Death tree

С заднего двора всё еще доносились звуки произносившихся заклинаний: Гермиона почти успела выучить их последовательность и прочувствовать интервал между вспышками. — Скажи, что я не схожу с ума, — с надеждой произнесла она, обращаясь к Джорджу, который подлил в её стакан ещё немного сидра. — Он ведь просто восстановил магическую сферу, которая была практически стеклянной крошкой без использования волшебной палочки? — Грейнджер произносила это медленно, почти по слогам, словно старалась уговорить сама себя поверить в то, что произошло сегодня утром в Министерстве. — Ты не сходишь с ума, — очень серьёзно ответил Джордж. — Этот парень сделал именно это. — Уму непостижимо! — снова завелась девушка и принялась ощупывать мысли в своей голове. Добрая половина из них интонационно и эмоционально были окрашены в оттенки агрессии и негодования. — И сделал это на наших глазах за пять минут, да? — В яблочко, дорогая, — шутливо заметил Джордж, делая глоток светло-янтарной жидкости. — Ты просто не представляешь, какое удовольствие я испытываю, наблюдая за тобой в таком состоянии, — улыбнувшись, Уизли отставил стакан на пол и закурил. После того, как распри на кухне Норы улеглись, Грейнджер ушла в комнату Джорджа. Она боялась остаться со своими мыслями один на один. Всё произошедшее было слишком. В этом всём было слишком много информации, которая расшатывала краеугольные камни её мировоззрения и мироощущения; она словно на физическом плане ощущала колыхания мыслей под порывами новых, открывшихся ей осознаний, и всё, чего она искренне желала — укрыться от этих колебаний в прокуренной комнате Джорджа. Настольная лампа по-прежнему не горела, а уличный воздух приносил через открытую форточку в помещение запах перемен и дождя, и Грейнджер сделала очередное усилие над собой, чтобы не концентрироваться на рычании Рональда, которое доносилось с заднего двора. Она ловила себя то на желании вскочить, чтобы взяться за перо и вылить все мысли на бумагу, то на желании лечь к стене и закрыть лицо подушкой, закрывшись от всего, что её окружало здесь и сейчас. — Удовольствие? Ты шутишь? — удивленно спросила она. — Знаешь, ты абсолютно прав в своем решении восстановить работу магазина. Прямо сейчас я с огромным удовольствием скормила бы тебе блевательный батончик, — по-детски злобно огрызнулась она и заправила прядь выбившихся из пучка волос за ухо. Джордж только рассмеялся, выпустив в пространство комнаты колечко дыма. — Давно не видел тебя такой. — Разъяренной? — Живой, — очень спокойно произнес он. — Сосредоточенной — да. Сконцентрированной и сдержанной — да. Но не такой… Знаешь, примерно с такими лицами вы и носились на первом курсе, когда искали информацию о философском камне, — с удовольствием отметил Уизли. — Это невообразимая наглость, — растерянно заметила Грейнджер, и в её тоне прозвучали уязвленность и обида. — Что именно? То, что без палочки он не становится магическим калекой? Или то, что он априори лучше, чем мы, по определенным показателям? Брось, Грейнджер, ты вот не отличалась талантами к полётам на метле, и ничего… — как бы озвучивая её потаённые мысли, уверенно разворачивал рассуждение Джордж. — Ты и так у него выиграла, Гермиона. Тебе предлагают место профессора в Хогвартсе в твои восемнадцать. Ему же — мальчика на побегушках до тех пор, пока он будет угоден. «Априори лучше, чем мы». Это был именно тот паззл, которого недоставало Грейнджер в её субъективной картине «Крушение мира», и сейчас она ощущала себя так, будто, идя по тонкому льду, обвалилась, наконец, в воду и ощутила ледяные объятия стихии. С одной стороны, это приносило облегчение, ибо тяжело держать тетиву сопротивления мозга перманентно натянутой, с другой же, интуитивно ей захотелось прикрыться, как если бы она стояла голой посреди людной площади. — Я с ним не играла, Джордж, — сухо, почти шёпотом произнесла она. — Никогда. — Не лечи, — покачав головой. — Ты практически всю жизнь своим существованием доказывала этим зазнавшимся сучкам, что не чистота крови определяет магическую мощь и потенциал волшебника. — Я доказывала это себе, Джордж. — Не лечи. Когда ты врешь самому себе, твоё восприятие реальности искажается. Можно врать другим, преследуя собственные цели, выгоду; наращивая влияние и авторитет, но не себе. Тогда ты как бы смотришь в зеркало и наблюдаешь чужое лицо. Приписываешь этому «некто» черты и свойства, которыми он обладает или не обладает, и в какой-то момент этот «некто» становится совсем незнакомым тебе чудовищем. — Мне было всё равно на слизеринцев. Мне