Death tree

Какое-то время Драко дал себе на то, чтобы прийти в себя после трансгрессии, которая явно далась ему нелегко: желудок скрутило неприятной судорогой то ли от недосыпа и голода, то ли из-за самого акта перемещения. В воздухе пахло влагой и сыростью. Этот навязчивый аромат, который ему, однозначно, был родным и знакомым, источался Чёрным Озером и умытой мелким дождем почвой под ногами. Последний раз эти окрестности Малфой наблюдал тогда, в день, который, наверное, можно было бы назвать одним из поворотных в его биографии. Хогвартс был, в общем-то, щедр на эти судьбоносные метаморфозы. Со смятением, так, будто бы на то больше не было права, Драко, уверенно шагал за низкой и хрупкой фигурой Грейнджер и вспоминал свой первый день в школе, первый квиддичный матч, первые высокие баллы по Зельеварению, первый поцелуй… Это были воспоминания какого-то другого Малфоя, который ещё имел на сами воспоминания право. В конце концов, и привычные декорации уже не внушали ему ощущения справедливой причастности к месту, что он пересекал: замок, отражавшийся перед его взором, словно через россыпь кривых зеркал, сейчас угрюмо взирал на него своими пиками; где-то поражая своими разрушениями и пустотами, где-то отрезвляя своим монументальным постоянством, которое так и вопило о том, что Драко тут не место. В конце концов, ровная спина обернулась на шум его шагов, превратившись из вуально-вертикального «нечто» в живое, настороженное «что». Грейнджер выхватила палочку из кармана кардигана и тотчас направила в его сторону. В почти кромешной темноте Гермиона, точно подготовленная к броску кошка, резко развернулась на сто восемьдесят и выставила вперед деревянный наконечник. В аспиде ночи почти не было видно разгоряченного от напряженных и быстрых движений лица девушки — Драко, завидев еще издалека, узнал её по походке и волосам. — Это я, Грейнджер, — только и осталось сказать ему в пустоту, что их разделяла. После этой его фразы фигура спешно развернулась обратно на те же сто восемьдесят градусов и продолжила движение к замку. — Что, даже не поздороваешься? А как же твоя готовность сотрудничать, которую ты так отстаивала в Министерстве, Грейнджер? — как-то истерично бросал Драко ей в спину, надеясь, что что-то в этом холодном, чужом и апокалиптичном пейзаже осталось прежним. Пусть даже и их «милые» разговоры. Ему нужно было ухватиться, узреть хоть что-то, что не разлагалось вокруг и в воспоминаниях, не множилось падальным привкусом крушения столпов мировоззрения, принципов и контрастного отличения чёрного от белого. И это живое, двигающееся отрывисто и жестко по мокрой размякшей земле, не откликалось на его маниакальный зов. Живое только свело плечи посильнее к позвоночному столбу и тряхнуло головой, будто бы для того, чтобы отогнать звуковые волны, как назойливую муху в жаркий полдень. Откровенно говоря, Малфой и не почувствовал привычного побудителя к диалогу с Грейнджер: чувство неприязни, ненависти, презрения — всё это почему-то не саднило грудь. Перед глазами всё отчетливее вставал образ отца и матери, которых он последний раз видел с десяток минут назад. — Сотрудничество, Малфой, — сбивчивым голосом донеслось до него спереди, — предполагает достижение общих целей. Не уверена, что это наш случай, — жёстко заметила Гермиона. — По крайней мере, не сейчас, — безразлично закончила она. Они уже подходили к школе или тому, что от неё осталось: привычные огни в башнях и многочисленных оконных проемах сейчас не горели, и у Малфоя возникло ощущение какого-то неприятного узнавания. Обычно таким холодом и темнотой взирали на них их собственные поместья, дома и квартиры по ночам, и Драко не мог сказать, что вся эта квинтэссенция образов включала в себя лишь положительные воспоминания. Только основная площадка, ведущая к массивным дубовым дверям главного входа, была освещена факелами; и Малфой, никак не отреагировав на реплику Грейнджер, молча следовал за ней не потому, что ему было решительно нечего ответить, а потому, что разглядывание масштабов разрушений занимало его внимание. И хотя ему вряд ли необходимо было бы заниматься именно восстановлением стен, куполов и различных механизмов, классов и прочих каменных изваяний, Драко ещё раз отметил для себя, что война катком прошлась не только по нему и его семье, но и по всему, до чего сумела дотянуться своими хищными руками. Он не был глупцом, слепцом или просто-напросто идиотом: Малфой знал, что война каждый день уносит жизни, переламывает их и перекручивает — все эти чувства, осознания и воспоминания снова оживали в нём, как приходящие в себя оглушенные животные — но что-то новое, непонятное ему, было в этом тупом созерцании последствий решений группы людей под покровительством сумасшедшего. И от этой необходимости существования в конкретных декорациях он чувствовал сонливость. Рубиновый перстень по-прежнему лежал в его правом кармане, и он иногда запускал туда руку, чтобы удостовериться, что тот на месте. Машинально одними губами Драко нашёптывал лёгкие заклинания для того, чтобы украшение не привлекло лишнего внимания: в конечном счете он ещё не знал, обыщут его или нет. Когда Грейнджер юркнула в темноту приоткрытых дверей, Малфой также последовал за ней, стараясь сохранять необходимую дистанцию. Главный вестибюль, освещенный факелами, был услужливо укрыт пылью, обломками потолочных плит и некоторых предметов интерьера. Приметив, что двери Большого Зала открыты, Малфой сразу смекнул, что девушка направится туда. И верно: скорее всего, та обладала большим количеством информации, нежели он сам, а потому Драко небезосновательно сделал вывод о том, что первой остановкой после этого не самого приятного путешествия для него станет именно Большой Зал. Пока он следовал за Грейнджер, то быстрым взглядом окидывал то, что осталось от замка: вход в старый каменный коридор вдали вестибюля, который традиционно был «вотчиной» слизеринцев и который по привычке остальные студенты считали тупиковым, сейчас был завален обломками меняющих направление лестниц или каких-то иных многочисленных сооружений замка. Малфой и не рассчитывал отоспаться в знакомых изумрудных объятиях: была очень малая доля вероятности, с которой профессора оставили бы Драко в одиночестве в первую же ночь в стенах Хогвартса. Доверие, каким бы напускным и туманным делом оно ни было для Малфоя, необходимо было заслужить, и, откровенно говоря, он не знал, какую степень лояльности ему окажут. Когда они вошли в Зал, то застали для обычного школьного времени сюрреалистическую картину; профессора, а именно МакГонагалл, Стебль, Слизнорт, Хагрид и Флитвик, сидели за единственным неизувеченным и не перевернутым столом и переговаривались в спокойной манере. Свечи, парящие в воздухе, освещали пространство вокруг их лиц, и были видны тени усталости, залегшие на этих серых профилях. Прежде, чем Драко сумел разглядеть высокую, но немного угловатую и сконфуженную фигуру рядом с Помоной, его отвлекла Грейнджер. — Невилл! Хагрид! — радостно вскрикнула она, нисколько не смутившись присутствию неполного, но все же преподавательского состава, и требовательным шагом направилась вперед. Малфой подумал, что война привнесла в стены этого замка разительные изменения: не столько из-за масштабных разрушений, сколько из-за тех неуловимых связей, которые негласно установились между присутствующими. И Драко не знал, что можно сделать с усиливающимся ощущением собственной чужеродности, неуместности и отчужденности. Разумеется, с этими эмоциями он так или иначе умел быть в контакте, находиться и опираться на них тогда, когда нужно было противопоставить себя другим, но сейчас Малфой чувствовал, как пропасть, образовавшаяся между ним и этими людьми, разрастается настолько, что ему, возможно, не хватило бы ни собственного желания, ни длительности всей жизни, чтобы её преодолеть. Грейнджер неслась по залу, как по, мать его, родному дому; хотя Малфой с ехидством и отметил, что Нора, вероятно, намного меньше этого Зала, но ему всё же потребовалось определенное количество усилий для того, чтобы деланно расправить спину, натянуть лёгкую ухмылку и медленно, точно лениво, следовать за ней. Его безумно длинный день даже и не собирался заканчиваться.

