Death tree

Они все поворачивались, останавливались и качали головами в знак приветствия. Мужчины снимали шляпы, растягивали губы в улыбке и выдавали различные жесты, которые сами собой говорили о чем-то восхищенно-невнятном. Благодарственном. Некоторые женщины-волшебницы отличались особой эмоциональностью, у многих даже намокали глаза; а Грейнджер в ту секунду не испытывала ничего, кроме желания укрыться от этих взглядов. И потому девушка только кротко улыбалась, стараясь сосредоточить своё внимание на выпрямленной спине Гарри, шедшего впереди. Наверное, вчера её внимательность откровенно сбоила, ибо это безмолвное восхищение не ощущалось именно так. Оглушающим и сбивающим с толку. Сегодня было то самое утро, которое можно было бы назвать добрым. Когда Грейнджер проснулась, то впервые за многие дни не ощутила мерзких липких пальцев тревоги на своём затылке. Так, как было вчера. И позавчера. И много раз до «позавчера». Джордж сидел за столом и что-то писал в ежедневнике, перо в его руке послушно двигалось, и она позволила себе несколько полюбоваться этой непривычной для неё картиной: не было ни знакомых стола и стула, ни ветхой тумбы её комнаты, была только сгорбленная спина Уизли, обтянутая хлопком серой рубашки. Кровать скрипнула от её движений, выдав прокуренной комнате информацию о том, что в ней не спали уже двое. — Доброе утро, Грейнджер, — беззаботно проговорил парень, не оборачиваясь. — Ты сильно смутишься, если я скажу, что минут десять назад в комнату заходила мать и звала завтракать? Обычно я открываю утреннюю тусовку на кухне, вот она и перепугалась, видимо. К удивлению самой Гермионы, она почти не смутилась. Но, кажется, смутилась Молли, потому что она искренне старалась не смотреть за завтраком на Грейнджер и на своего сына. В остальном все утренние ритуалы не отличались какими-либо особенными событиями и разговорами: все вокруг были взволнованы тем, что сегодня Гарри предстояло провести первое официальное собрание Мракоборческого Центра. Молли старалась подлить Поттеру побольше кофе, ободрить его напутствиями и уверениями в том, что всё пройдет гладко, а Джинни моментально подхватывала эти настроения: всё утро она то и дело касалась Гарри, но дышала спокойно, размеренно и иногда колко отвечала на заголовки из «Пророка», что недовольно зачитывал Рон. Грейнджер знала, что Джинни — мягко говоря, не самый тактильный человек, а потому, подмечая эти мимолетные прикосновения рук, девушка понимала: Джин волнуется и переживает. И выражает это так, как способна только она. Сейчас, когда Грейнджер вместе с Джорджем, Гарри, Джинни и Роном пересекала Атриум, она рассчитывала собственные силы и расставляла внутренние приоритеты. МакГонагалл настоятельно советовала ей немедленно отправляться в Хогвартс, Кингсли же, казалось, возлагал небезосновательные надежды на то, что она вместе со всеми отправится в Румынию. Было показательно, что, когда Бруствер предложил Гермионе должность, Поттер и Уизли как-то согласно кивнули, будто бы и не могло быть иначе. Будто бы и не могло её решение быть отрицательным. Она чувствовала себя бойцом, которого заставили сражаться: сначала её вынудили на это долг, война и смерть, идущие рука об руку как вечные спутники, сейчас же её вынуждали бороться собственные друзья. Разумеется, никто не говорил, что у Гермионы нет выбора, но она определённо чувствовала то разочарование, которое поселилось в Норе, когда Джордж заявил, что свою работу на благо волшебного сообщества он согласен выполнять ровно до начала августа, затем же планирует вернуться к работе в магазине. Она боялась, что на неё станут смотреть так же. Компания вошла в один из лифтов, двери которого тотчас же с лязгом захлопнулись, и тот стремглав понёсся на второй уровень, из-за чего всем пришлось вцепиться в поручни и друг в друга. Когда же все вышли и отправились вперед по коридору, то Грейнджер оказалась немного позади вместе с Уизли. Казалось, они шли, как идут туда, куда не хотят идти. — Ты как? — ободряюще спросил Джордж Гермиону. — В порядке, — бесцветным тоном произнесла она. — А ты? — Как слизняк, придавленный ботинком, — равнодушно ответил он. — Чушь, как по мне. Кому я чего доказать ещё должен? — фыркнул Уизли. — Ты ведь знаешь, что это обычная процедура. Так происходит всегда, когда меняется коллектив. Главному мракоборцу необходимо знать, каким образом наиболее эффективно использовать собственных сотрудников: кто-то хорош в дальнем бою, кто-то — в стратегии и тактике, кто-то хорошо работает щитом, прикрывая атакующих… И потом: Гарри нужно понять, кто действительно сейчас готов к операции в Румынии, к тому же, несколько новых мракоборцев хотят пробоваться… — Помнишь, как Малфой восстановил магическую сферу? — заговорчески шепнул Джордж, прервав её безэмоциональный спич. — Что?! Ну, причем тут Малфой? — Думал, прилив агрессии тебя несколько взбодрит, — хохотнул Уизли. — Знаешь, когда ты говоришь вот этим тоном, мне хочется повеситься на собственных шнурках или впасть в летаргический сон. Нет, хочу впасть в летаргический сон, подвесившись на собственных шнурках! — озорно вскрикнул он, отчего троица идущих впереди оглянулась на них в недоумении, а Джинни строго вздернула брови. Будто бы они шли не по Министерству, а по старому кладбищу, на котором даже дышать было слишком. — Катись ты, — помотав головой, резко ответила она, заслужив ещё один смешок со стороны Джорджа. Они уже подошли к нужной двери, и когда Гарри её отворил, то Грейнджер охватил