нужно было одобрение преподавательского состава, Джордж, — выдохнув, девушка сделала глоток сидра, и он показался ей невероятно сладким. Таким же сладким, как ложь, которая застряла в ней и осела на корне языка. — И чтобы родители мной гордились. — О твоем назначении ходатайствует МакГонагалл, посылая личную сову в Министерство, а ты всё равно исходишь на говно. Не лечи, Грейнджер, — он объяснял ей это так же нежно, как объясняют ребёнку, почему не следует совать пальцы в розетку, и в его голосе не слышалось ни капли злобы. С виртуозностью патологоанатома он аккуратно поддевал её установки и вспарывал их, чтобы правда, подобно ростку, прорвалась наружу сквозь толщею земли. Зачем? Джордж и сам не знал. Но такие разговоры приносили ему ощущение жизни и причастности. Причастности к чему-то большему, чем просто телу, семье и делу, которым он занят. Он любил как бы разворачивать голову человека на девяносто градусов, когда его восприятие когтистыми лапами хищной птицы цеплялось только за то, что он видел перед собой. И ещё Джордж любил чуланы. Лет с пяти они с Фредом начали обыскивать Нору на предмет забытых и бесхозных вещей и добрались до чулана на чердаке. Они изъяли оттуда волшебные шахматы, вырезки из старых изданий «Пророка», шпильки, заколки, старые игрушки и принялись экспериментировать с ними и над ними. Человеческая психика, по его представлению, была похожа на чулан: если ты не знаешь, что в твоем доме есть волшебные шахматы, и они давным-давно покрылись пылью, это вовсе не значит, что в доме их нет. — Не уверена, что работа в школе — это то, что даст мне возможность для реализации, — туманно произнесла она. — Что ты будешь делать дальше? — Съеду, — уверенно ответил Джордж. — Ты не боишься остаться один? — Я и так теперь всегда один, каков смысл считать иначе? — философски протянул он и сделал небольшую паузу прежде, чем продолжить. — Я устал, Гермиона. Не могу больше наблюдать за этими адскими тренировками моего братца, есть яичницу на завтрак и делать вид, что не замечаю осуждающих взглядов матери, как и делать вид, что всё по-прежнему, — он отставил стакан с сидром на прикроватную тумбу и откинулся назад, на спинку кровати, прикрыв утомлённые глаза. — Осуждающих? — Брось, Рональд чуть не швырнул в меня проклятьем, когда понял, что я не собираюсь с остервенением приводить всё в порядок и отказался от места в Министерстве. Ну, какой из меня министерский работник? — ухмыльнулся он, всё так же, не открывая глаз. — Я всегда мечтал делать всякую херню, и чтобы мне за это платили. Это мне и удаётся лучше всего. Я знаю, что и Фред поступил бы так же, и я знаю, что он никогда не стал бы рвать жопу, чтобы пробраться в касту белых воротничков. Только если Министерство не основало бы «Отдел всякой ненужной, но смешной херни», тогда мы бы его возглавили, клянусь Мерлином, — сонным голосом проговорил он. Тогда Грейнджер, поднявшись с кровати напротив, села рядом с Джорджем, опустилась к нему и принялась гладить пальцами его голову. Ей хотелось пригладить, причесать эту тупую ноющую боль в нём, чтобы та успокоилась и отступила хотя бы на несколько часов, дав рыжеволосому парню возможность спокойно поспать. В это мгновение девушка мечтала, чтобы её руки стали проводником Зелья сна без сновидений, чтобы они источали его, вшили в его возбужденные нейроны установку на отдых, но, к сожалению или к счастью, руки Гермионы оставались просто руками Гермионы. Этого было и достаточно, и недостаточно одновременно. — Ты поедешь в Румынию? — робко поинтересовалась она, боясь, что постепенно накрывавшая Джорджа дремота испугается амплитудных колебаний воздуха от её голоса и уползёт под кровать. — Да, — почти промурлыкал он, подставляя пальцы под её трепетные прикосновения. — Помогу с добычей этих ингредиентов и выполню свой долг, чтобы больше мне им никогда не тыкали. Устал, — снова протянул Джордж, и на какое-то время они замолчали. — Грейнджер? — он приоткрыл свои лазуритные глаза и вгляделся в её карие, покрытые пеленой ночного тумана. Она сидела совсем близко, и облик контрастировал с фосфорным светом луны, скинувшей с себя удушающие объятия облаков, чтобы воцариться на ночном небе. — М? — Не давай мне надежду, ладно? — почти шёпотом произнес он. — На что? — засмущавшись, спросила Гермиона. — Ещё немного, и я поверю в то, что могу заполнить образовавшуюся пустоту твоим теплом, — с горечью. Тихо. Так тихо, что карканье пролетающего мимо окна ворона показалось им обоим оглушающим воплем. Его дыра в груди, на эту секунду ставшая почти