***

Когда Гермиона открыла глаза, то через огромные витражные окна в Зал уже проникал свет. Первым делом необходимо было восстановить именно их, а уж после заняться осмотром кабинета — так, по крайней мере, она решила сразу же, как только свежим глазом окинула просторное помещение. В спальном мешке по соседству с ней ещё спал Малфой, и картина, которую она увидела впервые за всю свою жизнь, почти не вызвала у неё каких бы то ни было эмоций. Невилла уже не было: его спальный мешок был пуст и — Грейнджер была уверена — тот уже ушёл в теплицы к профессору Стебль. Вчерашний длинный разговор с преподавателями в её воспоминаниях сливался в какую-то единую картину с сегодняшним утром. Все окружающее и происходящее сочилось неестественностью и странностью для Гермионы: это была её первая ночь, проведенная вдали от близких. И хотя ей было не впервой ночевать, где придется — и Хогвартс, конечно, не был для неё чужим и неприятным местом — но всё же девушке было непривычно не видеть знакомой обстановки маленькой комнатушки и не чувствовать запаха яичницы. На какое-то мгновение после пробуждения она даже испытала лёгкую тревогу, но палочка, сжатая крепко в руке, быстро успокоила её странную и страшную цепочку мыслей, и тогда она сразу же подумала о разбитых окнах. Одним «Репаро» обойтись было нельзя: Гермиона знала, что практически живые витражи, на которые можно было смотреть часами — такими гипнотическими и загадочными они были в своем стеклянном самолюбии — были дополнительно защищены и оплетены чарами. История Хогвартса, глава вторая, гласила именно об этом. Грейнджер улыбнулась своим мыслям: ей было приятно помнить это — через знание и цитирование большого количества информации, казалось, она могла обезопасить себя и близких. Не раз Гермиона благодарила себя за свою любовь к чтению и набору информации из различных, порой даже самых трудных и заковыристых, источников; как-то мысленно поблагодарила она себя и сейчас, пока наскоро одевалась и продвигалась к столу. Она знала, что Вэлли, домовой эльф, возглавляющий хогвартскую кухню, сейчас только восстанавливался после ранения, полученного в день битвы, но, несмотря на это, на столе уже был тыквенный сок и омлет для Гермионы. Директору МакГонагалл, по её же собственным словам, пришлось приложить недюжинные навыки убеждения, чтобы упросить эльфов не переводить продукты и до начала учебного года ограничиться самым необходимым. — Типичный завтрак аристократа, — презрительно фыркнула Грейнджер, осмотрев дымящуюся в тарелке овсянку и пару ломтиков хорошо зажаренного бекона по соседству с её тарелкой. Несмотря на то, что Невилл попытался ночью завести с ней разговор о делах Ордена или того, что от него осталось, Гермионе пришлось только заговорчески шикнуть: казалось, Малфой рядом уже спал, но она не готова была подвергать своих близких хоть доле опасности. Был ли сейчас опасен Драко? Был ли он, в сущности, когда-то опасен для неё и других? Грейнджер не могла ответить себе на этот внутренний вопрос наверняка и старалась смириться с этим малоприятным соседством настолько, насколько хватало её изломанных выдержки и стержня. Девушка нехотя ковыряла омлет — аппетит и не думал полностью восстанавливаться — размышляя о роли Малфоя в войне, чтобы рационализировать всё происходящее. С одной стороны, нельзя было отрицать очевидные показания его семьи: Нарцисса не сказала Лорду, что Гарри всё ещё жив, а Малфой, увидев его обезображенного жалящим заклинанием в поместье Мэнора, тоже не выдал правды, тем самым дав троице отсрочку во времени. Более того, вся семья покинула поле боя — это Грейнджер видела собственными глазами. Но все их выходки, змеиная изворотливость, дневник Тома Реддла, подброшенный Люциусом маленькой Джинни в Косом Переулке, Отдел Тайн… Гермиона, измученная ворохом своих мыслей, медленно обернулась и посмотрела за свою спину. В этот момент, точно по команде какого-то внутреннего кукловода, Малфой открыл глаза, сощурился и с риторическим вопросом взглянул прямо ей в глаза. И девушке не оставалось ничего, кроме как медленно, не подавая виду, развернуться обратно и продолжить отправлять омлет в рот маленькими кусочками. — Следишь, чтобы я не бросил в тебя Аваду, Грейнджер? — сонным голосом спросил Драко, и сразу же рядом с источником звука послышалась какая-то возня. Он одевался. И Гермионе точно не хотелось на это смотреть. — Брось, Малфой, все уже давно поняли, что ты на это неспособен, — безразлично буркнула она, сделав глоток тыквенного сока, и внутренне удостоверилась, что её палочка всё еще находится в правом кармане джинсов. На всякий случай. — Не думал, что наблюдательность наконец-то победит твоё самолюбие и гордыню, — с веселостью парировал Малфой, застегивая кожаный ремень брюк. — А, ну и ещё любимую привычку во всем винить