приступ неприятной паники. Живот скрутило мерзкой судорогой. Это ощущение сопровождало её всякий раз, когда мысли возвращались к военным операциям, поиску крестражей, постоянным смертям… Кровь неприятно застучала в висках. Мерлин. Гермиона остановилась на пороге, когда все уже вошли внутрь тренировочной, и принялась искать в себе опору, которая в эту секунду показалась шаткой и неважной. Несостоятельной. Выстроенной на гнилом фундаменте из вымокших и покрывшихся плесенью балок. Легкие расширились, когда она сделала вдох. Сжались до неприятной тесноты, когда девушка сделала выдох. Ей захотелось в ту же секунду притвориться больной, нездоровой. Убежать, забраться под одеяло, как делала она в детстве, когда на Хампстед-Гарден-Сабёрб опускалась гроза с ливнем. — Эй? — Джинни с недовольным лицом выглянула обратно в коридор. — Пойдем, все ждут тебя. — Джин, ты же помнишь, что я предупреждала? Я просто посмотрю на тренировки и приму решение в течение собрания, — сбивчиво объяснила она. — Кажется, я… — Конечно, — очень твёрдо заявила девушка. — Я помню. И Гарри, и Рон… — закивав, продолжала она. — Просто пойдем внутрь, ладно? Ты сейчас очень им нужна, — голубые глаза Джинни сверкнули умоляющим блеском. И Грейнджер, согласно махнув головой, растянув губы в подобие улыбки, вошла внутрь. Это был тот козырь, который — близкие знали — можно использовать практически со стопроцентной гарантией, доставая его из словесных рукавов речи. «Гермиона, ты нам нужна» — и Гермиона встанет и сделает. Расшибется. Не будет спать ночами в поисках нужной информации, фактов и необходимых тезисов. Она сделает. На какое-то время комната с высокими потолками, чем-то напоминающая более просторную версию кабинета профессора Флитвика, погрузилась в тишину. Основную её часть занимал большой синий шатёр, явно зачарованный — Гермиона ощутила почти неуловимые вибрации и лёгкое свечение, исходившие от него. Мельком она окинула тренировочную: длинные деревянные лавки, расположенные на разных уровнях, были заполнены мужчинами и женщинами, а в центре комнаты уже стоял Министр, радушно улыбавшийся и выглядевший практически свежим и выспавшимся. Волшебники, ведомые словно какой-то единой и странной силой, поднялись со своих мест, и пространство комнаты утонуло в аплодисментах, свисте и ободряющих восклицаниях. Грейнджер удержала себя от того, чтобы зажать уши руками: биение ладоней друг об друга слишком отчетливо походило на аппарационные хлопки и возвращало её мыслями в события не так давно минувшие. Рональд довольно улыбался, Гарри же, казалось, готов был взорваться от волнения и, в то же время, от готовности действовать на пределе собственных возможностей. Таким она помнила его перед первым испытанием на турнире Трёх Волшебников: осторожным, обеспокоенным и собранным. Сейчас его руку крепко сжимала Джинни. Джордж как-то неуклюже стоял прямо у двери, и, когда Гермиона обернулась к нему, скорчил скучающую гримасу. — Здравствуйте, всем здравствуйте, — постаравшись угомонить людей, начал Кингсли. — Рад представить Вам нового главу Мракоборческого Центра, Гарри Джеймса Поттера, — и мгновенно раздалась новая волна аплодисментов, по своей звонкости ни на децибел не отличавшаяся от первой. Когда же всё немного успокоились, Бруствер поспешил продолжить: — Сегодня мы собрались здесь не только для того, чтобы чествовать победителей и познакомиться, хотя, уверен, многие из вас заочно уже знакомы друг с другом. Настало время для ежегодного тестирования сотрудников. Начнём же, по традиции, с главы Мракоборческого Центра! — многообещающе воскликнул Министр, и Поттер нервно сглотнул. — Гарри, прошу тебя пройти в шатёр. Твоя задача: пересечь его полностью, — он ободряюще подмигнул. Парень послушно проследовал ко входу в шатёр, нетерпеливо сжав кулаки. Грейнджер вместе с остальными направилась в сторону деревянных скамей. Они сели, и всё пространство, как по команде, погрузилось в напряженную тишину. Кажется, Гермиона слышала, как стучит её сердце. — Proiectura, — уверенно произнес Кингсли заклинание, направив волшебную палочку на шатёр. Тотчас же на той боковой части оного появилась проекция, чем-то напоминавшая ту, что наблюдали ребята в переговорной. Гермиона размышляла, насколько искусна была магия Министра в том, что касалось синкретизма: в данные чары, очевидно, были встроены проявляющие заклятия и что-то ещё, практически неуловимое и до конца непонятное ей самой. Кроме того, Грейнджер знала, что из всех знакомых ей волшебников только Кингсли способен вот так запросто колдовать проекции, которые отличаются особой точностью и скрупулезностью. Девушка смотрела на импровизированный экран, сотворенный рукой Бруствера, и поняла, что непроизвольно сжимается, ладони становятся влажными, а сама она всё больше желает вернуться в маленькую комнату Норы. Гарри стоял около входа, его тело покрылось зелёным свечением, ноги заняли устойчивую позицию, а рука, согнутая в локте, давно направила палочку вперёд. Она сделала глубокий вдох и вздрогнула, когда покой тренировочной разрезал неприятный звонок: тотчас же манекены, взявшись буквально из ниоткуда, с какой-то невероятной скоростью начали двигаться на Поттера и пытаться его оглушить, травмировать, обездвижить. Палочка из остролиста умело отбивала проклятья, а сам Гарри с ловкостью охотничьего пса двигался вперед, не позволяя «врагам» подобраться слишком близко. Именно тогда Гермиона поняла, что она не зайдёт в этот шатер. По крайней мере, не сегодня.