живой и материальной, с вниманием охотника вгляделась в дыру в груди Грейнджер. — А потом, когда мы нажремся этого дерьма по полной программе, ты через пару лет проснёшься с ощущением, что твой парень — владелец магазина приколов, и ты не этого для себя хотела, — закончил он. — А ты? — А я проснусь с ощущением того, что моя девушка — величайшая ведьма своего времени, а я — владелец магазина приколов, — Джордж ухмыльнулся и снова прикрыл глаза. — Так что давай залатаем себя сами, хорошо? — Хорошо, — согласилась Грейнджер. И продолжила гладить его голову. Прошло около десяти минут, прежде чем дыхание Джорджа стало спокойным, и Гермиона решилась отнять руку от его волос. Девушка следила за тем, как вздымается живот Джорджа, как подергиваются мускулы его лица и как иногда он хмурит брови, силясь победить своих ночных монстров. Завороженность и ощущение момента заставили Грейнджер сделать вывод, что этот день стал лучшим за прошедшие четырнадцать: она, как ребенок, укравший леденец на кассе маггловского магазина, вырвала у смерти самое яркое и вкусное ощущение жизни. Когда смерть становится твоей извечной спутницей, больше всего на свете тебе хочется жить. В такие мгновения особенно остро ощущается жажда расцеловать её длинные, покрытые дорогими кольцами пальцы, чтобы отблагодарить за ту мудрость и спокойствие, которые она несёт, заходя к тебе в гости и залезая за шиворот рубахи. Грейнджер перебирала волосы Джорджа и заметила, как пара волосков на его висках по-особенному поблескивали в тусклом свете луны. Они выглядели так, будто ночное светило лизнуло его голову, но в действительности, эта седина была ещё одним даром смерти, с которой парню была оказана честь познакомиться и близко пообщаться. Гермиона усиленно думала о тех словах, что сегодня говорил Джордж. Обо всём… О Малфое, своей реакции на него, об истинных мотивах своего школьного поведения и о пустоте. На втором курсе, когда слизеринец назвал её грязнокровкой, она заставила себя увериться в концепции о том, что величина волшебника, его роль и талант определяются часами и качеством практики, количеством усилий, которые он вкладывает в своё обучение. И то, что человек, лишенный палочки, может запросто восстановить магический артефакт, разрывало остатки её самообладания. Как и то, что после всего, что произошло, он оставляет за собой право по-прежнему смотреть на неё так. Малфой молчал, когда Кингсли попросил его продемонстрировать свой дар, и это было не в его стиле. Но обстоятельства, декорации тоже стали другими, и Малфой, подобно реке, покорно протискивался в те щели, которые оставались для него ещё доступными. От Драко пахло алкоголем, и выглядел он так, словно его доставили в Министерство прямо из кровати: пряди волос торчали поломанными крючками, и следы старой укладки делали его осмийные волосы взъерошенными и неаккуратными. Не такими. Белёсое лицо стало точно хищнее, щёки впали, и скуловые кости красовались на его лице острыми выступами, а тонкие бесцветные губы вытянулись в безразличную тонкую линию. Он весь выражал безучастность к происходящему, в то время как Рон ёрзал на стуле, борясь с желанием выместить на Малфое свою бурлящую злобу. Грейнджер подумала, чего она желала больше. Она представила перед собой чаши весов, и пока Драко, прикрыв глаза, сжимал в руках ткань с осколками стекла в ней, что-то шепча одними губами, девушка искренне размышляла о том, что было для неё важнее: гордость и желание самоутвердиться или же благо волшебного сообщества. Гермиона не знала, вес какой из импровизированных чаш оказался ощутимее. Она не желала Малфою и его отцу заключения в Азкабане и Поцелуя, но она не желала также видеть их в своей обновленной реальности. Грейнджер лелеяла эту надежду на новый мир, пока боролась, искала крестражи и защищала своих друзей, но, в действительности, она не представляла, как нужно его выстроить и что делать с нежелательными элементами заново выстраивающейся системы. Семью Малфоев она пометила в своей голове клеймом «нежелательные элементы». «Это лишнее, — твёрдо сказал он, положив идентичный по цвету образовавшейся в его руках сферы кусок стекла обратно на ткань. — Не встраивается». Гермиона ещё раз покрутила в голове эти слова. «Лишнее». «Не встраивается». Определенно про Малфоев. И, вторя своим мыслям, она как-то грустно кивнула головой. Гермиона знала, что она должна чувствовать по отношению к Драко. Точнее, она знала, что у неё не было мотивов хоть что-то обострённо чувствовать. Из всех Пожирателей, которых ей довелось видеть во время