Малфоев. — Что же поделать, если вы можете похвастаться только чистотой крови, но не чистотой собственной репутации, — уже громче сказала она, точно выругавшись, и почувствовала, как откуда-то из глубины её естества поднимается жгучий гнев и раздражение. Эти эмоции было все сложнее сдерживать. Кровь приливала к астеничным рукам Грейнджер, и она чувствовала, как горечь потерь и разочарований всё явственнее разрастается в ней венериной мухоловкой, чтобы дойти до нужной точки и выплеснуться одним упругим движением, когда насекомое окажется уже внутри. Множились разочарование и боль, которые она копила, аккумулировала в себе в течение этих двух недель, не давая себе хоть на секунду вспомнить, через что они все прошли. Наверное, лучше было говорить. С Гарри, Роном и Джинни. Обсуждать и перебирать события в памяти, которые крутились в воздухе, точно барабан русской рулетки — этот звук можно было практически услышать, ощутить его неприятное соприкосновение с барабанной перепонкой. Вместо этого они с Джорджем просто сидели в кухне Норы, и этого правда было достаточно на какой-то срок. Но сейчас призраки прошлого кровавой процессий вставали перед ней, чтобы снова обезоружить одним своим присутствием. Малфой ничего не ответил. Кажется, только презрительно хмыкнул. В какой-то момент он просто сел рядом с ней за стол и принялся как ни в чем не бывало есть свою овсянку и пить кофе. — Ты действительно считаешь, что после всего произошедшего ты можешь просто сесть рядом со мной и есть гребанную овсянку? — она резко повернула голову влево и с вызовом посмотрела на Малфоя, бессознательно вкладывая в свои жесты и голос желание его исчезновения с лица Земли. — Не знаю, — скептично ответил Драко, даже не обернувшись к источнику звука и сделав небольшой глоток кофе. — Вроде бы сижу, если, конечно, ты не моя галлюцинация, и я не лежу всё это время, роняя слюни, в Мунго. — Не ты ли, Малфой, на третьем курсе вопил на Защите, что лучше съешь собственный язык, чем сядешь рядом с грязнокровкой? — Приятно, что ты помнишь такие мелочи, — с ухмылкой заметил он. — Чего ты добиваешься, Малфой? — выдохнув, спросила она, отвернувшись. Ей не хотелось видеть этого бледного безразличного лица, так сильно контрастировавшего с её собственным: румяным и разгоряченным эмоциями. — Ладно, — она махнула головой, точно смахивая какое-то странное наваждение, — я буду тебе безмерно благодарна, если ты поскорее доешь свою кашу и избавишь меня от своего присутствия: я планирую взяться за восстановление витражей. — План, тянущий на премию «любителей заебаться», — нахмурив брови, бросил Драко и с аппетитом накрутил жирный ломтик бекона на вилку. — В каком смысле? — Брось, Грейнджер, я думал, тебя можно разбудить посреди ночи, и ты процитируешь «Историю Хогвартса». Для такого уровня магии один волшебник должен колдовать восстанавливающие, другой — плести чары, — равнодушно заключил Малфой. — Я могу составить компанию. — Очень любезно с твоей стороны, Малфой, но вот не могу взять в толк: это какой-то твой новый план? Или тебя все-таки контузило? — Нет, просто ты единственная тут, кого я знаю достаточно и от кого не жду подвоха, — очень спокойно отчеканил Драко, вытирая тонкие губы салфеткой и вставая со скамьи. — Засунь себе в жопу свою помощь и манипуляции, — равнодушным тоном сказала она, также вставая и направляясь к большим высоким окнам, в дыры которых всё сильнее и яростнее проникал солнечный свет. Это было первое солнечное утро мая девяноста восьмого. Первое утро, в которое эмоции Гермионы всплыли на поверхность, точно из глубин ящика Пандоры. Она намеренно отвернулась, чтобы не видеть выражения лица Малфоя и его взгляда. Откровенно говоря, Грейнджер боялась увидеть в этом что-то, что могло изменить её непоколебимость и стойкое отвращение к нему; что-то, из-за чего ей захочется поверить лжецу и трусу, который отравлял ей и её друзьям жизнь в течение всего обучения в Хогвартсе. Грейнджер достаточно изучила свою склонность проникаться сочувствием, и эта душевная пластичность делала из неё глину, из которой при желании можно было вылепить что угодно. — Я не любитель засовывать что-нибудь себе в жопу, — с равнодушием заметил Малфой напоследок, — но понимаю твою фигуру речи: уверен, что то обожание, которое есть между Поттером и Уизли, ничем другим и не объясняется, — со смешком выдавил Драко, чтобы последняя колкость осталась за ним. Когда Грейнджер обернулась, то увидела только удаляющуюся спину, обтянутую черной тканью водолазки. Она знала, что в отношении работы над восстановлением витражей Малфой был прав, но это не отменяло того факта, что принять от него помощь значило бы признать, что новый миропорядок устанавливается на её глазах и посредством её выборов. И к этой ответственности она сегодня решительно была не готова.