***

Мать смотрела на него, как на рехнувшегося. Но, по правде сказать, у неё были все основания на такой взгляд. — Просто разбей его, — маниакально проговаривал Драко, не отдавая себе отчёта в том, как звучит его голос. Хрипло, безумно, лихорадочно. Сухо. Будто голосовые связки вылизало ядовитое солнце Сахары: испепеляющее днём, убивающее ночью. — Брось на пол и раздави камень каблуком, — Малфой уверенно протягивал массивное родовое кольцо с хризолитом прямо в левую руку матери. — И накинь на себя Протего, а то боюсь, нашим прекрасным лицам в Мунго сегодня не обрадуются… — он искренне улыбнулся, но тени, которые обрамили его глаза, сами-собой сослужили верную службу и сделали его похожим на психопата. — Уверен, что соберешь? — Нарцисса с беспокойством вгляделась в бледное осунувшееся лицо. — Ты не спал. Родовые артефакты… впрочем, не мне объяснять тебе это. Сам знаешь лучше меня, — строго проговорила она, надеясь, что сын переменится во взгляде. Но взгляд Драко остался непроницаемым. — Просто разбей. — Хорошо. Протего, — шепнула она, взяв кольцо, крепко сжав палочку и направив её в зону солнечного сплетения. И Драко, сосредоточив взгляд на теле матери, понял, что защита встала нужным образом. Все внутренние органы женщины были облизаны светло-голубыми чарами. Порядок. И он только сосредоточенно кивнул. Когда кольцо со стуком ударилось о каменный пол, и Нарцисса твёрдо ступила на камень, на мгновение всё погрузилось в холод и пугающую безмятежность. Драко почувствовал, как эта квинтэссенция отсутствия пути назад накатила на него, подобно цунами, и он практически захлебнулся… В ушах зазвенело, комната перед глазами поплыла, но его сознание мёртвой хваткой цеплялось за твёрдый стан Нарциссы; аккуратные черты лица матери подёрнулись какими-то странными переживаниями, а тонкие губы сжались в твёрдую ровную линию. От кольца, сердцевина которого была раздавлена, расползались, точно щупальца, чёрные ядовитые круги, которые медленно превращались в туман, растворяющийся в пространстве. Веяло холодом и безнадёгой. Они оба застыли посреди столовой, пережидая, пока клубы этого неприятного дыма рассеются… Прошло, наверное, около трёх минут: в какой-то момент Драко просто-напросто сбился со внутреннего счёта. — Позволь спросить: ты когда-нибудь начнёшь заботиться о собственной безопасности? — недовольно хмыкнула Нарцисса, отходя прочь, опуская палочку и приземляясь в кресло с шёлковой обивкой с каретной стяжкой. — Безрассудство — спутник глупости и самоуверенности, — спокойно заключила Нарцисса. — Предусмотрительность же — надежная спутница таланта, — и миссис Малфой с улыбкой посмотрела на сына. — Протего, — смирившись, проговорил Драко, направив палочку на себя, и Нарцисса удовлетворённо кивнула, наблюдая за тем, как сын приближается к тому месту, где недавно стояла сама. Малфой концентрировался на защите. Так, как учила мать. Убедившись, что мелкие осколки хризолита не вызывают инстинктивного желания отстраниться, он медленно коснулся рукой стеклянной крошки, не торопясь взять её в руку. Внутренние механизмы защиты остались активными, если бы деструктивная магия кольца ещё осталась внутри, Драко бы, определенно, почувствовал некоторые неприятные щелчки в районе груди. — В Министерстве ты работал без защиты? — спросила Нарцисса, когда Малфой опустился на колени. Женщина лениво щёлкнула пальцами, и Лу практически мгновенно появилась перед ней. — Завари нам чаю, — и так же мгновенно эльфийка исчезла. — Без, — холодно процедил он. — У меня уже изъяли палочку. — Ты мог попросить Министра. Или кого-нибудь ещё. — Не было необходимости, мам, — проговорил Драко, направляя раскрытые ладони на крошку. Затем он принялся медленно собирать осколки с пола, боясь пропустить значительные и элементы. — Мне стоит что-то говорить? — ядовито спросила она, ухмыльнувшись. — Может, что я твой любимый сын? — его тон отличался подобной же ядовитостью. Они оба отражали друг друга, как отражают свет капли воды. — Только из-за того, что ты единственный, — медленно проговорила Нарцисса, и они оба сдержанно рассмеялись. — Драко, я прошу тебя, — наставляющим тоном начала Нарцисса. — Я знаю, что ты талантлив, но… — Не забывать о предусмотрительности, — шёпотом закончил сын за неё. Наконец, Малфой отложил палочку. Он сжал осколки в своей руке и направил внимание в энергетику камня. По ощущениям… что ж, сейчас он напоминал ему сочащийся жаром уголь, который угрожающе трещал и тлел. Каждый артефакт для него ощущался индивидуально… Этот же был явно труднее, изворотливее и непокорнее, нежели остальные. У него словно был характер. И он был очень далёк от идеала. По крайней мере, для сотрудничества и симбиоза. В остальном же, в рабочем состоянии его энергетика работала точечно и безукоризненно. Согласно целям. Большего от вещей Малфои и не требовали. Глубокий вдох. Прохладный воздух равнодушного Мэнора насытил каждую альвеолу, и он закрыл глаза. Пустота, созданная с помощью остановки внутреннего диалога, постепенно трансформировалась в воронку, которая потянула его внутрь, и Малфой не стал сопротивляться. Его голова медленно опустилась на грудь, веки задрожали, а руки точно стали легче. Пальцы по ощущениям постепенно срастались с крошкой, становясь одним целым. Яркая вспышка заставила его сильнее сжать глаза и сосредоточиться: камень выталкивал его из транса. Пиная. Разрывая. Отдаляя. Его сознание, направленное, оскалившееся на цель, прорывалось сквозь природу камня, заставляя её подчиниться. Отступить. Он чувствовал себя так, будто прорывается вперед сквозь ураганные порывы ветра. Это отнимало силы. Много сил, которых и так катастрофически не хватало; на его челе выступил пот, и он направил максимальные усилия на этот незримый барьер хризолита, решившего, кажется, что лучшая защита — это нападение. «Пробил», — эхом пронеслось в голове. Но он не позволил себе думать. Только чувствовать. Всматриваться в пустоту, которая постепенно преобразовывалась в пепелище. Драко точно стоял посреди выжженного поля: земля была чёрной, обугленной. Пахло смертью. Он оглядывался по сторонам и пытался усмотреть в этом празднестве антрацита намёки на иные