войны, Малфой младший был почти что аленьким цветочком, которому не повезло с клумбой. Но Грейнджер понимала, что, если он отправляется в Хогвартс, ей беспрестанно придется быть начеку. Если он будет работать на одной территории, спать и жить в школе, дышать одним воздухом с ней, то ей необходимо будет быть более сосредоточенной, чем она предполагала. Нужно будет следить за тем, чтобы он не вытворил какой-нибудь дряни. Снова. Кроме того, Гермиона понимала, что молчащий Малфой — это обесточенный и шокированный Малфой, а значит, когда он отойдет, придётся тратить свое время на бесконечные словесные баталии и отражать атаки. Этого ли она хотела? Когда во время их собрания в дверь тихонько, но настойчиво постучали, Гермиона по инерции вздрогнула. Нелу и Иоска, почти синхронно подняв палочки, отворили дверь. Взгляд присутствующих поначалу углядел лишь темноту одного из коридоров первого уровня, а потом опустился чуть ниже, и все заметили гордую белоснежную сову, которая, сделав несколько шагов, тотчас взлетела и спикировала прямо на стол. Она отдала конверт Министру и так же гордо удалилась; не забыв кратко ухнуть, чтобы выказать своё недовольство отсутствием окон в переговорной. «Это сова профессора МакГонагалл, — пояснил Кингсли. — Вероятно, дело срочное, прошу меня извинить, — проговорил он и распечатал конверт. — О, — только вырвалось задумчиво из его круглого рта». Грейнджер толком не знала, чем она хотела бы заняться сейчас, но была искренне благодарна за выбор. Минерва хотела видеть её в кресле преподавателя Защиты от Тёмных искусств, а Кингсли радушно предложил почётную должность одного из заместителей главного мракоборца по тактике боя. Ни для кого не было секретом, что, по всей вероятности, именно Гарри возглавит Мракоборческий Центр, и их прогнозы сбылись. У Поттера хватило сил только сдержанно улыбнуться и поблагодарить Кингсли, Джинни же, не стесняясь, завизжала от радости и кинулась обнимать Гарри. Первой операцией после тестирования и подготовки кадров негласно было решено назначить вылазку в Румынию с целью поиска ингредиентов для зелий. Рональд похлопал Гарри по плечу и искренне улыбнулся, пожалуй, впервые за долгое время. Тихо, чтобы не отогнать от Джорджа сны, Грейнджер поднялась с кровати, и та тотчас издала натужный скрип, услышав который, девушка виновато зажмурилась и попятилась в сторону двери. Только когда Гермиона вышла и оставила за своей спиной прокуренную комнату со спящим парнем, она позволила себе выдохнуть. Спать не хотелось, хотя прошедший день и показался ей бесконечным. Девушка приняла решение спуститься на кухню и заварить травяной успокоительный сбор: она опасалась, что хмеля медовухи не хватит для того, чтобы голова, взъерошенная мыслями, коснувшись подушки, позволила ей уснуть. Шаги по старой трескучей лестнице выдавали Норе бодрствовавшего обитателя, и Грейнджер быстро смекнула, почему они все, точно негласно сговорившись, не пытались её чинить. Почему они все, будто единогласно сошлись на том, что на комнаты не стоит накладывать заглушающие чары: лучше слышать крики по ночам и звуки скрипящих кроватей, нежели не слышать ничего. Тишина становится злейшим врагом, ибо если в какофонии звуков есть возможность различить предсказуемость ситуации, то в безмолвии слышатся движения веток вероятностей, одна из которых простраивается в сторону Бомбарды, которая может настичь твоё укрытие. Когда Гермиона увидела Рона, сидящего за кухонным столом, она почувствовала в себе интенцию к тому, чтобы убежать обратно наверх, но её сил хватило только на то, чтобы остановиться на месте и сделать глубокий выдох. — Гермиона? — он обратился к ней, даже не повернувшись. Будто знал, что это именно она. Девушка выдохнула ещё раз и продвинулась в глубину кухни, в сторону плиты. Она изъяла из кармана потёртых джинсов палочку, легко направила её пальцами в сторону конфорки и шепнула: «Инсендио», проконтролировав силу заклинания, чтобы огонь не перебросился на близлежащие предметы. Необходимость рассчитывать мощь магии выжимала из неё соки, потому что это было обременительно и накладывало определенные коррективы на амплитуду движений кисти. Гермиона, привыкшая существовать в пространстве месива из вспышек магии, приучила свою палочку чтить законы военного времени, и та услужливо расширила границы своей магии. Банальная Алохомора, примененная к двери спальни третьего этажа в первый день, чуть не сорвала её с петель, и Грейнджер в ту секунду только удивленно поглядела сначала на саму дверь, а затем на свою руку, сжимавшую