснулся, казалась не лучше кошмара наяву.       На коже кистей — с легким отпечатком загара, но по-прежнему слишком бледной для человека, ежедневно проливающего пот под знойным летним солнцем — проступали следы, тонкие, красные. Казалось, будто их оставили не руки вчерашнего нападавшего-инкогнито, а веревки.       На столике стоял кувшин с водой — кто-то явно поставил его ночью. Чуя ухмыльнулся. Ну вы посмотрите, какая щедрость, как заботливо с их стороны. Он поднес кувшин к губам, но в тот же момент почуял от воды запах железа, и от первого глотка его почти вывернуло наизнанку.       За дверью послышались шаги, Накахара напряг слух. Уже знаем, проходили — расслабляться здесь нельзя никогда. Шаги были легкими, размеренными, будто человек был слаб физически, либо же принципиально никуда не спешил. «Хироцу», — догадался Чуя.       Дворецкий заплыл в комнату так буднично, словно вчера, а точнее, уже сегодня, не произошло ровным счетом ничего из ряда вон выходящего.       - Господин ждет вас в зале, — сказал он, не глядя на Накахару. — Завтрак подан.       Чуя хотел было ответить… хоть что-то. Рявкнуть, разозлиться, съерничать, но слова не шли. Ему казалось, будто из всего его организма огромным насосом выкачали все силы и эмоции в придачу. Рыцарь просто кивнул и натянул чистую рубаху — воротник показался сделанным из железа — так сильно он царапал измученную шею, заставляя морщиться от боли.       Коридоры были пусты. Уже привычные белые стены, как в психушке, свет из окон — все казалось ослепительно, болезненно ярким после ночной тьмы. Из кухни тянуло хлебом и дымом.       Никахара опасливо вошел в зал. Дадзай сиделвальяжно на своем привычном месте во главе длинного стола. Свет падал на его плечи, и казалось, что он тонет в золотом ореоле. Темные кудри качнулись, когда граф обернулся на звук посетителя, и единственный видимый красно-карий глаз внимательно оглядел порядком осунувшуюся Чуину фигуру, однако быстро потерял к ней интерес.       В руке Дадзай держал кубок с горячим вином, он медленно переворачивал его, наблюдая, как пар поднимается вверх. Мелкий бинтованный алкоголик.       Чуя замер. Он уже знал ответ на свой вопрос, все же, вчера его милостиво обо всем оповестили, но слова все равно успели сорваться с языке прежде, чем он успел их остановить:       - Это был… ваш приказ?       Граф медленно повернулся, его улыбка в лучах утреннего солнца казалось почти добродушной, если бы Накахара не знал о мерзком характере ее обладателя:       - Разумеется. Телохранитель, который спит спокойно, — мертвый телохранитель. Мой отец обучал меня тому же. Иногда — лично. — Ну конечно, опять вездесущий папочка приложил свои лапки.       - Дадзай встал и подошел ближе, возвышаясь над Накахарой горой. Он осматривал его, как ювелир свое творение — Чуя вновь почувствовал себя каким-то проектом безумного ученого, а не человеком.       - Я рад, что ты выжил. — продолжил Дадзай. — Это значит, что в тебе есть… что-то. — он осекся, не закончив мысль. — Но этого мало.       Граф положил ладонь на плечо рыцаря, тон его голоса не изменился, он был таким же ровный, почти бархатным. Но в голосе чувствовалась та опасная мягкость, за которой обычно скрывается лезвие.       - Сегодня мы спустимся вниз. У меня есть для тебя последнее испытание.

***

      Они спускались медленно. Лестница уходила все ниже, а воздух словно густел. От стен тянуло холодом, сырым камнем, плесенью и чем-то железным — как будто в самой земле жила ржавчина. Подвал был низким, вытянутым, без окон, с тяжелыми сводами и бесконечной, вросшей темнотой. Факелы коптили, разбрасывая рыжие языки света по мокрым стенам. Где-то в углу капала вода, ровно, почти как отсчет.       Чуя вздрогнул, вспоминая время, когда впервые попал в эту тупую новеллу. Воспоминания о коротком, но очень красочном периоде рабства яро начали давить на затылок.       Дадзай с Хироци шли впереди, как-будто уводя глупую красную — ха-ха — шапочку вглубь леса. Шаги графа звучали глухо, но уверенно, дворецкий держал факел, и его пламя отражалось в кольцах на стене. Чуя шел последним, чувствуя, как каждая ступенька будто тянет его вниз, в самое поганое нутро этого дома.       Парень чувствовал, как сжимается живот. Ночная паника снова поднимался изнутри, но теперь он был трезвее — холодный, внимательный, как зверь, чуящий капкан. От иррационального страха быть вновь запертым под землей виски начали пульсировать. Чуя начал дышать на кончики пальцев, пытаясь согреться — изо рта повалил ледяной пар — и это в середине-то лета.       В центре зала стояла решетка. За ней сидел привязанный цепями человек. Он растекся по деревянному стулу, опустив голову. Из-под спутанных волос виднелось лицо: бледное, потное, с застывшим взглядом куда-то в пол.       Дадзай подошёл ближе, снял перчатку и положил ее на перила клетки.       - Этот человек, — произнес он спокойно, — был пойман у наших границ. Его обвиняют в измене. — он бросил выразительный взгляд из-под ресниц. — Возможно, это ложь… — он помедлил. — Возможно, правда. Мне, в общем-то, все равно.       Чую начало подташнивать. Он начал догадываться, к чему все идет.       - У тебя есть шанс доказать, что ты не просто жалкий пес, который ждет похвалы от хозяина. Возьми. — Его тонкие пальцы протягивали кинжал. Короткий, с гладким лезвием, блестящим в неровном свете.       Чуя медленно обхватил оружие руками — металл был холодным, настолько, что пальцы невольно дрогнули. Накахара почувствовал, как сердце сжалось, будто на миг перестало быть его. Он никогда не был поклонником жестоких расправ. Драка? Всегда пожалуйста, Чуя только рад будет размять кулаки. Словесная перебранка? Раз плюнуть! Но убийство?..       Парень посмотрел на пленника. Тот поднял голову — медленно, будто не до конца осознавая, что происходит и где он находится. Их взгляды встретились. В глазах пленника не было страха, только усталость. И какая-то странная просьба — не о спасении. Об избавлении.       Воздух стал тяжелым, как камень. Рыцарь слышал, как за спиной граф тихо выдыхает, как дворецкий переступает с ноги на ногу, как капли воды продолжают отсчитывать секунды. Пальцы сжали рукоять — кожа стала липкой от пота.       Парень сделал уверенный шаг вперед. Он делает все правильно. Он избавляет несчастного от мучений. Все равно такой тиран, как Дадзай, его не отпустит. Как не отпустит и Чую. Он делает все правильно. Верно? Верно?!       Накахара медленно шел вперед, но с каждым шагом тело словно сильнее сопротивлялось: колени начинали подрагивать, дыхание, еще не пришедшее в норму после кажущейся бесконечной лестницы, сбилось окончательно, лезвие задрожало в руке. Губы пленника чуть шевельнулись. Он что-то прошептал, едва слышно — может, это было «не надо», а может, последняя молитва Богу — но этого хватило.       Чуя остановился. В голове зазвенело. Он поднял дрожащую руку, готовясь вот-вот опустить карательный кинжал. Глаза заслезились не от страха, а от бессилия. Он чертов студент из Японии. Студент, а не убийца!       - Я… не могу, — выдохнул он, глядя в пол. — Кинжал выпал из руки, звякнув о камень.       В ответ тишина — как будто сам подвал выдохнул вместе с ним. И тогда за спиной послышались знакомые шаги — мягкие, скользящие, самодовольные. Из тени вышел вышел мужчина, тот самый, с лицом, покрытым оспами. Лицом, которое Чуя не запомнил бы, если бы не проработал с ним бок о бок несколько недель. Это был один из кандидатов в личные рыцари — имени его Накахара так и не узнал, да и не стремился.       Мужчина двигался спокойно, так, будто все уже решено. Тень скользила за ним, отбрасывая странно искаженную копию на стену.       Он прошел мимо Накахары, и, толкнув его плечом, поднял кинжал, не глядя на оторопевшего парня, и сделал то, чего тот не смог. Без слов. Что удивительно — без пафоса. Только короткое движение и тяжелый звук плоти, разрезаемой металлом. Кровь хлынула из горла пленника, как вода из прорвавшейся дамбы.       Чуя отшатнулся, мир вокруг сузился до запаха: острого, тяжелого и металлического. Воздух стал густым, его невозможно было вдохнуть. Голова пленника, почти отсеченная с корнем, откинулась назад. Накахара сжал рот рукой, пытаясь не выдать, как его израненное горло свело от тошноты.       Дадзай подошел ближе, неспеша, очень буднично. Он посмотрел на убийцу — коротко и одобрительно. Человек-змея опустился на колено, как будто все происходящее вокруг было какой-то ебучей церемонией.       - Господин, — произнес он мурчаще, — приказ исполнен.       Дадзай легонько коснулся его плеча, потом взглянул на Накахару. В его голосе не было ни гнева, ни жалости. Только холод, как в окружающем их камне.       - Видишь, — сказал он негромко, — кто-то должен был сделать то, что ты не смог.       Он подошел ближе, и последующие слова, произнесенные почти шепотом, упали между ними отчетливо, как будто кто-то уронил доспехи:       - Ты как был жалким рабом, так им и останешься.       Он резко развернулся и ушел в сопровождении Хироцу. Удаляющийся свет его факела мазнул напоследок рытвенное лицо задержавшегося рыцаря, что оглянулся через плечо. В его взгляде сквозила тихая, самодовольная насмешка.       Когда они скрылись, в подвале осталась только темнота и влага. Чуя сидел рядом с мертвым пленником, слушая шорох цепей и перезвон капель крови, стекающих с головы мужчины. Накахара сидел, не в силах пошевелиться. В груди его была пустота, на ребра давила тяжесть, как от удара.       Он смотрел на серый камень под ногами и думал, что, пожалуй, понимает теперь и игрового Каташи. Того самого прототипа Рюноске, мальчика, подобранного Дадзаем в трущобах, а затем попытавшегося убить своего благодетеля. Накахара понимает, как он стал таким — озлобленным на весь весь мир и одного человека в частности.       Рюноске…       Чуя резко вскинул голову. Надежда, слабая и робкая, тихонько проросла в груди. Рюноске… а вдруг он тоже здесь?