краски. Малфой двигался по периметру, и, наконец, его взгляд зацепился за синюю светящуюся нить, а сам Драко тотчас же ухватился за неё рукой. В этот момент руку неприятно зажгло. «Potestas data est mihi…» Олово. Раскаленное олово. Рука ощущалась именно так, и он боролся с желанием бросить ожившие осколки на пол. «Ego voco te meam partem». Крошка, кажется, врастала в его руку, открывая этим актом новый виток боли и страдания. «Tange lumen meum aperi oculos». И его пальцы словно захлопнулись в капкане. Драко усилием воли подавил крик. Энергетическая нить пропала, и он создал перед внутренним взором очертания руны Иса, чтобы пройти через неё. Через какое-то время он открыл глаза и разжал руку. Хризолит смотрел на него так, будто у него были глаза. Так смотрит змея перед нападением. Так смотрит волк зимой в лесу, приближаясь к отчаянному охотнику и ощущая, как его стая медленной процессией стягивается к месту скорого пира. Малфой нащупал само кольцо на полу и ловким движением вернул камень на его законное место. — Проверяй, — сиплым голосом прохрипел он, не поднимаясь. Набат каблуков Нарциссы возвращал его обратно, на выжженную землю, но Малфой старался смотреть прямо перед собой, не давая себе снова погрузиться в транс. Нежная рука матери взяла протянутое кольцо. С аккуратностью она надела артефакт на средний палец правой руки и двинулась к окну столовой. В фарфоровой вазе, стоявшей на подоконнике, красовалась свежесрезанная композиция из белых роз и лилий. Помедлив, Нарцисса коснулась стеблей, сжав их, и цветы, тронутые дыханием смерти, печально опустили свои головы. — Отличная работа, Драко, — с удовольствием проговорила она, обернувшись и вглядевшись в глаза сына. — Ночь, проведенная в библиотеке, пошла тебе на пользу. — Почему вы уезжаете? — не подумав, спросил Малфой. В эту секунду среди комнаты материализовалась Лу с подносом, на котором стояли хрустальные чашки и такой же хрустальный небольшой чайник, наполненный тёмной жидкостью. — Я сама, — твёрдо сказала Нарцисса, и эльфийка, кивнув и поставив поднос на стол, исчезла. — Хочу забыть всё, Драко. И отец тоже хочет. Все эти события… — туманно протянула она. — Утомили его. Надеюсь, что климат и солнце пойдут на пользу. К тому же, им всем будет спокойнее, если мы уедем, — миссис Малфой прошла к столу, села и принялась разливать ароматный горячий чай. Драко медленными неуверенными шагами приблизился и сел рядом. Голова ещё немного кружилась, но он постепенно приходил в нормальное состояние. — Ты была права вчера, — мягко проговорил Драко. — Если я останусь и буду работать, то, скорее всего, всё наладится. Склонность прощать делает из них податливый материал. — Не воспринимай прощение за слабость. За силу и только за неё. И молись о том, чтобы эти люди оказались достаточно сильны, — Нарцисса умела говорить так, что ему требовалось некоторое время, чтобы осмыслить то, что она изложила. Впустить эту информацию в себя и позволить ей прорасти. Когда говорила мать, он позволял себе слушать, снимая блоки сопротивления и недоверия. — Грейнджер, — с неприязнью заключил он. — Будет в Хогвартсе, по всей вероятности, — со вздохом закончил он, сделав маленький глоток горячего чая. — Помню. Ты её травишь, — коротко заключила мать. — Держи рот закрытым, Драко. Она теперь не девочка с Гриффиндора, а героиня войны. С этим стоит считаться. — Буду, если не будет совать свой нос, — с неохотой пообещал он. — С прискорбью для твоего самолюбия скажу: скорее всего, её носу не будет до тебя дела, — спокойно заключила она. — Принимай правила игры, Драко, и не упрямься. Твоё упрямство и эго делают тебя слишком похожим на твоего отца в молодости. В плохом смысле, — она мельком взглянула на сына, и её голубые глаза, кажется, улыбнулись Малфою. — Упрямство Люциуса, как и его самолюбие, затянули его в историю, последствия которой он проживает по сегодняшний день. — Почему ты не остановила его? — Вас невозможно остановить, когда вы ослеплены, — резонно заметила Нарцисса. — Пойми же, — с горячностью начал Драко. — Из-за банального везения они всегда оказывались на пьедестале, я же всегда должен был довольствоваться вторым местом. Во всем, — и он как-то опустил острые плечи. — Для меня ты всегда был на первом, — и её голос задрожал. Так бывало… Впрочем, почти никогда. Миссис Малфой была человеком вышколенным, воспитанным в суждениях о том, что эмоции стоит проявлять в экстренных ситуациях. Нарцисса быстро встала, и, качнувшись, точно хлипкая лодка от очередной угрозы в виде волны, обняла сидевшего Драко. И он знал, что ему выдали тот максимум, который возможен в этих предлагаемых обстоятельствах и с этим человеком. С его матерью. Тот максимум, которого он не видел в детстве, когда расшибал колени. Тот максимум, которого он не видел, когда приезжал домой на рождественские каникулы и привозил с собой ворох пергаментов, которые были отмечены высшими баллами. Тот максимум, который невозможен и, вместе с тем, оказался реальным. Существующим. От этой реальности пахло светлыми лёгкими волосами матери, парфюмом с доминирующей нотой муската; в ней, трезвоня и дрожа, верещала невысказанная нежность и близость. Невыраженная. Отрезанная лезвиями традиций, устоев, морали. Малфой прикрыл глаза, позволяя себе чувствовать тонкие и, вместе с тем, сильные руки Нарциссы, которые сжали его тело. Они оба разрешили себе застыть в этой позе, запечатлеть её в коре головного мозга, чтобы потом прокручивать как что-то ценное и важное. Но уже через несколько мгновений мать отстранилась и выпрямилась, вернув осанке непоколебимость, виновато улыбнулась и, посмотрев свысока, внимательно изучила его лицо. — Не доверяй рацио. Не доверяй эмоцио. Доверяй себе, когда будешь чувствовать баланс между ними, — вернув спокойствие голосу, сказала она. Запах муската ещё прилипал к молекулам воздуха, который он медленно втягивал. Так втягивают микстуру. Маленькими, крошечными глотками. Кроме этого аромата и второй опустошённой чашки на столе, ничего не говорило Малфою о том, что пару мгновений назад он был здесь не один. Только внутренний всплеск теплоты и огня, который начал растапливать льды его внутреннего Нифльхейма.

