Death tree

Все десять дней для Гермионы слились в единое полотно: она вставала почти в одно и то же время с разницей в час, ела омлет и запивала его тыквенным соком скорее по инерции, нежели по собственному искреннему желанию. Малфой привычно садился рядом, точно кот, облюбовавший совсем неподходящее для него место, и одними и теми же движениями наматывал свой бекон на вилку. Только синяки под его глазами становились всё темнее. Иногда Грейнджер ловила себя на желании переброситься с ним парой фраз, но быстро отбрасывала эти идеи как контрпродуктивные и бесполезные — Драко в её голове не было места. Так, во всяком случае, решила девушка, с холодностью поставив собственный ресурс на первое место. Ресурс, а не желания. Хогвартс, с одной стороны, преображался, с другой стороны, оставался холодным и отчужденным — таким, каким не был никогда. Постепенно восстанавливались стены и полы, классы и помещения, но не оживало неуловимое ощущение радости и магии, наполняющей замок. Было пусто. Шаги эхом разносились по камню вместе с холодными потоками воздуха, а фразы можно было легко, кажется, выловить из пространства руками и посадить в банку с надписью «по-прежнему все равно не будет». С готовностью Гермиона занималась восстановлением поля для квиддича несмотря на то, что этот вид спорта интересовал её только из-за мальчишек. Грейнджер ныряла в обрушившиеся кабинеты, помогала Хагриду выстраивать хижину заново и все никак не решалась заглянуть в кабинет Защиты: преподавательское кресло, к которому она когда-то стремилась, скорее нервировало её, нежели поднимало самооценку. Если девушка всё еще могла доверять своим собственным ощущениям и воспоминаниям, то на первом курсе её одновременно и пугала, и восхищала фигура МакГонагалл: такой строгой и далекой казалась эта женщина, способная держать весь факультет в своих руках. Но Гермиона всё чаще задумывалась о том, достаточно ли в ней стержня для этой должности: не раздавили ли в ней жесткость, непоколебимость и уверенность война, смерти и потери; не исчезла ли жажда делиться знанием — живым, практичным и полезным. Внутренне она каждый раз себе отвечала: «Жажда не исчезла», но как только ноги постепенно продвигали её вверх, к коридорам третьего этажа, Грейнджер тотчас вспоминала о «неотложных делах» и неслась либо вверх по лестницам, либо вниз, к ставшей привычной прохладе вестибюля. Операция подходила к концу, и преподаватели, как казалось девушке, с надеждой говорили об ингредиентах, которые можно было добыть в лесах Жизни — так волшебники называли комплекс лесных массивов Румынии. Была ли в этом издёвка? Наверное, да. Достоверно известно, что такие природные зоны часто облюбовывались фестралами, которые, однако, не удалялись слишком далеко в чащу: что-то пугало животных; что-то, что было связано со смертью и разрушением гнало их прочь от приятной всепоглощающей тьмы листьев. Ещё на первом курсе, когда Гермиона искала информацию по Фламелю, в книге «Важные магические открытия последнего времени» она встречала упоминания о лесах Жизни: в них, с одной стороны, таилось много загадок, которые силились разгадать волшебники, чтобы заполучить необходимые травы для зелий и экзотических животных, с другой, много опасностей, которые лишили жизни по меньшей мере с десяток магов за последние двадцать лет. Конечно, именно это место выбрали Пожиратели для того, чтобы там осесть. Сегодня Грейнджер ела нервно и постоянно посматривала в сторону окон. Малфой, сидящий рядом, бегло изучал свежий «Пророк» и, вероятно, не обращал внимания на тревожное состояние Гермионы до какого-то мгновения. — Ну, вот… — с деланной тоской в голосе почти пропел Малфой. — Что? — нервно отозвалась Грейнджер. — Поттер и Уизли снова на первой полосе, — посмотрев на