палочку так, будто та оказалась обезображена древней и тёмной магией. — Я хотел извиниться, — глухо проговорил он, и было слышно, как его связки, утомленные выкрикиванием заклинаний, расслабились. От Рона пахло потом и холодной майской ночью, которая осела на его плечи, точно покрыв их второй кожей. — Я завожусь сейчас с полпинка, — усталый выдох и пятисекундное молчание. Грейнджер же села на стул напротив него, оставив между ними пространство кухонного стола, чтобы в случае словесной атаки, у неё как бы осталось расстояние для манёвра. — Я понимаю, Рон, — выдавив из себя улыбку, шепнула она. — Я не хотел тебя обидеть. И задеть не хотел, — виновато произнес он, покачав головой. — И я хотел спросить… Знаешь, лучше я спрошу у тебя напрямую. Мы ведь делали так всегда, верно? — пустился он как бы в торги с самим собой и вгляделся в её глаза, чтобы понять для себя, может ли он продолжить. — Что у тебя с моим братом? — Ничего, — честно ответила Грейнджер. — Вы постоянно вместе, — упрекая или уличая, говорил он. — Ты не проводишь с нами время. Со мной, Гарри и Джинни. Только с ним, Гермиона. — Я со всеми, — также спокойно отчеканила она и принялась рассматривать ажурные оранжевые салфетки на столе. Молли связала их совсем недавно, и они органично вписались в разноцветное и нелепое убранство Норы так, будто всегда лежали на этом месте. — Я, чёрт… — как-то рассеянно заговорил Рональд. — Я не переживу этого, Гермиона. Мой брат и подруга, которую я любил почти семь лет. В доме, в котором я вырос. Пожалуйста… — умоляюще. Тишина, воцарившаяся в кухне после этой фразы, врезалась в кишки Грейнджер и стянула их неприятной судорогой. — Мне противно от самого себя. Вот чёрт! — он вскочил со стула и развернулся в сторону входной двери, пряча своё лицо. — Конечно, я буду рад, если вы будете счастливы, и всё такое… Они молчали, не зная, что теперь нужно говорить и нужно ли говорить что-то вовсе. Тишину нарушил лишь лёгкий раскат грома, донесшийся с улицы. «Любил». Это слово принесло с собой облегчение и тяжесть одновременно. — Всё будет в порядке, Рон, — ласково произнесла Грейнджер, когда чайник засвистел, и она только направила палочку на конфорку, чтобы потушить огонь. Ровно в эту самую секунду на пороге появился Артур, и девушка готова была броситься обнимать его за то, что он избавил её от звенящей тишины, в которой было тяжело дышать и находиться. Гермиона поприветствовала мистера Уизли и, когда отец начал поздравлять сына с назначением на должность, беззвучно удалилась, чтобы снова подняться на третий этаж. Без сильного нажима она провернула ручку, чтобы отворить дверь, и застыла на пороге, не решаясь войти. — Блять, Грейнджер, — простонал Джордж, приоткрыв глаза. — Прекрати сновать туда-сюда и ложись спать, — он вытянул правую руку в приглашающем жесте и отодвинулся ближе к стене. И она легла с ним рядом. И её тело придавило запахом никотина, который въелся в стены комнаты и осел на обоях, и ощущением приближающихся, словно в замедленной съемке, сновидений, от которых пахло лесом Дин и дешёвым одеколоном Рональда Уизли.

***

— Мы с отцом гордимся тобой, — голос Нарциссы органично вписывался в пространство его комнаты. Он звучал мелодично, как подобает глубокому и поставленному женскому голосу, но в то же время позвякивал стальной окантовкой. Точно гласные и согласные, маскировавшиеся под простые слоги и слова, были оружием массового поражения. Миссис Малфой звучала так, будто одна её фраза способна была поставить человека на колени. Толстые длинные свечи в подсвечниках загорелись впервые за четырнадцать дней, и сейчас Драко внутренне готов был согласиться с тем, что его комната по-прежнему осталась его комнатой. И с тем, что у него всё ещё было что-то своё. Нарцисса хотела провести рукой по его взъерошенным волосам, но он только увернулся от этого прикосновения. Парень чувствовал себя так, будто его заставили заключить сделку с совестью, а потом попытались объяснить, что чёрное — это белое, а белое — чёрное. Когда грудь неприятно сжималась от подобных эмоций, ему всё больше хотелось проводить для себя внутренние вертикали ясности: разделить всё на плохое и хорошее, правильное и неправильное, чистое и грязное. Он знал, что мир — это не контрастная картонная декорация-спектакль со строго прописанными ролями, запланированными актёрскими выходами и дешёвыми спецэффектами, но сейчас он не мог рационализировать для себя произошедшее, чтобы прийти к умозаключению о том, что всё было сделано им правильно. В нужный срок. С нужным видом. Сказано с