Escape the harem

      Сон к Чуе пришел не сразу.       Сперва он несколько часов лежал с открытыми глазами, считая трещины на потолке, слушая, как дышит поместье: где-то скрипела балка, где-то капала вода, совсем отдаленно слышались писки мышей, грызущих припасы. Чуя старался дышать глубоко, полной грудью, но каждая тень, мелькающая от пролетавших птиц на фоне круглой, как диско-шар, луны, заставляла его желудок сжиматься в спазме, а руки инстинктивно взлетать наверх, ощупывая горло. Накахара понимал не головой, а скорее чувствовал всем своим естеством — в любой момент из темноты может вновь выйти убийца или подосланный Дадзаем “проверяющий”, и мысль эта не давала ему покоя, хоть тело и вопило от напряжения.       Когда сознание все-таки сдалось перед усталостью, оно не погрузилось — скорее провалилось в чернь ночи за считанные секунды, словно упало в колодец.

***

      Чуе снилось, что он снова оказался в Дадзаевом в подвале. Но теперь там было светло — слишком светло, будто стены выбелили, а факелы заменили холодным дневным светом. Камень под ногами был чистым, почти праздничным.       Перед Чуей стояли люди. Много людей. Они смотрели на него молча, не осуждая, не сочувствуя. Накахара вздрогнул и почувствовал, как тело в реальности вздрогнуло следом — среди окружающих Чуя узнал лица из своего "прошлого" — и, если удачно сложатся карты, в будущем "настоящего" — мира: случайные прохожие, одногруппники, знакомые, даже психотерапевт среди них затесался, погляди-ка.       Были там и они — отец и сестра, словно высеченные из камня, холодные и недвижимые. Они молча пялились на него пустыми глазницами, не обнимая, не радуясь его присутствию, как будто Чуя уже давно стал пустым местом. Окружающие люди были одеты как здесь, в нынешнем мире: в грубые ткани с гербами, платья с рюшами и парики.       Шикарные розовые волосы Кое спрятались под шляпкой, а шарф отца заметил камзол с плотно прилегающей горловиной. Будто он мог защитить его мерзлявую натуру от вечно преследующего холода.       Дадзай стоял позади него. Чуя узнал его по запаху — граф пах, как горячее вино и старые бумаги. Спокойное дыхание, рука на плече Накахары — тяжелая, уверенная.       - Теперь твоя очередь, — сказал Дадзай размеренно и даже как-то лениво. Чуя глянул вниз — его руку оттягивал меч. Тяжелый, настоящий. Слишком настоящий.       - Что? — растерянно уточнил Чуя.       - Ну же, глупый Чуя, думай, — мерзко растянул ухмылку Дадзай. — Рыцарь должен защищать своего хозяина, а эти люди — опасность для моей жизни. Действуй, рыцарь.       - Н-нет, — начал было сопротивляться Чуя, но рот его вмиг заполнила могильная земля, а языка словно не было и в помине, словно кто-то вырвал его. За неповиновение. Чуя попытался отступить — ноги не двигались. Количество земли не уменьшалось, он начал задыхаться от ее количества. Земля заполняла трахею, забивала легкие.       - Это может прекратиться, стоит только поступить умно, — продолжал размеренно гундосить за спиной Дадзай. Чуя не видел его лица, но явно чувствовал его злую улыбку. Накахара бросил взгляд на людей вокруг — и вдруг в сознании воспылала страшная мысль: это не его родные люди. Это не они, не могут быть ими. Это двойники, они просто хотят его обмануть. Ничего ведь не случится, верно? Он просто развеет образ, навязанный собственным сознанием. Рука медленно подняла меч.       Внезапно вновь стало тревожно — страшнее всего ведь не то, что он должен сделать. Страшнее то, что какая-то самая маленькая, забитая, трусливая его часть перестала сопротивляться.       Меч стал мягким и легким. Рука перестала дрожать. Чуя замахнулся.       И проснулся.       Резко. С глухим вдохом, будто он только что вынырнул из воды. Простыни были мокрыми, сердце колотилось так, что казалось — его слышно за дверью, даже в комнате Дадзая. Накахара сел, обхватил голову руками, пытаясь удержать себя в реальности.       "Я ещё здесь. Я еще не такой как они. Я не такой как они" — пульсировало в голове. Но уверенности в этом больше не было.