Гермиону, разочарованно сказал Драко. — Сразу аппетит пропал. — Дай посмотреть, — девушка практически вырвала из рук парня газету, из-за чего тот только вздернул брови и отнял руки в примирительном жесте. Точно не очень-то и нужна ему была эта бумажонка. На большой фотографии корреспонденты запечатлели Гарри и Рональда в Атриуме Министерства на фоне фонтана: на них обоих не было лица от усталости, и Гермиона ощутила непреодолимое желание поскорее расправиться с делами и увидеть мальчишек. От газеты исходил приятный аромат свежей печати: номер был новый, и девушка готова была поклясться, что ещё недавно сотрудники с огромной скоростью печатали статью, чтобы успеть до дневного выпуска. — Мерлин, — устало и обеспокоенно выдохнула Грейнджер. — Значит, всё хорошо, — несколько успокоившись, она откинула газету в сторону Малфоя, чуть не задев его чашку с кофе. За что, естественно, заслужила укоряющий взгляд и поджатие губ. — Ты могла просто передать её мне, — справедливо заметил он, не ожидая какого-либо ответа. Именно в этот момент, грозно спикировав с высоты, в Зал влетел филин. Он, как подобает приличной птице, снизил скорость, когда подлетал к столу, и прошёлся горделивой походкой, чтобы с вниманием уставиться на Гермиону своими желтыми глазами и протянуть письмо. — Чиф! — с благодарностью и надеждой Грейнджер погладила птицу по голове и забрала конверт. Филин дежурно ухнул и практически сразу улетел, оставив Гермиону распечатывать письмо подрагивающими пальцами. — Шлют лучики славы, раз уж тебе не удалось в ней снова искупаться целиком? — Малфой постарался сказать это настолько сухо, насколько мог. Но Грейнджер молчала. А потом, отбросив небольшое письмо, написанное наскоро на клочке бумаги, вскочила из-за стола и двинулась прочь из зала со скоростью взволнованного смертельной опасностью зверя. В спину ей ударилось вполне серьезное, лишенное ехидства, а оттого практически незнакомое и неуместное: «Что случилось?» Но девушка бежала вперед так быстро, как могла, чтобы не тратить драгоценное время на разговоры и прочую ерунду. Сердце бешено колотилось, и она приняла решение сократить путь до Директорской Башни через проход в портрете. Плевать, что это было ещё небезопасно.

***

— Гермиона, дорогая… — Молли с радушием встретила её на кухне, в которой пахло мелиссой и мятой. — Где он? — только взволнованно спросила Грейнджер, не желая тратить ни секунды. — Спит в своей комнате, — понимающе ответила миссис Уизли, кивнула головой и в момент осталась на кухне одна, один на один с перемывающими посуду зачарованными щётками. Путь до комнаты Джорджа занял у Грейнджер вместо привычных тридцати секунд около пятнадцати. Всё время, сжатое до предела мощным прессом волнения, сейчас билось у неё в руках в такт обезумевшему сердцу. Гермиона, позволив себе передышку, припала ухом к хлипкой двери и затем аккуратно, словно ворёнок, потянула облупившуюся ручку двери вниз, проклянув её за неприятный скрип. Грейнджер втиснулась в прокуренную тёмную комнату, умоляя половицы не скрипеть. Ещё ото входа она заметила те преображения, которые случились: несмотря на то, что за окном было солнечно, в помещении царил полумрак, и только плотная тёмная ткань, накинутая на гардину, беспомощно пыталась впустить сюда хотя бы плевок солнечного луча. Получалось плохо. Пахло дымом и бинтами. Бледно-серые губы Джорджа были приоткрыты, голова с рыжим огнем волос мирно покоилась на подушке. Гермиона подумала, что она будет просто сидеть рядом до того момента, пока парень не проснется. Ей нужно поговорить с ним. Отчаянно необходимо. Только сейчас Грейнджер осознала это так отчетливо и смело, как никогда прежде. Может быть, сильные чувства теперь могли пробуждаться в ней только в момент смертельной опасности? Может быть, она