нужной интонацией. — Не упрямься, Драко. По-твоему, лучше жить с клеймом убийцы? Или стать оболочкой без возможности испытывать радость? — По-моему, лучше не жить вовсе, — равнодушно ответил он. Нарцисса только покачала головой и холодно улыбнулась. Она знала, что в таком состоянии сын может сказать всё, что угодно, чтобы задеть и ранить того, кто находится рядом. Когда Малфою было больно, он начинал источать эту боль, как раненый хищник, не подпускающий к себе никого и норовящий отцепить желающему посочувствовать руку. Когда маленький Драко расшибал колени, обучаясь летать, эльфы виновато и испуганно опускали уши, боясь подойти к маленькому господину. — Мы с отцом приняли решение отбыть в поместье в Италии, как только ты уедешь в Хогвартс, — твёрдо заключила Нарцисса. — Просто чудесно, мам, — злобно выплюнул он. — Я бы сказал, что это замечательная новость. Очень здорово получилось: отец отделался половиной средств одного из своих хранилищ и сыном. Забрал жену и свалил в Италию, — Драко свирепел, и ему хотелось одного: чтобы его просто оставили в покое. — Он дал тебе надежду на будущее, Драко, — с полуулыбкой произнесла Нарцисса, не позволяя отчаянию взять вверх. — Какое будущее? Прости, дорогая мама, но иногда ты говоришь просто чудовищно уморительные вещи, — он фальшиво рассмеялся, обнажив белоснежные ровные зубы и сделав акцент на слове «чудовищно». — Знаешь, не такого будущего я для себя хотел, — нахмурившись и вновь оскалившись, он толкнул рукой прикроватную тумбу, и хрустальный стакан из-под виски полетел вниз, прямо на холодный пол. — Репаро, — устало произнесла она заклинание, и восстановленный стакан снова занял своё законное место. — А какого будущего ты хотел? Может, ты разделял идеи Тёмного Лорда? — Я хотел будущего без войны и всего этого дерьма. Нарцисса поднялась, вознамерившись выйти из комнаты, напоследок она бросила в холод пространства лишь: «Я тоже»; и затем, когда дверь за матерью закрылась, Драко остался, как того и желал, в полном одиночестве и тишине. Лу-таки навела порядок, и комната казалась ему то знакомой и близкой, как пару минут назад, то далёкой и холодной. Сегодня, когда он вернулся из Министерства, и мать пообещала зайти к нему вечером, то он даже не стал сопротивляться. По большому счёту, теперь ему было плевать, кто будет сновать по его спальне. Всё катилось в пропасть, а ему, казалось, не оставалось ничего, кроме как стоять над этой хищной чернотой и смотреть, как в неё летят установки, связи с людьми и ощущение того, что своей волей он может изменить ход событий. Малфой чувствовал себя занятным экспонатом гастролирующего цирка уродов. Работники Министерства смотрели на него, как на серийного убийцу, хотя, в сущности, на его совести не было ни единого трупа. И если раньше такая фактология заставляла его морщиться от собственной неспособности и нежелания произносить смертоносные заклятия, то сейчас он подумал, что мог бы, всё-таки, прикончить кого-нибудь для приличия, чтобы эти взгляды оказались оправданными. Чтобы он смог окончательно понять, чего он заслужил. Те события, которые разворачивались вокруг него, заставляли Драко чувствовать себя ртутью, которая, просачиваясь через фильтр предлагаемых обстоятельств, вновь и вновь принимала новую форму. Если бы Тёмный Лорд одержал победу, Малфой бы выжил. Встроился. Влился бы. В этих же реалиях он также ощущал в себе необходимость и возможность стать шестерёнкой в свежем механизме — его обеспокоенный ум занимали другие мысли. Печаль от потери друзей, соратников и ярких идей, углубившись в которые, становилось легче и понятнее жить, накрывала его, подобно солёной морской воде. В какой-то степени, когда горечь и боль отступали, Драко чувствовал уважение к своим отцу и матери. Пока многие Пожиратели были поглощены фанатичными настроениями Лорда и безоговорочно, почти по-щенячьи преданно верили в его победу над Поттером, Люциус просчитывал ходы. Он принял решение не накладывать на хранилища и сейфы многочисленные рунические ставы, чтобы те — в случае смерти Волан-де-Морта — просто оказались уничтоженными. В таких радикальных действиях других волшебников чувствовалась верность идее, лихорадочность и… сумасшествие. Пожиратели простроили эти планы без присутствия самого Лорда: оно было вполне объяснимо. Ни единой душе не позволялось высказывать свои опасения и сомнения при господине, который знал, как именно нужно выдавливать такие мысли из человека, пресекая на корню. И поначалу эти взрослые, образованные люди научились не говорить вслух о том, что