***

Драко наконец-то чувствовал хоть что-то помимо боли и безразличия. Азарт. Трепет. Благоговение. Злость. Ощущение напряжения, которое электрическими нитями натянулось в воздухе и которое можно было при желании пощупать кончиками пальцев. Американо приятно взбодрил его сонный помутненный рассудок, как и стычка с Грейнджер, если, конечно, эту любезнейшую беседу за завтраком ещё можно было считать таковой. Из приоткрытых дверей главного входа тянуло свежестью, в которой слышался тонкий тинистый запах вчерашнего дождя, но уже чувствовалась надежда нового дня, разгорающегося прямо на глазах. Где-то, кажется, с уровня третьего этажа слышались неестественные звуки. Они доносились со стороны Часовой Башни, и только в эту секунду Малфой осознал, что за все время нахождения в Хогвартсе ни разу не слышал боя курантов. Сейчас кто-то намеревался исправить эту оплошность. Уверенной и возбужденной поступью Драко миновал заваленный проход в подземелья «для своих» и двинулся вперед, ближе к главной лестнице, что была сплошь изувечена действием разрушающих заклинаний. Решение о приведении в порядок для начала самых сложных и, как выразилась МакГонагалл, даже опасных зон — однозначно было верным. Вчерашняя ночная беседа взбодрила Малфоя и придала ему сил, зажгла в его воспаленном и измотанном сознании какой-то странный маячок, ведущий к глубинным настройкам его личности. Чувство, что в этом холодном и чужом месте есть что-то, тесно связанное с ним и его воспоминаниями, приятно заземляло и давало сил не только на то, чтобы держать лицо и презрительно напрягать рот. Он двинулся чуть левее от главной лестницы, украдкой поглядывая на декорации вестибюля, и размышлял о кабинете, который ему доверили осмотреть. Когда Драко узнал о смерти Снейпа, он не испытал режущей боли, отчаяния и даже не застыл в сомнамбулическом состоянии, но грудь сразу же сдавило тиском утраты. Тиском потери одной из связующих нитей, за которую можно было потянуть и тотчас же проникнуть к одной из граней его уязвимости. В последний год, когда директором стал Снейп, их занятия стали более регулярными и продолжительными: если говорить уж совсем откровенно, то профессор насел на него настолько, что иногда Малфой испытывал по этому поводу злость, а потому, уже ближе к февралю, он влетал в кабинет со сжатыми челюстями и напряженным взглядом хищника, готового обороняться. Сейчас, когда сырость привычно наполняла грудь при его спуске по одной из общих узких лестниц, Драко ощущал вину. И горечь от того, что больше никогда в его жизни не будет друга и наставника, способного помочь и облегчить боль от усердной работы. По-своему, но, наверное, Снейп жалел его тогда, когда после очередных операций Пожирателей, Драко обесточенным подползал к горгулье, шептал ей пароль для входа и беспомощно брел в кабинет. Директор молча передавал ему восстанавливающие зелья и практически не смотрел на него. Он молчал, освещенный светом настольной лампы, записывал что-то на пергаменте и из раза в раз накапливал свои фразы для какого-то мифического следующего. Жаль, что этот момент в их взаимоотношениях так и не случился. Снейп молча звал его в кабинет Зельеварения, беззастенчиво вынуждая Слизнорта выйти, и часами заставлял измельчать корни, сопротивляться Окклюменции и выслушивать язвительные замечания по поводу навыков Драко. Дошло до того, что Слизнорту приходилось жалко складывать пергаменты, книги и личные вещи так, чтобы они не могли помешать Снейпу. Потому вчера, когда Малфой узнал, что закрытая часть кабинета обвалилась, и МакГонагалл, осведомленная об их отношениях, настоятельно советовала ему начать восстановление артефакторики и осмотр именно оттуда, то испытал что-то, похожее на гордость. Звук его шагов эхом разносился по подземельям, и Драко шёл вперед по длинному, освещаемому факелами коридору, чтобы коснуться важной части своей истории. Его удивляло, что преподаватели со скорбью и пониманием говорят о фигуре Снейпа. Грейнджер и Долгопупс даже не поморщились при упоминании его имени, и это, по меньшей мере, было странно — очевидно было в этом что-то, чего Малфой не знал до конца. Знал ли он, что Снейп — двойной агент? Иногда догадывался или тщательно обдумывал эту идею, но ночью, по обрывкам фраз со стороны МакГонагалл и Флитвика понял очевидность своих давнишних догадок. Никто не хотел с ним хоть как-то объясниться или ввести в курс дела: достаточно, вероятно, было лишь обсуждения технических вводных. Да, у Министерства ограниченное количество ресурсов, да, ингредиентов для зелий практически не осталось, да, им нужно тщательно и скрупулезно готовить Хогвартс для нового учебного года — об остальном же ему приходилось догадываться только по интонациям, взглядам и тону беседы. Лучше, чем ничего. Малфой не был экстравертом, но всё-таки оставался обычным человеком, и потому чувство глубинного одиночества, так странно возникшее в нем после возвращения в Мэнор, сейчас с какой-то новой силой расплескивалось по глубинам его сознания и подсознания. Он поежился, как только снова ощутил эту леденящую волну. Драко преодолел длинный коридор, свернув на развилке направо, и прошел ещё несколько метров, чтобы упереться в знакомую неприметную дверь. С необъяснимым трепетом и нервозностью он толкнул дверь внутрь, и в нос ударил запах трав, сырости и пыли, смешанный с облепихой. Класс выглядел как обычно: его точно запечатлели на живую фотографию, которая прямо сейчас воспоминаниями представала перед Драко, словно отпечатавшись на обратной стороне век. Через маленькие окна в помещение, как через узкую воронку, вливался свет, квадратные столы, чистые, убранные, посмотрели на него литрами сваренных им же самим зелий. Аудитория вглядывалась в него своими чернильными глазами: высокими и пыльными колбами с травами, высушенными конечностями магических существ, ягодами и листьями, опоясывающими практически весь периметр помещения. Аудитория смотрела на него глазами Снейпа, и в этом она казалась такой далекой и, одновременно, близкой, узнаваемой, привычной. В такие моменты Малфой ловил себя на мысли осушить стаканчик-другой, чтобы немного расслабить напряженные нервы. Но пару бутылок огневиски, которые он взял с собой, Малфой рационально решил оставить на другой случай. Драко пересёк класс, нырнул ближе к большому пыльному шкафу с множеством ящичков с — он знал — пипетками, колбами, флаконами разных размеров и ингредиентов «попикантнее» и обратил свой взгляд предательски намокших то ли от пыли, то ли от чего-то