насовсем привыкла, что её близкие всегда на волосок от смерти, что без этого уже сложно было представить реальность для существования? Тихой поступью она кралась мимо кровати к стулу рядом с письменным столом. — Я подсыплю Джинни слабительное, — с хрипотцой, натужно, попытавшись сохранить привычную веселость в тоне. — Джордж, — несмело произнесла Гермиона, обернувшись на голос и почувствовала, что вот-вот расплачется. Слезы неприятно подступали к глазам. Чувства и ощущения, накопившиеся за время пребывания в Хогвартсе, душили и сейчас нашли триггер для того, чтобы высвободиться. — Это же она тебе написала? Грейнджер только кивнула, отвернувшись к тому месту, которое раньше было окном, а сейчас было похоже скорее на занавес, за которым скрывался другой мир, непостижимый и необъятный. И до него невозможно было дотянуться. Как бы они ни старались. Гермиона подумала, что никогда за последнее время она не боялась так сильно, как сегодня. Страх и боль стали её естественными спутниками. Они сидели у изголовья её кровати, поглощались вместе с пищей, длинными перчатками ощупывали и обтягивали руки — всегда рядом, за шиворотом блузки, за следующим углом, за предстоящим часом, в который, в общем-то, могло произойти что угодно. Но сегодня Грейнджер ощутила себя парализованной и беспомощной в состоянии, настигшем её после прочтения скорого послания Джин. «Джордж ранен. Но сейчас с ним все хорошо. Мы дома. Твоя Джинни». — Я подсыплю Джинни слабительное, — ещё раз прохрипел Уизли и вгляделся в темный образ Гермионы. — Иди сюда. Нескорыми шагами Грейнджер пересекла комнату. Аккуратно присев на край кровати, Гермиона медленно и несмело стянула простынь, прикрывавшую тело Джорджа. Бинты — следствие явно совсем недавней перевязки — уже были красно-коричневыми и, увидев их, Грейнджер разревелась. Какое-то время, прикрыв рот, она содрогалась от нервных рыданий, а потом, чуть отвернувшись, утерла глаза ладонями. Девушка внимательно вгляделась в лицо Джорджа, пытаясь увидеть что-то ободряющее, привычное, успокаивающее, но парень внимательно разглядывал её с суровым и одновременно обессиленным видом. И Гермионе хотелось молчать. Спросить. Сказать. Услышать. Все желания смешивались в ней странным ураганом, который вот-вот должен был накрыть их обоих, но все не накрывал. И они находились в предчувствии этой стихии, боясь спугнуть что-то важное и непонятное им обоим. Притаившееся под кроватью. — Не рыдай, мелочь, ещё поживу, — с язвительной ухмылкой он, зажмурившись от боли, протянул руку к её лицу, и Грейнджер тут же прильнула к этому островку теплоты. — Ты старше меня всего на два года, — насмешливо сказа она, зная, какой смысл вкладывает Джордж в это прозвище. Когда Грейнджер была на первом курсе и плакала из-за слов Рональда в коридоре, один из близнецов Уизли, взглянув на неё, сказал: «Не рыдай, мелочь» и с легкостью сунул зеленое яблоко ей в руку. Теперь девушка знала, кто именно из близнецов это сделал, и это жутко согрело её в порыве, с которым она, не думая, неслась к МакГонагалл требовать портключ немедленно. Ощущение правильности происходящего вернуло ей самолюбие и гордость и утилизировало зачаток стыда от собственной несдержанности — привычка не давать волю эмоциям и контролировать всё вокруг ещё были её частью. — Как это произошло, Джордж? — спокойно спросила Грейнджер, почувствовав, как парень убирает руку. Сразу захотелось заставить вопрос залезть обратно в рот, чтобы тот находился исключительно в мыслеформе, а не во фразе, давшей конец их случайной мизансцене. Джордж устало прикрыл глаза и аккуратно втянул носом воздух, чтобы снова с силой зажмуриться. В этот момент его живот болезненно напрягся. — Хочешь, я никуда не поеду? Я напишу МакГонагалл, — сбивчиво протараторила Гермиона. Слова