***

С кухни ещё доносились бурные обсуждения прошедшего дня. По такому случаю даже Артур вернулся из Министерства многим раньше обычного, чтобы послушать подробности первого собрания Мракоборческого Центра. Нужно сказать, что Молли потрудилась на славу, приготовив йоркширский пудинг на всю семью, и все были счастливы, собравшись, наконец-то, вместе за одним большим столом. Но Грейнджер быстро удалилась с кухни после ужина, поздравив ребят и соблюдя все формальности. Она чувствовала себя бесконечно одинокой и раздавленной из-за того, что её страх и нежелание заниматься делами Центра, словно отделили её от друзей. С другой стороны, стало понятно, что война нанесла её психике более глубокую рану, нежели Гермиона могла подумать. Из-за требовательности к самой себе девушке было трудно объективно оценить своё состояние. И пока на первом этаже велись беседы, звучали шутки, поднимались бокалы с медовухой, Гермиона, достав небольшой клетчатый чемодан из-под кровати, медленно наполняла его скромным содержимым шкафа комнаты. Вечер уже наступил, а потому она поспешила надеть чёрный вязаный кардиган, чтобы спрятать в него продрогшее тело и свою обиду. На себя. На друзей. Казалось, на всё разом. Торшер с пожелтевшим абажуром источал в комнату успокаивающее, такое же пожелтевшее, свечение. Грейнджер аккуратно рассекала воздух палочкой, заставляя водолазки, футболки, блузы вылетать из шкафа и приземляться на кровать. В какой-то момент в дверь постучали, и она вздрогнула, заставив себя пробормотать: «Входите». На пороге появился Джордж. Он выглядел расслабленным. Но это внешнее напускное спокойствие можно легко было спутать с усталостью и обесточенностью. Сегодня на собрании Центра он, судя по тому, что видела Гермиона, хоть и не выложился на сто процентов, потому что — Грейнджер знала — не считал это необходимым, однако, показал достойный результат. — Уезжаешь всё-таки? — спросил Джордж и прошёл в комнату, сев на стул близ письменного стола. — Да, — строго ответила девушка, постаравшись не смотреть на парня. — Когда? — Сегодня, если получится, — быстро начала Грейнджер. — Напишу МакГонагалл, отправлю сову. Если получу портключ сегодня, то сегодня, — сбивчиво протараторила она, продолжив складывать вещи в чемодан. Получилось слишком много этих поторапливающих «сегодня». — Ясно, — спокойно заключил Джордж. — Братец в курсе? — он поднял брови в какой-то риторической эмоции, и Грейнджер, подняв на него взгляд, отметила, что щёки Джорджа покрыл лёгкий румянец: то ли от хмеля, то ли ещё из-за чего. — Нет, — устало заметила она. — Я не хочу сейчас портить ему настроение. И не хочу всех этих разговоров и вообще… Знаешь, я сказала только Джинни, — Гермиона как-то устало опустилась на кровать, заняв место рядом с наполненным чемоданом. — Знаю, — с улыбкой проговорил Джордж. — Не знаю, сколько продлится операция в Румынии, но потом вернусь к работе в магазине. Пообещай мне, что не будешь изымать у студентов мои товары, — как-то грустно рассмеявшись, проговорил он. — А если всё-таки будешь, отправляй их мне обратно: бизнес — дело такое, — Уизли встал со стула, быстро пересёк крохотное пространство комнаты и, отодвинув подальше чемодан, сел рядом с Гермионой. Пока они молча сидели на кровати, Нора не засыпала: издалека доносился возбужденный голос Рональда, раздавался смех и радостные восклицания. Казалось, что события этого дня будто нащупали обходную дорогу сквозь возведенную преграду горя, боли и отчаяния; и сейчас пространство, до сей минуты отгороженное, постепенно наполнялось жизнью и весельем. Но Гермиона чувствовала, что сегодня ей нет места в этой приятной знакомой кухне. Когда все вышли из Министерства, она с удовольствием отметила, что ребята с блеском проявили себя, и этот вывод заставлял её улыбаться. В то же время, Грейнджер впервые так отчетливо почувствовала себя лишней среди своих близких. Пожалуй, только Джордж вырывал её из кокона собственных мыслей, изредка подкалывая и одаривая понимающей улыбкой. Гермиона вспоминала, как бродила по коридорам Хогвартса, как подолгу задерживалась в библиотеке, как посещала факультативные занятия, и тогда ей начинало казаться, будто это когда-то происходило и не с ней вовсе. Она словно смотрела на свои воспоминания через грязное стекло и с недовольством приходила к выводу о том, что теперь замок уже не был тем самым Хогвартсом. Грейнджер думала о развалинах, о многовековых камнях, которые обрушились на холодную землю, и всё больше понимала, что сейчас она действительно нужнее там. Именно в помощи МакГонагалл и преподавательскому составу, как ей думалось, лежал ключ к её душевному равновесию: Гермиона осознавала, что не вынесет всех операций, которые запланировали Гарри и Кингсли. Не вынесет бесконечных перемещений с места на место, тем более, как было известно, в Румынии ещё происходили локальные бои с Пожирателями. Она боялась, что в этом — уже ставшим привычным для них коктейле — сейчас стала ингредиентом, который не впишется во вкусовую гамму из-за липкого страха, который каждый раз обрушивался на неё, когда речь заходила о необходимости сражаться. Грейнджер, в отличие от Гарри и Рона, никогда не мечтала стать мракоборцем. Когда девушка напоминала себе об этом, то ей усиленно приходилось вспоминать, о чём в действительности она мечтала. Тогда. Давным-давно. Расстояние, которое прочертила война, отдалив их от привычного хода дел, представлялось ей непреодолимой пропастью. — Береги себя, хорошо? — риторически произнесла она, нарушив тишину, и опустила голову на плечо Джорджа в каком-то ободряющем жесте близости. — Ты тоже, — спокойно ответил он. — Я буду в Хогвартсе, — как будто объяснив, что ей ничего не угрожает, уверенно проговорила она. — А ты… — А я закончу с этим дерьмом и буду в магазине. Обязательно, — строго заметил он, не дав ей подумать иначе. — Что ж, дорогая Грейнджер, — начал он, натянув свою фирменную улыбку и поднимаясь с кровати, — расстаёмся. Не выношу этих глупых долгих прощаний, — Джордж пожал плечами и развернулся, чтобы выйти из комнаты и не слышать, что она тоже не хочет долгих прощаний. Когда