ещё глаз на дверь поменьше той, что вела в класс. При невнимательном рассмотрении её можно было принять за помещение для швабр и всякой ненужной ерунды, но Малфой знал, что именно за этой дверью располагается преподавательская личная зона, что-то вроде кабинета. Он знал, что эта дверь открывается наружу, встал чуть сбоку и лёгким движением палочки открыл её. Тотчас же раздался какой-то грохот и шум, и мысы его вычищенных ботинок покрылись слоем серой пыли. — Transpicere, — проговорил он, направив палочку прямо на угрожающие развалы, за которыми ничего не было видно: только пыль кружилась в воздухе и неприятно пощипывала нос. Из его палочки вырвался сноп синих искр, которые будто бы растворились в обрушившихся каменных плитах. В эту же секунду, словно прямо перед глазами Малфоя, появился план небольшого помещения; эта информация напрямую поступила в его сознание, и ему даже не пришлось совершать никаких дополнительных телодвижений. Вообще-то в его арсенале было много таких заклинаний, которые облегчали жизнь в военное время и позволяли творить магию эффективно, при этом никак не выдавая их актора ни министерским псам, ни присутствующим поблизости. В Хогвартсе, одном из немногих мест, магия была разрешена, но эта привычка бродить по помещениям незримой тенью и работать так, чтобы никто не смог с быстротой отследить вспышки волшебства, осталась с Драко теперь, наверное, навсегда. Кроме того, заклинания, изобретенные в последний год, действительно облегчали быт и магическую работу. В своем сознании парень с быстротой кошки препарировал внутренности помещения и воссоздавал прежнюю картину кабинета: благо, что он видел его не раз, и этот труд не показался ему слишком уж обременительным. — Репаро Мемориа, — уверенно, с хрипотцой в пересохшей глотке Драко творил ещё одну полезную адаптацию базового заклинания, позволяющую восстановить пространство вокруг или предмет по образу и подобию того информационного слепка, который остался в памяти. Ему потребовалось чуть сильнее сжать древко палочки, так как вес плит, стен и потолочных перекрытий «давил» на магию, сопротивляясь и точно не желая занимать прежнее место. С хтоническим грохотом, тяжестью и неповоротливостью, плиты постепенно вставали на свои места, и Малфой тонким видением отмечал, что кабинет под натиском его воли встраивается в энергоструктуру как самого класса, так и подземелий в целом. Смутное понимание того, что большая часть подземелий или не изучена им или в целом ушла, что называется, в века, став только главой в «Истории Хогвартса», быстро покинуло его сосредоточенный мозг. Драко концентрировал внимание на работе над конкретным помещением и понимал, что какие-то незримые кусочки сейчас встают на свои места и через некоторое время он сможет продвинуться внутрь. Так и случилось. Комната выглядела так, словно ничто и никогда не колыхало её покоя; войдя внутрь, Малфой заметил лишь осколки под ногами и пару не восстановившихся вещей, которые ему требовалось починить не обычной магией. Справа от двери стоял длинный стеллаж во всю стену крытого типа: все ящики и дверцы были закрытыми, не было ни одной стеклянной вставки, которая бы выпятила хоть часть своего содержимого глазу смотрящего. Там же окно, сильно отличающееся от окон общего класса: высокое, практически от пола до потолка с широким каменным подоконником, на котором лежали чистые пергаменты, пару перьев и небольшая шкатулка, которую Драко не позволили бы открыть зачатки совести. Напротив окна — стол, массивный из красного дерева — сам Малфой эту породу не уважал и считал чересчур вычурной на собственный взгляд, а в стол встроена небольшая рабочая поверхность, на которой, филигранно вычищенные, стояли флаконы с жидкостями разных цветов и плотностей. Помещение как бы делилось на две части: одна — рабочая, за которой по воспоминаниям парня, Снейп часто проводил время до того, как её оккупировал Слизнорт, другая — более тёмная, прикрытая сакральностью потолочной арки. За ней, по теории вероятностей, располагалась спальная и небольшая личная ванная — туда Малфой даже не хотел совать свой прямой нос. После краткой ревизии, удовольствовавшись тем, что девяносто девять процентов обломков и предметов, точно солдатики, построились в нужном порядке, Драко заметил, что на фиолетовом ковре, помимо осколков и пары разломанных кулонов, тоскливо лежит толстая кожаная папка, из которой вываливаются исписанные прямым почерком пергаменты, и небольшая коробочка с золотыми буквами. Эти предметы, в отличие от разломанной артефакторики, слегка подсвечивались белесым свечением, а значит, появились тут уже после последнего визита Драко, и он просто физически не мог восстановить нужное для них расположение. В первую очередь он решил заняться своими прямыми, мать его, обязанностями. Если бы пару месяцев назад кто-то сказал ему, что он будет работать на Хогвартс такими методами, Малфой решительно бы рассмеялся тому в лицо. Вводные изменились. За что он был благодарен своей психике, так это за то, что та никогда не держалась за какие-либо постулаты и аксиомы; Драко мог держаться за близких, даже проникаться к чужим людям симпатией, пытаться угодить отцу, но поверить, что что-то в его жизни непоколебимо и вечно — нет, пожалуй, нет. Принципы — не та вещь, которая красит человека, старающегося спасти остатки своего положения и принять новое законодательство. Блейз часто жаловался, что по Малфою нельзя было со стопроцентной уверенностью сказать что-то определенное, кроме того, что он красивый и богатый сукин сын. Так говорил Забини, имея в виду, что никто, кроме самого Драко не знал, что именно и кто именно ему дорог. Иногда Малфой задумывался, что в его жизни было непререкаемым и непересекаемым; где были те границы, которые не позволено было двигать никому. Сейчас, когда длинные бледные пальцы собирали красную стеклянную крошку по ковру, он подумал о Грейнджер. У той прорезался язык. Впервые он это то ли заметил, то ли оценил. Оценил и свою честность: Драко не соврал Грейнджер. Она была слишком проста, упряма и прямолинейна, чтобы ожидать от неё подвоха или ножа в спину. Такие девушки в ярости скорее всадят тебе нож в грудь и будут смотреть в твои глаза до тех пор, пока сердце не издаст последний глухой стук, чтобы у тебя, умирающего, навсегда отпечаталось перед взором, кому именно ты перешёл дорогу. Грейнджер похудела, осунулась, стала строже и как будто бы старше, что практически не раздражало и не вызывало желания над ней глумиться. Кроме