были мокрыми от слюны и вылетали в комнату со скоростью пулемета. — Успокойся, — сухо проговорил Джордж в ответ, открыв глаза. — Нет, я серьезно. Хочешь, я останусь? — получилось даже с надеждой. — Хочу, но ты всё равно должна ехать, — с полуулыбкой, спокойно. — Дай, пожалуйста, сигареты, они на столе, — его указательный палец неопределенно ткнул в пространство за кроватью. Комната с живой готовностью наполнилась едким запахом табака, и Грейнджер сидела, глупо уставившись в пол. Воцарилась тишина. — Моя палочка не откликнулась на заклинание, — с должной степенью принятия сообщил Джордж, наконец. — Я уверен на сто процентов, что вовремя наколдовал Защитные, но она просто… — задумавшись и окунувшись в воспоминания, он сделал ещё одну глубокую затяжку и щёлкнул языком. — В общем, не произошло ровным счетом ничего. Я почувствовал себя долбанным сквибом. — Это невозможно, — уверенно ответила девушка, не подняв взгляда и даже не шелохнувшись. — Посмотри на меня, Грейнджер, — с серьезностью Джордж обратился к ней взглядом снова. Но Гермиона не ответила ни поворотом головы, ни жестом, ни словом на этот требовательный зов. — Пожалуйста, Гермиона, — примирительно и нежно позвал Уизли, и только тогда девушка распрямилась и обратилась к нему взглядом. Холодным и рассерженным. — Ты правда хочешь сейчас обсудить всё… — неуверенно начал парень, — это? — Да, — со сталью в голосе. Гермиона мелко закивала, точно убеждая не столько самого Джорджа, сколько саму себя. Пусть хоть что-то в её жизни станет понятнее и разумнее. Пусть хоть что-то прояснится. — Я влюблен в тебя, Гермиона, и, конечно, я хочу, чтобы ты осталась, — с тоской в голосе заявил он. — Я тоже, — разгоряченно выпалила Грейнджер. — Нет, — с улыбкой протянул Уизли, — я влюблен, а ты бьешься в истерике. Даже если она и внутренняя. Снова этот тон. Снова Джордж пытался объяснить ей что-то, как маленькому ребенку, и это, с одной стороны, подкупало, потому что никто не позволял себе говорить с ней так, с другой стороны, раздражало Грейнджер: девушка тотчас чувствовала себя расстроенной, уязвимой и ничего не понимающей. Никто и никогда не говорил ей о своих чувствах вот так просто, словно это не было вселенской тайной, словно это было понятно, как дважды два. Но эти простые тезисы рождали в ней намного больше вопросов, нежели ответов; которые, если рассуждать откровенно, Гермиона не решалась себе задавать. Это Джордж мог с ловкостью всё вскрыть и вспороть: препарировать сложные вещи, разбирая их на составные части и маленькие пазлы, складывающиеся в его сознании в общую картину. Уизли выдавал ей концентрат своих размышлений с видом: «Теперь делай с этим, что хочешь». И Грейнджер сразу чувствовала себя потерянной. — Если через год ты скажешь мне то же самое, я на всё наплюю, и мы будем вместе, — твёрдо заключил Джордж. — А если нет, то я несколько потешу своё эго правотой. — Хватит решать за меня, — жестко вскрикнула Гермиона. — А я решаю не за тебя, а за себя, — холодно ответил Джордж на её истеричную вспышку. — За всё время, что тебя не было, Ронни сказал мне ровно две фразы. Первая: «Окей, пойдем через ёрник»; вторая: «Сзади!» в момент, когда Пожиратель пытался пустить мне Аваду в спину. Мать смотрит на меня как на предателя или психа, — отрезал он, затушив окурок об реечное дно кровати, и сразу потянулся за палочкой, чтобы магией убрать следы своего никотинового преступления. — Ты просто трус, — зло шепнула Гермиона, и сразу же отвернулась, чтобы спрятать от лазуритных глаз уязвимость и горечь. Или досаду. — Это ты трусиха, Грейнджер, — со смешком и бесстрастием парировал Джордж. — Ты боишься намного больше, чем я. — Чего же? — Боишься остаться одна. Боишься не оправдать ожиданий, возложенных на тебя МакГонагалл. Боишься