Гермиона осталась одна, она ещё какое-то время всматривалась в закрывшуюся дверь, а потом, собравшись, села за стол и принялась писать МакГонагалл сухое сдержанное обращение. Грейнджер чувствовала, как каждое слово, выведенное изящным почерком, словно подводит некую черту. Разделяет всё на «до» и «после». Ведь раньше их пути с друзьями не расходились. Золотое Трио. Гордость школы. Надежда магической Англии. Все они: Гарри, Рон, Гермиона были точно повязаны одной большой историей из множества томов с витиеватыми, трудными сюжетными поворотами. И это обстоятельство мешало Грейнджер мысленно отделять себя от мальчишек: в её голове все чаще проносилось «мы», «нам»; реже — «мне» и «я». Наверное, только тогда, когда Рон ушёл от них в один из самых трудных моментов, девушка начала осознавать, что не существует ничего вечного и стабильного; «навсегда» — слишком большой срок, чтобы измерить его человеческими взаимоотношениями и судьбами. Да, разумеется, ни Гарри, ни она сама не считали нужным вспоминать о том поступке Рональда, но сердце Гермионы не находило себе места. Каждый раз, когда она чувствовала, что должна относиться к другу как прежде, будто бы предательства не случалось вовсе, что-то внутренне протестовало в ней. Произошедшее её гриффиндорское сознание расценивало исключительно как предательство. Грейнджер всегда работала ради кого-то. Ради друзей, ради Рональда, в которого долго была влюблена, ради принципов и спокойствия своей души. Это ощущалось так, будто она была шестерёнкой, без которой большой механизм просто-напросто не способен функционировать. Так, будто она всегда находилась в стадии активной защиты: себя, родителей и того, что она искренне считала своим. Своей зоной влияния, на которую распространяется её воля. Сейчас границы «своего» представлялись ей размытыми: всего две недели в спокойной обстановке раскромсали её понимание «для чего», «с кем» и «зачем». И потому Гермиона все чаще оставалась в обществе Джорджа: он не давил на неё. Ни словом, ни жестом, ни глубоким непонимающим взглядом, как делал то всё чаще Рон, проводя между ними незримую стену, через которую нельзя было различить ни эмоций, ни искреннего отношения, ни любви. С Джорджем было хорошо. Иногда она думала, во что бы могли трансформироваться эти их долгие посиделки в его комнате… Гермиона отвела взгляд от пергамента, обернулась и снова посмотрела на закрытую дверь. Вот он — её маленький, искромсанный мир; включающий в себя стул, письменный стол, тумбу, шкаф и кровать. Грейнджер внезапно подумалось, что она ещё может отладить что-то: спуститься вниз, сесть со всеми за стол и стараться делать вид, что её внутреннее понимание правильности и неправильности вещей не поломалось. Пожалуй, девушка даже могла бы перебороть собственную панику и тревогу, попросив Кингсли провести для неё внеплановое тестирование на должность мракоборца; но эта побудительная вспышка потухла в ней так же стремительно, как и зажглась. Пожелтевший свет торшера падал на пергамент, и она смотрела на уже выведенные на нём слова, приправленные формальным деловым тоном. Гермиона думала, как всё могло бы сложиться… Гарри занял своё место в новом мире, и это было очевидно: его нежелание пользоваться преимуществами власти, верность идее, принципам, готовность продолжать сражаться делали из него лидера, за которым с удовольствием пойдут волшебники. Так уже было много раз. И, несмотря на эту очаровательную скромность и сдержанность Поттера в отношении собственных заслуг, Грейнджер замечала, как всё увереннее становился его тон при общении с подчиненными, как он всё больше встраивался в систему, в которой — видит Мерлин — ему было самое место. Девушка отмечала, что Гарри женится на Джинни, которая, судя по её настроениям, станет ему верным другом: как дома, так и в операциях Центра. Чем-то эта возможная модель напоминала ей взаимоотношения Джеймса и Лили, но, в то же время, Гермиона думала, что в этой истории — истории Гарри и Джин — непременно будет счастливый финал. По крайней мере, она искренне на это надеялась. А вот настроения Рональда, как и состояние его нервной системы, пугали Грейнджер. Но девушка, нехотя, постепенно позволяла снимать с себя ответственность за своего друга. Примерно на пятый день после окончания войны в «Пророке» на третьей полосе появилась новость об изъятии тёмных магических артефактов у владельца одного из баров Хогсмида. Не то, чтобы она была обескуражена или удивлена этой новостью, но репортёры запечатлели на фотографии Рональда, сидевшего за одним из столиков в компании девицы, которую Гермиона не знала. И, пожалуй, знать не хотела. Она догадывалась, что одна совместная ночь на втором этаже в одной из спален штаб-квартиры на площади Гриммо никак их не сблизит. По крайней мере, не больше, чем двух уставших друзей. Это был, определенно, странный порыв, вызванный отчаянием обоих. А потому, когда Джордж, поцеловав её на заднем дворе, буркнул, что ему просто хочется забыться, Грейнджер поняла его. Слишком хорошо поняла. И совокупность всех факторов — как значительных, на её взгляд, так и незначительных — позволяла ей снять с себя кандалы ответственности за Рональда. Хотя бы частично. В этой ветке истории, которая постепенно развёрстывалась перед её глазами, Гермиона никак не могла найти себе места. Она не хотела дальше сражаться. Да и никогда не хотела. Но её никто не спросил. Грейнджер мечтала заниматься наукой, мечтала проводить время в поисках ответов на свои бесчисленные вопросы, и сейчас была готова позволить себе выбрать себя. Девушка понимала, что сейчас приносить пользу Хогвартсу — её естественный порыв, позволяющий получить бесценный опыт и помочь там, где её помощь действительно требовалась. А не там, где на её помощь всегда рассчитывали. Она подошла к приоткрытому окну, из которого тянуло прохладным майским воздухом, нежно погладила филина Чифа, который коротал вечер на подоконнике её комнаты, по голове и привязала к его большой лапе скрученный пергамент. Когда птица упорхнула ввысь, прямо к тёмному небу и понеслась вперед, грудь Гермионы, наконец, расслабилась.