их тревожило и заставляло сомневаться; потом же они просто научились не сомневаться. Они не желали, чтобы хоть один кнат из их нескромных накоплений пошёл на построение мира, в котором есть место грязнокровкам, а потому министерские псы, громящие их жилища, могли надеяться получить только их. И ничего кроме них. Потерянных и раздавленных, криво ухмыляющихся и практически мечтающих о смерти. Чтобы стало немного легче, Малфой принялся убеждать себя, что у него не было выбора. В действительности, это было не так, и он тотчас почувствовал, как ему неприятно было снова врать себе. Драко часто делал это раньше, потому и достоверно знал, сколько именно волевых усилий требует ложь, а также слепая вера в неё. Выбор был. Да, разумеется, это был выбор между двумя кусками дерьма, один из которых ему всё равно пришлось бы сожрать. Но он был. И глупо было это отрицать. Он мог послать всех к черту и допустить арест отца и, как следствие, всю жизнь жить с чувством вины, убитой горем матерью и ощущением, что он, Драко Люциус Малфой, только и был занят тем, что тешил своё самолюбие. Лишь бы Золотое Трио не посмотрело на него так, как сегодня. Свысока. И со страхом одновременно. Если бы Драко не мучило похмелье и отсутствие сна, то он, пожалуй, не сумел бы сдержать улыбку при взгляде на то, как они все синхронно схватились за палочки, когда он вошёл в переговорную. Эти идиоты действительно считали, что Малфой, точно цепной пёс без инстинкта самосохранения, кинется на них и примется душить голыми руками? Или же это была просто старая-добрая привычка: при виде Малфоев вытаскивать палочки из карманов одежды? Их спасало одно: они не знали, как в действительности склонны вести себя Малфои, когда дело касается битвы. А дрались они, подобно змеям или хищным котам: затаиваясь в темноте и выгадывая необходимую секунду для максимально эффективного нападения. Противника не нужно калечить или пытаться ослабить. Вернее всего: целиться сразу в глотку. И Малфои провели свою борьбу филигранно: ведь боролись они только за самих себя. Драко не склонен был жалеть тех, кто переходил ему дорогу, а потому не жалел и Тёмного Лорда, и, уж точно, Малфой не склонен был к самопожертвованию. По крайней мере, так думал он сам, пока не осознал, что сегодня совершил именно такой акт. Акт самопожертвования. И когда этот информационный паззл встроился в его ментальное тело, то границы его личности показались ему ещё более шаткими и размытыми. Практически разваливающимися, как карточный домик. Что точно по-прежнему доставляло ему удовольствие — так это возможность поражать и удивлять. Чем угодно… Жестокостью ли и отсутствием моральных принципов, или же, как сегодня… Внутренне он ликовал от того, как вытянулось и исказилось гримасой паники лицо Грейнджер. Даже Снейп, который предпочитал использовать эмоциональную отрешённость как средство преподавания, говорил ему во время индивидуальных занятий, что Грейнджер далеко пойдет с её навыками и способностями. Малфою же хотелось в ответ рявкнуть, что если она будет столько выёбываться, то пойдет далеко только по рукам, и Пожиратели знатно повеселятся, но он молчал и принимался с жёсткостью выдавливать из корней смоквы сок. Может быть, Северус специально произносил такие речи, чтобы Драко, охваченный злостью, отчётливее концентрировался на приготовлении зелья, но сейчас это его не волновало. Он был доволен знанием о том, что сколько бы Грейнджер не прочитала книг, сколько бы не совала свой нос в библиотечные ряды — она так не сможет. Удовлетворение накатывало на него на какое-то время, чтобы снова скрыться в коконе унижения. Определенно, Драко чувствовал себя униженным. Родовая магия, по его представлению, была чем-то вроде тайны, которую нужно оберегать, чтобы все, кому ни попадя, не пытались к ней прикоснуться, пощупать и потыкать. Разумно было бы с его стороны, напротив, демонстрировать всем и каждому в Хогвартсе свой навык: когда Малфой вступал в честный и откровенный монолог с самим собой, то позволял себе признаться в том, что он любит быть в центре внимания и страдает, когда его не замечают и не признают его талантов. И Драко молчал, потому что мысли о сакральности родовой магии он впитал практически с молоком матери. Что можно говорить на этот счёт, если даже его отец, на которого он отчаянно хотел походить вплоть до пятого курса, готов был пожертвовать деньгами и собственной репутацией, но не впустить посторонних в библиотеку Мэнора? Небо за его окном, казалось, было соткано из чёрно-серых лоскутов, надежно и заботливо залатано