того, Драко оценил зерно рациональности, которое было вложено матерью в слова о том, что теперь она героиня войны. Героиня войны, в которой Малфой хорошо так наследил, прорезав сквозь неё себе на лбу клеймо: «Предатель». Он удивился, когда услышал её сдержанное «я подумаю» на предложение МакГонагалл о должности преподавателя по Защите, хотя и не подал виду. Драко думал, что Грейнджер необходимо быть полезной — наверняка именно с такой мотивацией она завязала дружбу с Поттером и Уизли. Если бы не Грейнджер, Поттер, по мнению Драко, отбыл бы на свет иной курсе на втором. Камень, который сейчас с напряжением складывался в его руках в цельный артефакт, был простеньким, и он «расколол» его магическую сущность, как орешек, а потому позволял себе балансировать на грани транса, впуская мысли о Грейнджер в свою голову. Она не была ему полезна, а потому и не стоило тратить на контакт с ней много сил и времени, но на данный момент она была единственной, кто не вызывал в нём желания слиться с окружающей обстановкой так, чтобы быть совсем незаметным. Малфою стало интересно, вернётся ли Забини для продолжения обучения... Если так, то у него хотя бы появится рядом близкое и дружественное плечо, которое не задает лишних вопросов и не лезет без смазки в душу, оставаясь просто поддержкой и опорой в нужное время в нужном месте. С этой мыслью он оглядел результат своей скромной работы: маленький камень яйцевидной формы переливался оттенками алого, как живой. Это была всего-навсего демонстрационная штуковина: такие Снейп часто раздавал им на лекциях, чтобы они, ленивые и бесталанные индивиды — по его же собственным уверениям — запомнили консистенцию и идеальный оттенок зелья, которое должно было получиться у них на выходе. Стоит ли говорить, что такой цвет зачастую получался у одного лишь профессора, а остальным оставалось довольствоваться лишь какой-то бледной копией демонстрационных оттенков и оценками «удовлетворительно». Драко убрал камень в карман брюк, чтобы позже отчитаться о проделанной работе. Это было одним из условий: в десять часов вечера неполный преподавательский состав, Долгопупс, Грейнджер и Малфой — отличная команда, ничего не скажешь — должны были собраться в Большом Зале и обсудить дела минувшего дня. По словам директора, это позволило бы не распыляться и понимать, какой объем работы им ещё предстоит. В тот момент Малфою захотелось съязвить, но он быстро прикусил себе язык. Следующим на очереди был достаточно занятный экспонат: обсидиановый стержень, расколовшийся надвое, обычно использовался для выжимки экстракта из трав, лепестков и ягод. Достаточно было сделать пару уверенных прокатываний по растению, и оно иссыхало, оставляя на стеклянной рабочей поверхности пару капель эфира или масла. Глубокий вдох расширил лёгкие и приподнял плечи, такой же глубокий выдох расслабил спину и шею, и его голова чуть наклонилась вперед. Он любил работать с обсидианом. Драко как будто бы понимал и чувствовал его, ощущал плотную и засасывающую энергию, а потому сейчас уверенно погрузился в транс, окунувшись в привычный пейзаж. Это был искусственный сад — почему-то практически всегда без изменений — серебристые нити, которые сразу же были обнаружены им в облагороженной траве, быстро соединились в его руках, точно только этого и ждали. Перед внутренним взором быстро проскочила руна Йера, и он снова оказался в пустоте. Восстановив перед своим сознанием пространство, в котором Драко находился, он с медленным вдохом открыл глаза, посмотрел на целехонький стержень в своих руках и улыбнулся. Первые его занятия проходили именно с обсидианом. Люциус, как только мальчик научился хорошо читать, в один из летних дней завел Малфоя в часть замка, которой тот ещё не знал. Потом что-то больно разрезало его руку, но он даже не пискнул, когда отец, жестко сжав его хрупкое запястье, протянул раскрытую и трясущуюся маленькую ладонь к большому черному камню в двери. Драко быстро научился не задавать вопросов, не задавал он их и тогда, когда перед намокшими глазами зажглись сотни свечей своим дьявольским огнем, осветив высоченные стеллажи и полки огромного круглого зала, которому, как казалось детскому разуму, нет ни начала, ни конца. Отец отвел его к столу из чёрного мрамора, усадил на синий бархатный стул, достал из кармана небольшое женское колечко и положил перед ним. С одним взмахом волшебной палочки Люциуса кольцо треснуло, и хрупкий камень раскололся. С недоумением, нахмурившись, Драко смотрел на это действие, не позволяя себе поднять глаза на отца. Люциус развернулся, и потоки воздуха от его мантии донесли до носа мальчика запахи эфира и древности. «Когда починишь, сможешь выйти отсюда», — жёстко отчеканил он напоследок, и дверь библиотеки за отцом закрылась. С таким звуком закрывается крышка гроба перед резиновым лицом покойника. Сначала он плакал. Потом бился в дверь и требовал выпустить его. Драко надеялся, что мать услышит, сжалится и выпустит. С горечью он размышлял, что у него даже нет волшебной палочки для того, чтобы починить кольцо. Ещё чуть позже он бесцельно бродил по библиотеке с ядовитым желанием взять хотя бы одну книгу с полки и разодрать её на мелкие кусочки. И когда он подносил руку к стеллажам, то кожу неприятно обжигало, и тогда приходилось отпрыгивать и снова плакать от бессилия. Он играл сам с собой, представляя, что за стеллажом стоит отец и прятался на счёт «десять» так, чтобы его не нашли. Затем он долго сидел за столом и пытался «включить голову», чтобы соединить камень. Хоть как-нибудь. Но каждый раз уже собранные кусочки предательски рассыпались в его маленьких пальцах, и в какой-то момент Драко просто опустил голову на сложенные руки и уснул. Именно тогда ему приснился сад со светящимися серебряными нитями, которые он просто соединил между собой, как-то неуклюже перевязав. Каково же было удивление Малфоя, когда, проснувшись, он увидел целёхонький камень, который осталось только вставить в кольцо. Дверь библиотеки отворилась от лёгкого его движения, точно никогда и не была заперта, он злобно шмыгнул в камин, мысленно пожелав оказаться в кабинете отца, и, когда увидел удивленный строгий взгляд Люциуса, со злостью швырнул кольцо на ковер около камина. Когда в спину ему рассерженным грохотом билось разъяренное «Драко Люциус Малфой», мальчик уже бежал по длинному коридору второго этажа, юркнул в незаметный узкий проход прямо на одну из лестниц, ведущую к его спальне, и лелеял в голове план не вылезать из-под кровати до тех пор, пока