***

Накинув тёмную шаль на плечи, Нарцисса медленно ступала по гранитным извилистым дорожкам сада. Вечер всё больше напоминал ночь: небо, раскинувшись над её аккуратной головой необъятным полотном, покрылось звёздами, до которых, казалось, можно было дотянуться — нужно лишь встать на цыпочки. Аккуратно подстриженные кустарники, принимающие при сильных порывах ветров форму рыцарских доспехов, сливались в сплошную мрачную линию лабиринта — погода выдалась спокойная. Впервые за несколько дней порывы ветра не прорывались в открытые окна Мэнора, а из подвальных помещений не тянуло холодом. Возможно, через пару дней погода могла бы прийти в свою норму для этого времени года; но сейчас, когда женщина углублялась в сад, её руки машинально сомкнулись в замок и спрятались в объятиях ткани. Миссис Малфой двигалась в сторону большой беседки, в которой порой скрывалась долгими вечерами, когда необходимо было унять ноющее сердце. Когда-то давно, когда ей было семнадцать, именно в ней Люциус сделал ей предложение. Тогда влюбленность женщины граничила с безрассудством, но руки приятно мелко подрагивали от глубины чувства, что посетило её, а потому время от времени Нарцисса позволяла себе окунуться в эти воспоминания, сев в тени замка в любимом месте. Продвигаясь всё дальше, она размышляла о судьбе сына и молила богов о том, чтобы его сил хватило на всё, чего от него потребуют в школе и Министерстве. Она просила помощи, потому что сейчас не могла оказать её самостоятельно. В живых не было её сестры Беллы, которая подолгу занималась с Драко с семилетнего возраста, когда дар проявил себя; не было Северуса, готового оказать протекцию её семье и её сыну в частности… Внезапно над её головой стремительно пролетел ворон. Огромные крылья разрезали воздух в паре сантиметров от высокой прически, и Нарцисса непроизвольно вздрогнула. Она ускорила шаг, и стук каблуков о гранит настойчивым эхом распространялся по саду, утопая в кущах зелени, погибая в них и вновь воскресая. Через какое-то время миссис Малфой подошла к беседке и увидела, как Драко, склонившись над поверхностью пола, напряженно сжимает что-то в руках, закрыв глаза. Огромные чёрные птицы, точно стражники, окружили его, усевшись на ограде; их внимательные глаза-бусины будто сканировали, следили за всем, что делает парень. — Люмос, — достав палочку, шепнула женщина, и фонари, которые окаймляли эту зону сада, залили близлежащее пространство приятным свечением. Неуверенной поступью Нарцисса подошла ближе, села на скамью и стала наблюдать за происходящим. Она достоверно знала, что прерывать родовую магию опасно, а потому только недовольно сжала губы, отметив серовато-усталый тон кожи сына. Чёрная рубашка, обтянувшая спину Драко, была влажной от пота, а сам он слегка покачивался в трансе, хмуря брови. Когда же Малфой открыл глаза, то мать заметила, что белки его глаз были красноватыми от усталости и напряжения. — Сколько ты сегодня работал? — спокойно спросила Нарцисса, когда Драко поднял на неё пустой взгляд. — Весь день, — бесцветным тоном ответил он. — Хочу понять, как оно всё устроено. Малфой так и остался сидеть на каменном полу беседки и продолжал смотреть на мать снизу вверх. Её аккуратное строгое лицо было требовательно-сдержанным, и Драко отчаянно напрягал остатки сил, чтобы сфокусировать на нём свой взгляд. Всё вокруг него плыло, свет заставлял его жмуриться и вызывал желание спрятаться. Вороны внимательно смотрели на него, но, как только эти умные птицы поняли, что он не будет продолжать ночное представление дальше, постепенно взлетали и удалялись прочь. — Почему они так часто прилетают, когда ты работаешь не в помещении? — Большой выброс энергии, — хриплым голосом объяснил он. — К тому же, эти птицы любят выходы за грань. Мудрость тесно сопряжена со смертью, не так ли? — странно улыбнувшись, риторически шепнул он. Малфой разжал руку, и из нее выпал, ударившись о каменную гладь, увесистый перстень с рубином. — Сколько раз ты сегодня это проделал? — поинтересовалась Нарцисса, с блеском пряча беспокойство и волнение за аристократической осанкой и лицом-маской, которые были призваны не выражать страх даже перед лицом смерти. — С этим — семь. Каждый раз даётся тяжелее предыдущего, — с горечью заметил он. — Не могу объяснить… — взгляд серых глаз Драко стал ещё более туманным и потерянным. — После того случая на Айлей, — отрезюмировал, наконец, он и замолчал. Паузы между этими обрывистыми фразами показались Нарциссе огромными. Угрожающе долгими. Мозг миссис Малфой напряженно обрабатывал информацию. — Симптомы? — Мам… — устало начал Драко со снисходительной улыбкой на тонких губах. — Симптомы, Драко, — настойчиво процедила она. — Головная боль, тошнота. Ломота в теле. Иногда жар, — перечислил Малфой так, словно не прочувствовал всю эту ядовитую смесь на своей шкуре. — Знаешь, в тот день что-то в магии как будто дало трещину. Думал, пройдёт, — закончил он и аккуратно встал. На это у него ушло многим дольше времени, чем обычно. Драко добрёл до скамьи и сел рядом с матерью. — Мне необходим доступ к библиотеке. Постоянный, — взяв мать за руку, твёрдо проговорил он, глядя прямо в холодные отстранённые глаза. — Поддерживающие зелья? — так же сухо поинтересовалась мать. — Уже в чемодане, — Драко постарался улыбнуться. — Мне нужен доступ к библиотеке, понимаешь? — настойчиво объяснял он, вглядываясь в родное лицо, подёрнутое пеленой непроницаемой плёнки из холода и напускной безучастности. — Я не смогу увезти книги, которые мне нужны. Ты и сама знаешь, что вынести из неё ничего не получится. То, с чем я столкнулся сейчас… Белла об этом никогда не упоминала. Никто не упоминал. Мне понадобится время, чтобы выработать стратегию борьбы и поведения, — он крепко сжал руку Нарциссы. — Хорошо, Драко, — качнув головой, медленно протянула она. — Я создам портал, — решительно произнесла женщина и приготовилась встать. — Ты ведь знаешь, что это противозаконно? — насмешливо спросил Малфой, отпуская её холодную руку. — Если мерить мою жизнь категориями права, то она вся окажется противозаконной, — нисколько не смутившись, произнесла