***

      "Как я здесь, блять, оказался?" — со смирением подумал Чуя.       Он был в церкви. В типичной такой, православной. Он, японец. Со своим синтоизмом Чуя в церкви был не пришей кобыле хвост — абсолютно неуместен, потерян и даже туповат.       "Просто делай как и все. Не выделяйся, Чуя, в кои то веки не выделяйся". Он знал, зачем эти ироды сегодня вырвали его из постели с утра пораньше. Чтобы окончательно поставить его внутренний навигатор на путь самоуничтожения.       Вокруг было холодно и тихо. Накахару заставили снять обувь и оставили в полном одиночестве, мол, так положено.       Каменный пол, гладкий от сотен лет шагов, холодил босые ноги. Высокие окна пропускали рассеянный утренний свет, в котором пыль висела, словно туман. Запах ладана был густым, старым. Чуя думал, что теперь точно пропитался им на всю свою жалкую жизнь, отведенную в этом мире.       Церковь наполнялась людьми медленно.       Не шумом — тяжелым присутствием. Камень принимал шаги без эха, будто впитывал их, как впитывал уже сотни лет. Свечи горели ровно, их свет не дрожал, и от этого всё казалось ещё более неотвратимым.       Чуя он переступал с ноги на ногу, пытаясь согреть замерзшие ноги друг о друга. Так было положено, видишь ли. Оруженосец перед посвящением должен предстать без защиты, без знаков статуса — как человек, не как воин. Его сапоги и пояс с оружием лежали в стороне, аккуратно сложенные.       Священник читал молитвы на латыни. Ну, по крайней мере, именно латынью показался Накахаре незнакомый заунывный язык. Белоснежная ряса старика в утреннем свете резала Чуе глаза, и он морщился каждый раз, когда она пролетала мимо его лица.       Накахара не понимал слов, но знал их смысл — он уже слышал их десятки раз за последние дни. Молитвы о смирении. О повиновении. О служении господину так же верно, как Богу. Какая мерзость.       Колени ныли, а спину сводило. Хотелось лечь на пол и как капризный ребенок забить руками по кафелю, крича "не хочу, не хочу, не хочу!".       Затем его подвели ближе. На алтаре лежал меч. Не его — графский, Дадзаевский. Длинный, сияющий и строгий, без украшений. Лезвие отражало свет свечей холодно и равнодушно. Этот меч был не оружием, а символом: власть передается не навсегда, а только до тех пор, пока ты полезен.       Священник окропил клинок водой, пробормотал благословение. Накахара почувствовал, как капли упали на его руки — они были холодными, почти ледяными. Чуя сглотнул. Пути назад были отрезаны, люди смотрели на него, как на чешущую жопу макаку в зоопарке       - Accipe gladium… — произнес священник. Его бородка-загогулина качнулась вместе с движением челюсти.       "Прими меч". Для Чуи это было не как право — скорее как обязанность. Медленно, как под весом тонны камней он опустился на одно колено. Это оказалось труднее, чем он ожидал. Все его естество противилось этому.       Колено коснулось камня, и в этот миг Чуя вдруг ясно понял: когда он встанет — уже не будет прежним.       Граф вышел вперед. Дадзай в своих официальных, заранее подготовленных одеяниях выглядел величественно. Синяя накидка в фирменных цветах поместья, больше походила на платье, волосы были зачесаны за одно ухо.       