небо не разверзнется над магической Англией. Воспоминания неприятным калейдоскопом прокрутились в мозгу, и он поморщился, убрав стержень в карман. Теперь настало время обратить внимание на коробочку и папку, тем более что на первой было его имя. Странное ощущение. Будто кто-то внутри черепной разбил стеклянную вазу. С чего бы здесь лежали предметы, имеющие к нему отношение? Драко потянулся и взял коробку в руки. Дерево, выкрашенное чёрной краской, выглядело приятно и ненавязчиво; а золотые графические буквы давали ему абсолютное право обнажить внутренности предмета. И с натянутым нервом Малфой не преминул это сделать. Первое, что он увидел — сложенный маленьким квадратом пергамент. Что-то на дне неуклюже ковырнулось стеклянным перестуком. Драко отложил коробку и развернул лист. «Мистер Малфой, если Вы читаете эти строки, то мое тело уже с аппетитом поедают черви…» — Просто шикарный способ сказать о своей смерти, — маниакально хохотнул Драко, ощутив, как что-то сжало его грудину и ровно дышать стало труднее. На пару мгновений он отнял взгляд от пергамента и уставился в окно, решая, осилит ли двигаться дальше по этим буквам. Ворон, сидящий за окном, горделиво чистил перья и гулко каркнул, от чего Малфой инстинктивно вздрогнул. «Я не знаю, где Вы находитесь, но мне это и не нужно — коробка зачарована таким образом, что смещает вероятности в пользу её получения в максимальное благоприятное для Вас время и в максимально благоприятном для Вас месте. Знаю, что у Вас, вероятно, будет собственное мнение на этот счет…» — Да уж, профессор, я по уши в совокупности отходов жизнедеятельности человека, но это для меня максимально благоприятно, — с пробивающейся истерикой в голосе прорычал Драко то ли в воздух, то ли в само письмо. Как будто выражение мертвого лица Снейпа могло покривиться от его едких комментариев. «В коробке колба с жемчужной субстанцией. Используйте ее, если захотите узнать, кто Вас обучал все семь лет. И тогда, когда будете достаточно готовы для того, чтобы увидеть и воспринять все безоценочно. Для этого Вам понадобится Омут Памяти в кабинете директора. В любой момент Вы можете договориться с МакГонагалл, профессор поставлена в известность — уверен, именно она сейчас занимает этот пост. Если же нет, то это омерзительная оплошность. Вы либо уже нашли, либо найдете папку с моими трудами. В ней есть рецепты зелий, изобретенных мною для поддержания Вашей магии после того случая на Айлей. Там же переводы трудов Альфонса Тассе и Бриана Лакруа из закрытой библиотечной секции Шармбатона — они посвятили свою жизнь исследованию родовой магии и проклятий. Для Вашей безопасности я записал наиболее ценные и полезные фрагменты рунами. Там же можете найти рецепт зелья, которым я приостанавливал токсичное действие проклятья кольца Марволо Мракса — может быть полезным, но искренне надеюсь, что не всё столь серьезно. Много разной информации о чарах и заклинаниях. Разберётесь. Когда с сухими рекомендациями и напутствиями покончено, я, наконец, могу ответить на Ваши обвинения и едкие реплики. Я бы никогда не заключил Непреложный Обет с Нарциссой, если бы не хотел того. Я оберегал Вас не потому, что иное грозило бы мне гибелью: как видите, со смертью мы все встречаемся рано или поздно — не скажу, что это когда-либо меня пугало. Я оберегал Вас потому, что с самого первого курса видел в Вас острый ум, хорошие способности и талант. А потом просто потому, что видел в Вас — Вас. Я заставлял Вас заниматься до полуобморочного состояния окклюменцией не из садистических наклонностей, а для того, чтобы, встретившись с артефактами со стальной волей и поражающей силой магии, Вы могли их одолеть и не дать завладеть Вашим разумом. Я знаю, кто Вы, мистер Малфой. И надеюсь, что и Вы когда-то это узнаете. Но для этого выдавите из себя Люциуса по капле. Я дорожил тобой, Драко. Думаю, это хороший момент, чтобы перейти на «ты». Северус».

***

После собрания Малфоя больше не было видно, и из-за этого Грейнджер не могла спать. Ночь приятной природной завесой опустилась на Хогвартс, и через приоткрытое окно Большой Зал наполнялся свежестью и лёгкостью. Гермиона, сгорбившись над фолиантом, строки которого освещались островком зачарованных свечей над её головой, с неприятной тоской и тревогой размышляла о Румынии. После общего сбора Невилл некоторое время сидел с ней рядом и с сосредоточенным видом изучал отрывки книги из личной коллекции профессора Стебль. Они обмолвились лишь парой фраз, и Гермиона видела, что парень еле ворочает языком: с таким остервенением и готовностью он принялся за работу в теплицах, абсолютно не жалея себя. От Артура девушка слышала, что бабушка Невилла последнее время чувствует себя не слишком хорошо, а запасы зелий в Мунго были так истощены за время войны, что получить квалифицированную помощь в данный момент ей было трудно. Если не сказать, невозможно. И Грейнджер не пыталась точно определить мотивацию Невилла: был ли это его личный подвиг во имя Хогвартса и науки или же во имя болеющей бабушки. Всё, что ей оставалось — понимающе сидеть рядом и делать вид, что «Трансфигурация в магической инженерии» занимает всё внимание девушки. Ночью, наконец, прилетел Чиф, филин семейства Уизли, и принес Гермионе целых два письма: одно — от Джорджа, совсем немногословное и ироничное, другое — от Рональда. «Эй, Грейнджер, в поездке я могу добраться до Чарли и выкрасть для тебя яйцо маленького Румынского Длиннорога. Когда наш малыш немного подрастет, сможешь скормить ему Малфоя. Не грусти, скоро увидимся в магазине. Джордж». Гермиона искренне улыбнулась впервые за день и провела пальцами по строчкам, выведенным пляшущим и немного расхлябанным почерком. Джорджа не хватало. Его умения одним своим присутствием превратить происходящее в фарс и снизить градус её внутреннего напряжения. С Джорджем было хорошо молчать. В тишине, которая образовывалась в его присутствии, угадывалась странная надежда на что-то простое, цельное и понятное; что-то, в чем можно было отыскать себя и, вместе с тем, потерять навсегда, чтобы не прокручивать бесконечное число раз болезненные кадры собственного травматичного диафильма с воспоминаниями. В тишине, которая сейчас образовалась в Большом Зале, было тяжело дышать несмотря на приоткрытое окно со стучащимся в него холодным маем. Грейнджер было важно обеспечить себе хотя бы подобие безопасности. Малфой должен был находиться в зоне досягаемости и под присмотром. Даже если бы Полная Дама не покинула свой портрет, и гостиная