звёздами и луной, которая смотрела на него со снисходительностью, как смотрят на ребёнка, который ещё не до конца понимает, что ему нужно делать и чем руководствоваться. Малфой поднялся с постели, почувствовав себя выспавшимся и обеспокоенным. Его грудь болела в районе солнечного сплетения, а сам он с трудом заставил себя сконцентрировать мысли на текущих задачах. Быстро накинув халат, Драко отправился прочь из своей комнаты: оставаться один на один в момент стало невыносимо; он подумал, какое пятно может пасть на его род, если он оплошает. Если не справится. Если не сможет заставить нити магии соединиться нужным образом. Пока он преодолевал длинный тёмный коридор и когда уже начал спускаться по холодной каменной лестнице, он направил всё своё внимание в стопы, ощущая, как вечная, не зависящая от погоды, прохлада замка, приятно отрезвила его, и мысли, кажется, смогли потечь свободно, подобно бегу реки. Малфой знал, что на него все равно будут смотреть с отвращением, осуждением и неприязнью; и от этих взглядов придётся укрываться под непроницаемой маской подобной же брезгливости, отчуждения и неприязни. Он вообразил себя ледяной глыбой, в которой жизнь застывает и замирает, как в самом Нифльхейме, и грудь точно перестало саднить, а сам он распрямился и пошёл увереннее по знакомым коридорам. Решимость отгоняла страх, и его же боязнь пряталась от него, как прячется нечисть от пламени огня. Драко пересек Большой Зал, и двинулся дальше, как раз в то место, где находился старинный камин. Пепел, образовавшийся в нём, колыхнулся от его приближения. Малфой уверенно взял горсть летучего пороха из чаши, стоявшей на каминной доске, и прошёл внутрь. — Turris Sanguinis, — хрипло прошептал он, и зелёное пламя окутало его с ног до головы, позволив очутиться в нужной башне нужного этажа. Здесь по-прежнему пахло пылью и эфирными маслами, и луна, по-прежнему глядящая на него с неба через одно из витражных окон, показалась ему близкой и знакомой. Он прошёл всего несколько метров по единственному из возможных в этой части замка направлений — вперёд, и подошёл к одной из дверей этого коридора. Все они вели в одно и то же место — в родовую библиотеку Мэнора, и выбор входа обуславливался только тем, в какую секцию необходимо было попасть. Разумеется, на втором этаже основной части замка, тоже находилась библиотека, служившая обиталищем для множества различных фолиантов, но действительно ценные экспонаты и работы волшебников хранились именно тут. Арманд Малфой, как и все его потомки, тщательно заботились о сохранности родовых тайн. Драко думал о том, что последний раз он был тут тогда, когда ему было около четырнадцати, а сам он уже не находился в полной уверенности, что сходит с ума. Это был момент, когда его сознание сложило, буквально, два плюс два и сжалось в одну точку с названием: «Я могу». И в запятую, несущую в себе: «Я имею право». Малфой подошёл к третьей по счёту двери и вынул палочку из кармана. Длинные коридоры, помещения, закоулки Мэнора были для него настолько знакомы, что он мог ориентироваться в замке, кажется, и с закрытыми глазами. Он удивился, что Министерство приняло решение тотчас же возвратить волшебные палочки членам его семьи и ему самому, всего лишь после заключения устного, мать его, договора. Картина мира Драко дрожала, когда он видел, что люди готовы строить взаимоотношения на таких простых рукопожатиях, доверительных улыбках и прочих, как ему казалось, не вызывающих ощущение безопасности, вещах. — Диффиндо, — проговорил он, направив палочку прямо на собственную ладонь. Пару мгновений он потратил на наблюдение за тем, как бледная, сморщенная кожа стремительно распарывается под действием режущего, и вытянутая рука постепенно окрашивается в красно-бордовый. Он протянул её вперед, коснувшись крупного обсидиана в двери, и та тотчас же отворилась, как будто и вовсе не была заперта до той самой секунды. Уверенной поступью Малфой вошёл внутрь, почувствовав, как в нос ударил запах жасмина и сандала. «Ну, здравствуйте», — как-то мысленно произнес он с ухмылкой, и свечи, опоясывавшие каждый уголок и стеллаж комнаты, стоявшие в серебряных подсвечниках, зажглись инфернальным огнём. Откровенно говоря, он надеялся, что его знаний с лихвой хватит для дальнейшей жизни с этим даром, но сейчас Драко думал о том, что больше всего он хочет делать то, что ему велят, с ювелирной точностью, с филигранной простотой мастера, который знал своё дело. Так, чтобы никто не посмел думать о том, что Малфои теперь ничего не значат в новом мироздании.