мать. — Хорошо, — глубоко вздохнув и поднявшись, принялась размышлять она. — Люциус должен вернуться через двадцать минут… — медленно проговорила она, сделав пару шагов. — Я написал МакГонагалл, порт ключ у меня, — Малфой вытащил из карманов брюк небольшую коробочку, чем-то напоминающую дешёвую шкатулку. — Чемоданы собраны. — Значит, мы с отцом уедем сегодня, — твёрдо шепнула она. — Если одновременно использовать магию, то есть вероятность, что… — Две похожие вспышки идентичной магии будут считаны Портальным Управлением за одну, — уверенно продолжил он. — Если совершается перемещение на большие дистанции, индикаторы вспыхивают. Если на более скромные, то остаются неактивными. Расстояние между Мэнором и Хогвартсом небольшое. Получается, ты должна сотворить портал, передать его мне и отбыть с отцом, — консолидировал он тот рой мыслей, что жужжал в голове Нарциссы, собрав его в чёткий план действий. — Верно, — удовлетворённо заключила она. — Позволь мне остаться одной, Драко. Хочу попрощаться с домом, — холодно сказала она и повернулась спиной, что означало только одно: бороться, спорить, предлагать поддержку и сочувствие — бесполезно. И Малфой только кивнул, отступая. Когда уставшие ноги уносили его прочь от беседки, он слышал сдержанные всхлипы, доносящиеся издалека, словно вестники беды. При каждом шаге Драко чувствовал, как тело, издеваясь над ним, норовит потерять равновесие и пасть, подобно тряпичной кукле. Он остановился в темноте декоративной зелени, достал из кармана небольшой флакон с мутновато-красной жидкостью и одним глотком осушил его. Успокоительная нега, крадучись, начала движение по его мышцам — и каждый шаг к поместью уже давался Малфою увереннее. Из-за усталости ему было сложно понять тот набор чувств, что он испытывал. Когда холодный май своей влагой, опускавшейся с небес, облизывал его щёки, он думал, что не испытывает ничего вовсе. Всё рассыпалось. Рассыпался он сам. Реальность вокруг него. И даже его магия. Дар, который с такой надеждой планировали эксплуатировать, ощущался как саркома, обвивающая абсолютно все органы. Он маниакально заклинал себя держаться, он клялся себе, когда вошёл в поместье и сел в кресло близ центрального входа, что найдет возможность работать. Поддерживать силы. В конце концов, их занятия с Беллатрисой носили хаотичный характер, а когда ему исполнилось пятнадцать, почти прекратились. Лестрейндж было не до того. И ему тоже было не до того. Драко был уверен, что его знаний достаточно, чтобы уметь обращаться с магическими артефактами. Лорду тоже так казалось. И отцу. Только мать всё больше худела, становясь похожей на тень от самой себя. Тень от той волшебницы, что была лучшей на курсе, что доверяла ему секреты чар и заклинаний, изобретенных ею самой. Тень от женщины, которую он считал своей наставницей. Малфой утверждал сам себе, что обязательно найдёт ответы на свои многочисленные вопросы, чтобы моральный излом в этой хрупкой и, вместе с тем, стальной женщине не стал похожим на разлом в тектонических плитах. Мать ломалась. С каждым днём всё больше уходила в себя, прячась в саду, своей комнате и коконе мыслей, которые кроили её серое вещество, точно сотни ножей. Он не мог допустить ареста отца. Он не мог не справиться. Не мог позволить себе слабость. Драко, щёлкнув пальцами, подозвал Лу, приказав той принести бренди. Когда стакан был подан, Малфой равнодушно осушил его двумя глотками, даже не поморщившись. Он не чувствовал. Только анализировал, заставляя собственный страх сжаться, скукожиться, забиться глубоко в подсознание — Драко строго-настрого запретил ему высовываться. И парень лишь пустым взглядом всматривался в каменные стены, иногда поднимая взгляд на огромную люстру холла. Нарцисса появилась в холле через четыреста сорок три секунды. Сдержанная, собранная и бледная. Будто её всю выгладили утюгом, так, что на ней не было ни одной складки в виде эмоции. Ни намёка на слёзы. Мать выглядела так, что Малфою было стыдно даже представить, что ещё недавно она плакала. Не только говорить, но и думать об этом было предосудительно. Лишь изумрудное платье матери вопило о том, что в доме господствует разруха, царствуют отчаяние и боль — подол был испачкан садовой грязью, которую мать неукоснительно убирала магией при входе в Мэнор. Она властно щёлкнула пальцами, и перед ней появилась та же эльфийка, которая, кивнув головой, исчезла, чтобы появиться снова через несколько секунд с тремя чемоданами и маленькой фигуркой змеи. Пока холл Мэнора дрожал от напряжения, мать и сын сидели в креслах на приличном расстоянии друг от друга, не шевелясь, словно боясь потревожить тишину, что образовалась после исчезновения Лу. Наконец, явился Люциус. Они все сегодня точно были выходцами из одной, болезненной утробы: все трое — обесточенные, все трое — бессловесные, все трое — погружённые в свои внутренние процессы. Нарцисса только с горечью проговорила мужу: «Сегодня», а он как-то странно согласно кивнул, не проронив ни слова. А затем весь событийный ряд стал лихорадочным, события и время, до той поры растянутые, стали непропорционально сжиматься. Нарцисса, взяв в руку перстень, оставленный сыном в беседке, ткала волшебные нити, которые впечатывались в кольцо, замыкались в запутанные сети, становясь единой канвой. Люциус терпеливо сжимал собственную палочку, направляя её на статуэтку змеи и неловко держа чемоданы. В какой-то момент воронка происходящего сжалась до секунды, которая навсегда отпечаталась в памяти Драко: мать спешно отбросила перстень на пол, отец стремительно рыкнул: «Портус», ухватив руку жены, и они исчезли. Не стал медлить и сам Малфой. Чтобы не успеть ничего почувствовать, он быстро поднял перстень с пола, положив его в карман брюк, взял чемодан и, направив палочку на небольшую коробку, высланную МакГонагалл, проговорил те же слова, что и Люциус пару секунд назад. Всё пространство вокруг него исказилось, и через какой-то уж больно короткий промежуток времени он упал на холодную траву. Вдалеке виднелись пики хогвартских башен, пронзавшие небо. И спина Грейнджер, которая уже почти пересекла антиаппарационный купол.