своих желаний, амбиций, как не боялась никогда раньше. Мне продолжать? — самоуверенно, хлестко, самозабвенно. — Хватит, — ожесточённо выдохнула Гермиона. — Прекрати. Грейнджер встала и прошла вперед, обойдя вторую кровать комнаты, участь которой была ясна: навсегда оставаться пустой и бередить огромную рану одним своим присутствием. Вмиг девушка почувствовала себя неуклюже и неловко в этой мрачной коморке с запахом бинтов, сигарет и словами Джорджа, обвивавшими её голову и сердце так, что невозможно было дышать полной грудью. Когда вихрь обиды отступал, как отступают от берега волны, унося с собой следы людей и всё новые песчинки, рациональная её часть заявляла: «Джордж прав». Но когда накат эмоций и состояний ощущался с новой силой, ей хотелось уйти прочь, спрятаться, выдрать этот разговор из памяти, чтобы так неприятно не саднило внутренности. И вместе с тем Гермионе всё ещё хотелось остаться тут, в этой комнате со стихийно образовавшимся в ней чёрным занавесом, с высказанным вердиктом и разрушенными проекциями. Грейнджер всё ещё хотелось остаться с Джорджем и не двигаться с места. Никуда не ехать. Замереть, чтобы понадеяться и дождаться, когда всё решится без неё. Да, это была инфантильная позиция. Но та, на которую она была действительно способна в предлагаемых обстоятельствах. — Я умею ждать, Грейнджер, — спокойно поставил точку в этой части разговора Джордж и немного подождал, пока напряженные плечи Гермионы не расслабятся, — если ты уже тут, то забери чемодан с травами, ягодами и прочим, Слизнорта, наверное, хватит удар от восторга.

***

Молли потрудилась на славу, приготовив первый совместный праздничный ужин после успешной операции в Румынии. Семейство гнездилось за столом, и налёт усталости практически не виднелся на лицах присутствующих: по сравнению с тем, какими Рональда и Гарри запечатлели корреспонденты, сейчас они выглядели многим лучше — помогло извечное лекарство в виде долгого сна и отдыха. Джордж тоже спустился вниз: он облокотился правой рукой на спинку венского стула и иногда тянулся левой рукой к столу, чтобы сделать ещё один небольшой глоток вина. Джинни сидела рядом с Гарри: они то и дело обменивались ничего не значащими взглядами и с улыбкой снова утыкались в свою тарелку. Беседы текли непринужденно, в привычном темпе и манере, только миссис Уизли всё так и норовила доложить ещё один кусок индейки в средние тарелки с изображенными на них цветками лилий. Мистер Уизли рассказывал о делах Министерства: сегодня был один из тех дней, что действительно закончились восьмичасовым рабочим, а не сверхурочными срочными делами, которые, по уверениям, сделать было нужно ещё позавчера. Грейнджер все больше молчала. Несмотря на то, что они с Джорджем расставили точки над «i» и откровенно снизили градус беседы обсуждением прошедшей операции и дел Хогвартса, после всех этих эмоциональных всплесков Гермиона впервые ощутила себя действительно утомленной. Глаза иногда слезились от желтых ярких ламп кухни, и хотелось поскорее отдохнуть. Она переволновалась. Самое главное, что Джордж был жив, остальное — в честных приоритетах Грейнджер — было весьма опционально. К тому же, девушка сама была не любительницей ярких выяснений отношений и стремительного их развития. Наверное, сказалась общая измотанность, которая на время исчезала, когда они с Уизли проводили время вместе. Они просто нашли друг друга в нужный момент, подставили друг другу плечи, дав подобие опорных костылей, что позволяло сохранять фундаментальные настройки психики и не дойти до ручки. Откровенно говоря, они оба были близки к этому. Сейчас Гермиона размышляла об этом жёстко и холодно. Эмоции отступили, дав бразды правления разуму; передав штурвал в лапы готового к этому капитана, с которым Грейнджер была