Гриффиндора была бы в их с Невиллом распоряжении, скорее всего, девушка все равно выбрала бы видеть Драко на расстоянии вытянутой руки и ни в коем случае не поворачиваться к нему спиной. Когда Гермионе было семь, они с семьей и двенадцатилетним кузеном Бардом ходили на представление маггловского гастролирующего цирка. Когда девочка с удивлением наблюдала за аттракционом хищников и подтянутым смуглым мужчиной, управляющим шамберьером так, словно тот служил продолжением его руки, Бард заговорчески шепнул ей на ухо: «Знаешь, ему нельзя поворачиваться к тиграм спиной. Тогда они нападут». Это откровение так поразило девочку, что потом она наотрез отказывалась ходить в цирк. Подобные эмоции испытывала она, когда отказывалась от предложения МакГонагалл о проживании в кабинете Защиты. Ей нужно было быть начеку. Каждую секунду своего пребывания рядом с человеком, у которого характер был так же хитер, как и у хищников, а лицо и глаза так же ничего не выражали перед броском. Кроме того, ей не хотелось торопить события и принимать предложение о должности раньше, чем она почувствует к этому готовность. В какой-то момент двери Зала распахнулись, и помещение наполнилось звуком глухих шагов парня и тупой злобой девушки. В пожелтевшем свете небольшого количества свечей Малфой издалека походил на стервятника: такая же угловатость и узость лица, в котором угадывалась обессиленность и неясный ореол скуки падальщика. С непоколебимым спокойствием и эмоцией, которую Грейнджер только безуспешно силилась понять, он остановился рядом со спящим Невиллом, около своего спального мешка и, точно не замечая вопроса в её взгляде, стянул с себя водолазку. Гермиона стыдливо опустила взгляд карих глаз к строчкам книги, которые расплывались перед ней то ли из-за усталости, то ли из-за обескураженности и глупости положения, в котором Грейнджер оказалась. Послышался лязг пряжки ремня. — Малфой, — полушёпотом рыкнула она, с осторожностью взглянув на спящего Невилла, лежащего на боку. — Ночь нужна для того, чтобы спать, а не шататься по замку и окрестностям, — с ядом выплюнула Грейнджер, снова опустив взгляд к книге. — Напомни, Грейнджер, когда мы успели пожениться? — в полный голос сухо спросил Драко, повернувшись к ней. Этот взгляд серых глаз, холодный и острый, Гермиона ощутила наэлектризованными молекулами воздуха. Или собственной яростью, отзывавшейся в ней судорогой, из-за которой девушка сжала руки в кулаки. — Что? — Я думал, таким тоном обычно разговаривают люди, которые в браке лет пятнадцать, — Малфой продолжал смотреть на неё с вызовом и ждал, когда она поднимет свои миндалевидные глаза. И Грейнджер подняла. На долю секунды, чтобы округлить и опустить их в книгу с выражением оскорбленности в лице. Но образ парня, стоящего перед ней в одних трусах, подбоченившись, ещё надолго запечатлелся в её сознании. У Малфоя были проколоты соски. Ещё красовался какой-то круглый символ на солнечном сплетении. И это была не та информация, которую Гермиона хотела знать о нём. — Какой ужас, — с шумом выдохнула Грейнджер. — Ложись спать, Грейнджер, ты выглядишь так, словно целый день гоняла чаи с дементорами, — с усталостью проговорил он. Одним жестом палочки парень затушил горящие над кудрявящейся головой свечи, так, словно у Гермионы не должно было оставаться сил спорить. Их и не осталось. — Я не могу раздеться и лечь, пока ты смотришь. — Хорошо, я отвернусь, — только спокойно сказал Драко и принялся укладываться в спальный мешок, повернув голову к дверям, так, чтобы Грейнджер действительно могла ничего не смущаться. Малфой закрыл глаза, а Гермиона, всё равно как-то стыдливо раздевшись и надев футболку, последовала его примеру и залезла в мешок. Мысли возбужденной пеленой накрывали её сознание: перед внутренним взором представали то предстоящая Мракоборцам операция в Румынии, то письмо Рональда с извинениями за своё поведение, которое она прочитала наискось, то табачная комната Джорджа, в которой запахом никотина пропитывалось даже белье. Девушка ворочалась, принималась рассматривать высокий потолок, полотно которого покрылось жемчужинами звёзд и облаками, кочующими и беспокойными, как её затравленное сознание. — Почему у тебя проколоты соски? — шепнула она вбок быстрее, чем смогла себе дать отчёт о том, почему пытается завести с Малфоем разговор. На какое-то время вопрос канул в пространство Зала, Гермиона успела подумать, что Драко уже спит, и только ей одной в этой ночи неспокойно и неуютно — Невилл мирно сопел, иногда его ноги слегка подергивались, но он не менял положения тела. Потом слева послышалось шуршание, и Малфой лёг на спину, заложив руки за голову и принявшись рассматривать небо, раскинувшееся над ними. — Отец Блейза владеет сетью банков в Балтии. Какое-то время он мечтал, чтобы Блейз продолжил его дело, — спокойно делился он. — Знаешь, эта история с преемственностью, семейным бизнесом и прочей чепухой… В общем, лет в пятнадцать Блейз начал собачиться с ним по этому поводу и вбил себе в голову, что ему нужно заняться татуировками и пирсингом. Видела бы ты остальных слизеринцев голыми, — хохотнул Драко и мельком взглянул на неё, в прочем, быстро вернувшись взглядом к потолку. Грейнджер задумалась. За всё школьное время у неё накопились только истории о том, как чудесным образом они трое избегали гибели. Ни одного поступка, за которой можно было бы стыдиться или рассуждать вот так просто среди ночи, делясь этим с кем-то. Из вечеринок — Святочный Бал, и тот запомнился скорее слезами, нежели заинтересованным лицом Виктора. — Всегда думала, что Забини идиот, — безэмоционально произнесла Гермиона. — Я тоже, — честно признался Драко. — Но он жутко талантливый идиот. И мой друг, — заключил Малфой. — И всё равно Забини повезло больше. — Ты о чём? — Его ты считаешь просто идиотом, а меня практически исчадьем ада, — иронично отчеканил Драко, зная, что Грейнджер не будет оспаривать его утверждение. Это и не было нужно. Несмотря на то, что Малфой, конечно, утрировал. И вёл этот диалог, сам не зная, почему. Говорить было проще, чем вываривать из месива собственных мыслей о Снейпе что-то конструктивное и безболезненное. — Доброй ночи, — неуверенно шепнула Грейнджер и отвернулась. — Доброй, — ответил Малфой, не пошевелившись. Тяжелые сутки наконец-то растворились в объятиях белоснежных облаков, которые медленно затягивали зачарованный потолок, и Драко только и оставалось пересчитывать точки звезд с холодным свечением наверху до тех пор, пока мысли окончательно не запутались.