Сейчас он был не мучителем, не хозяином подвала. Он был сюзереном. Лицо его было спокойное, каменное, почти торжественное. Взгляд — внимательный, оценивающий, как у человека, который знает цену клятвам, но при этом сам не верит в них до конца.       - Клянешься ли ты, — произнес Дадзай громко, чтобы слышали все, — быть верным мне и моему дому?       - Клянешься ли защищать меня ценой собственной жизни?       - Клянешься ли повиноваться моим приказам без колебаний и сомнений?       Каждый вопрос падал, как камень, и оседал глубоко в желудке. Чую скрутило от тревоги, он почувствовал, как его горло пересохло. Слова застревали, не хотели вылетать изо рта. Перед глазами — ночь, руки на шее, шепот Рюро "по приказу графа".       Чуя знал, что должен сказать. Он знал, пересиливал себя, и в итоге сдался.       - Клянусь, — выговорил он наконец.       Голос прозвучал глухо, почти несчастно. Но этого было достаточно.       Граф взял меч. Коснулся плоской стороной его плеча. Потом второго. Вновь первого. Этот жест был древним — оно означало не удар, не наказание. Печать.       - Встань, — сказал Дадзай.       Чуя медленно, скрипя измученными коленями, поднялся. И в этот момент граф наклонился чуть ближе и произнес уже тише, так, что слышал только он:       - Запомни, ЧуАки. Рыцарь — не тот, кто выбирает. А тот, кто выполняет.       Затем — громче, для всех:       - Я принимаю тебя в рыцари моего дома, Чуя Накахара. Теперь я нарекаю тебя своим личным защитником, телохранителем. Пусть будет благословен твой путь, а верность твоя не будет знать конца. Не подведи своего хозяина, не смей ослушаться. Будь отважен и не бойся смерти.       Кто-то перекрестился. Кто-то зашептал одобрение. Зашелестели одежды прихожан. Чуя оглянулся. Титихара выглядел так, словно съел пропавший завтрак — он был бел, словно поганка. Рейши — Чуя все же узнал имя мужчины из подвала от Хироцу — стоял среди остальных — спокойно, с едва заметной мерзкой улыбочкой, будто видел данный исход заранее.       Чуе подали пояс и меч. Тяжесть металла, не дерева, легла на бедро — привычная и в то же время новая. Теперь это был не просто вес оружия. Это был вес обещания, которое нельзя было вернуть. Чуя всегда выполнял свои обещания и теперь был пойман в ловушку собственного сознания       Священник закончил молитву и взмахнул кадилом. Свечи продолжали гореть, а обряд был завершен.       А внутри Накахары не произошло ничего из того, о чем говорили легенды. Не пришла сила, не снизошла ясность. Осталась только пустота и холодное понимание: он перешел черту не потому, что хотел, а потому, что не видел другого выхода. Потому, что ему не дали другого выбора. Он окончательно встал на путь Аки — рыцаря, по собственной глупости принявшего жалкую смерть от собственного господина.       И где-то глубоко внутри, под слоями усталости и страха, все же начала медленно формироваться мысль, опасная и тихая: "Если клятва сделала меня его рыцарем… то однажды она же позволит мне их предать".