на «ты». Здравствуйте, господа факты, доброго вечера, уважаемые ментальные конструкции; добро пожаловать на судно, капитан Холодная Рассудительность! Так становилось проще существовать. — Вы огромные молодцы, друзья, — с удовольствием отметил Артур и, подлив немного красного полусладкого в бокал своей жены, привстал со своего места. — Давайте выпьем за то, чтобы поводы для сбора за этим столом были исключительно приятными, и все мы были вместе, — отец семейства с привычной теплотой взглянул в глаза Молли, которая, точно очарованная им заново, с улыбкой смотрела на него в ответ. Послышался звон бокалов, Гарри приобнял Джинни, а та нежно поцеловала его в щеку. Они всё еще походили на недавно познакомившуюся пару в этих очаровательных и трогательных жестах любви: точно ожили после Румынии и позволили себе показывать свои чувства другим. Все знали, что рано или поздно Поттер женится на Джин — это событие с каждым днем всё приближалось; с каждой секундой становилось всё более вероятным. Потому что Гарри оттаивал. Его зеленые глаза с интересом скользили по присутствующим, губы расширялись в улыбке, когда Рон подшучивал и, кажется, немного обижался на сестру, которая почти не обращала внимания ни на кого, кроме Поттера. — Как идут дела в Хогвартсе, Гермиона? — с любопытством поинтересовался Артур, отрезав ещё один маленький кусочек индейки в своей тарелке. — Нормально в общем-то, — ответила Гермиона, сделав глоток вина, которое уже приятно расслабило мышцы. — Всё хорошо, но двигаемся немного медленнее, чем я предполагала, — натянув серьезное выражение лица, девушка добавила, — но сносно. Да, сносно, — девушка словно распробовала это новое слово на вкус. — А Малфой? Он тебя не обижает, Гермиона? — очень серьезно спросил Рон с набитым ртом, едва прожевав тушеные овощи. — Нет. Малфой трудится наравне со всеми и держит язык за зубами, — твёрдо сказала она, молясь всем богам, чтобы снова не началась словесная перепалка, и ей не пришлось убеждать друга в собственной безопасности. — Всё в полном порядке, Рон. — Я по-прежнему считаю, что его место в Азкабане. Как и всей его семейке, — зло выпалил Уизли, припав губами к бокалу. — Из-за таких, как он, один мой брат серьезно ранен, а другой брат в могиле, — захмелев, он явно расходился в своих чувствах и выражениях. — Если он хоть пальцем тебя тронет… — Хватит, — не дала ему закончить Гермиона. — С Малфоем нет проблем, — решительно произнесла она, дав понять, что не хочет сейчас этих обсуждений. — Я просто за тебя волнуюсь, — не унимался Рон. — Знаешь, когда рядом с твоей подругой ходит псих и убийца, невольно начинаешь задумываться… о разном, — неопределенность отразилась на румяном веснушчатом лице. — Он не только ходит, Ронни, — язвительно начал Джордж, внимательно наблюдая за реакцией брата, — он ещё и спит с ней рядом, — отсалютовав бокалом, он сделал ещё один блаженный глоток и выжидал незамедлительной реакции, прикрыв в напускном благоговении глаза. А Грейнджер успела себя проклясть за то, что, остыв, начала в подробностях рассказывать Джорджу о своей жизни и работе в Хогвартсе. — Мерлин, Гермиона, ведь пока ты спишь, он может… — лицо Рона посетила взволнованная гримаса ужаса. — Довольно, — Грейнджер резко положила вилку на стол, и взгляды всех присутствующих врезались в неё. — Не может. Малфой никого не убивал. И мне его нахождение в Хогвартсе никак не угрожает. — О, это он тебе рассказал во время очередной ночной беседы? — театрально воскликнул Рон и вскинул руки вверх в риторическом, почти итальянском жесте. — А может, и не только беседы, — иронично заметил Джордж, подливая масла в уже вскипающий котел. — Джордж! — не выдержав, воскликнула Джинни. — Ради всего святого, что вы устраиваете? — Реконструкцию битвы у Блауберга, — серьезно