***

      Большой зал был залит светом. Факелы горели ярко, отражаясь в металлических чашах и украшениях на стенах. Длинные столы ломились от еды: хлеб, мясо, кувшины с горячим вином, фрукты, разрезанные так, будто никто не считал их ценностью — удивительное расточительство для простых рыцарей. Какой расшаркивание, Дадзай, какая пустая трата ради такого вольнодумца, вроде Чуи. Воздух был густ от запахов — жареного, специй, дыма, человеческого тепла.       Музыканты играли негромко, размеренно. Лающий смех мужчин вокруг поднимался волнами, как будто по команде. Чуя вошел в зал уже не как оруженосец. Меч был при нем. Пояс — новый, ещё жесткий, натирающий бок. Люди оборачивались, кто-то кивал, кто-то улыбался с той особой вежливостью, которая ничего не значит. Накахара поймал взгляд Фукуи — тот тоже заметил его. Остановился посреди разговора с собеседником и молча поднял свой бокал с напитком, словно признал, наконец, в Чуе своего товарища. Татихары видно не было.       - А вот и наш рыцарь, — произнес кто-то за спиной с показной торжественностью. Слово отозвалось внутри странно — пусто и без предполагаемого энтузиазма.       Дадзай сидел во главе стола. Впервые Накахара увидел его среди простого народа, а не в выбеленной столовой в полном одиночестве. Отца его не было видно — еще бы, почти своим королевским присутствием сборище вроде этого.       Перед графом было все великолепие дома — лучший свет, лучшие блюда, лучшие лица. Он молча поднял кубок, даже не сказал ни слова, но зал постепенно стих.       - Сегодня мой дом стал сильнее, — сказал Дадзай сильным, густым голосом. — Мы приняли нового рыцаря. — Он посмотрел прямо на Чую. — Человека, который знает цену боли и все равно стоит. "Какая же ты лживая тварь", — подумалось Чуе.       Кубки всех в зале поднялись, громко прозвучало единство голосов:       - За рыцаря! За рыцаря! Накахара поднял свой — автоматически, и постарался улыбнуться. Вино обожгло горло, но вкуса он почти не почувствовал. Он сел там, где ему указали — ближе к середине, но не рядом с графом. Место почетное, но не доверительное. Это тоже было частью порядка.       Рейши сидел неподалеку. Он ел спокойно, уверенно, будто каждый кусок здесь — его по праву. В какой-то момент он вдруг наклонился к Чуе, голос его был мягким, почти дружелюбным:       - Не волнуйся. Со временем привыкаешь. — он улыбнулся уголком губ. — Первые посвящения всегда самые тяжелые.       Чуя медленно посмотрел на него.       - Привыкаешь к чему?       Рейши пожал плечами:       - К тому, что слова “честь” и “верность” звучат громче, чем крики.       Он отхлебнул вина и отвернулся, будто сказал нечто само собой разумеющееся. Слуги сновали между столами. Кто-то хлопал Чую по плечу, кто-то спрашивал о тренировках, о его "пути". Он отвечал коротко, вежливо, чувствуя, как усталость снова поднимается волной. Ему бы поспать, а не быть на этой ярмарке тщеславия.       В какой-то момент Дадзай подозвал его хмельным, ленивым жестом.       - Подойди.       Чуя встал. Подходя к главному месту, он чувствовал на себе взгляды — оценивающие, любопытные, завистливые. Граф смотрел спокойно, почти ласково.       - Ты хорошо держался сегодня, — сказал он негромко. — Многие ломаются раньше. — он наклонился ближе. — Но не думай, что это конец. Это только начало.       Дадзай поднял голос:       - Пусть все знают, и Лиимарх, и Пиринай, и Тоика, и Сигуци: рыцарь будет служить мне верно. И я вознагражу его, если он будет помнить свое место.       Снова поднялись кубки. Музыка заиграла громче. Чуя вернулся на свое место. Руки дрожали едва заметно — от усталости или от того, что слова Дадзая все еще звенели в голове. Он смотрел на зал: на смех, на жирные пальцы, на блики света на клинках. Все это казалось театром.       Здесь праздновали не его рождение как рыцаря. Здесь праздновали то, что он теперь "принадлежит".       В какой-то момент он поймал взгляд Рейши. Тот смотрел внимательно, без насмешки — почти с интересом. Как смотрят на того, кто может стать либо союзником, либо врагом. Накахара отвел глаза.       Где-то внутри, под шумом пира, под вином и речами, медленно крепло чувство, от которого становилось холодно: этот зал — не награда. Это клетка, просто обложенная золотом.       И он был в ней уже не гостем. А частью системы.