ответил Джордж с наигранной наивностью во взгляде. — Только вместо Капской колонии наша цель — честь и безопасность Грейнджер, — несмотря на боль в теле, он сложил ладони в жесте молитвы и закатил глаза. — Тебе ли говорить об этом? — зло выплюнул Рональд, почувствовав, как кулаки сжимаются. — Честь и безопасность… Ну да, ну да, — фыркнул он, и его посеревшие глаза с расширившимися зрачками озарились каким-то нездоровым блеском. — Может тогда расскажешь, какую именно честь Гермионы ты охраняешь по ночам, когда вы запираетесь в комнате? — Хватит, мы не запираемся и вообще… — очень серьезно и спокойно начала растолковывать Грейнджер, но ей явно не хотели давать хоть минуту для мирных переговоров. — Расскажу, — такой жесткости в голосе Джорджа присутствующие не слышали, пожалуй, никогда. — Выйдем? — он сделал ещё один глоток вина, и на его скулах заиграли желваки. — Да уж, ну и праздничек, — скупо прокомментировал Гарри. — Не нужно устраивать балаган в моем доме, — рассвирепев, Молли встала из-за стола и уперла руки в бока. — Вы оба, — поочередно и жестко она направила грозящий указательный палец сначала на одного своего сына, потом на другого, — должны немедленно успокоиться, — закончила она тоном, не терпящим пререканий и возражений. — Никто и никуда не выйдет. А если вам так не терпится получить по шее, то я могу утолить ваши желания, — женщина вполне серьезно схватилась за кухонное полотенце, которое до этой секунды висело на спинке её стула. Стало угрожающе тихо. Только на улице слышались раскаты грома. В окно с небольшим раскачивающимся тюлем влетал яркий запах цветущей сирени. — Гермиона, детка, разве тебе не пора возвращаться? — Молли взглянула на неё строго, какая-то чужеродность поселилась в её голосе и вырвалась наружу. В первый раз Грейнджер видела миссис Уизли такой. И в первый раз она чувствовала себя в Норе так… одиноко. Гермиона осознала себя чужой в этом доме, в котором, как казалось, ей всегда находилось место. Сейчас ей практически указали на дверь — и как только она это осознала, то впала в состояние отрешенности и непонимания. — Мама, — холодно позвал Джордж, — не говори с Гермионой так. Она ни в чем не виновата. — Нет-нет, Джордж, миссис Уизли права, — с благородством и гордостью заметила Гермиона. — У меня завтра много дел, а на улице уже ночь. Я правда задержалась, — спешно вставая из-за стола, Грейнджер подняла голову и с вызовом посмотрела в глаза Молли. И считала в них… Страх. Страх за своих детей. За свою семью. Тогда она понимающе улыбнулась и, поблагодарив за ужин и компанию, направилась к выходу, прямо к приоткрытой двери, в которую настойчиво стучала ночь. — Я провожу, — проговорил Джордж. За спиной Гермионы послышалась неприятная возня, которую она прервала сухим и отрешенным: «Не стоит». Девушка шагнула вперед и, захлопнув дверь, направилась вперед к полю. Его нужно было пересечь, чтобы аппарировать. Ночь приятным покрывалом объятий укрывала её, развевала пышные кудрявые волосы, сегодня не убранные в хвост, и в этом магическом угле тёмной майской ночи Грейнджер наконец-то нашла себе место. Луна, с иронией и любопытством глядящая на неё сквозь халат облаков, приятно освещала знакомые окрестности; и девушка, расправив плечи, твёрдо шагала вперед, прочь от Норы. Несмотря на то, что грудь неприятно ныла, а на глаза по-прежнему наворачивались слезы, шагать вперед ей было легко и приятно: весь событийный ряд сегодняшнего дня отчего-то подарил ей не только скупую горечь и разочарование, но и свободу, которая просыпалась в ней несмело, но неумолимо, скидывая с себя налёт долженствований и размышлений о том, как всё могло и должно было быть. Если бы Грейнджер знала, где находится в Хогсмиде хороший бар, она непременно бы отправилась туда, чтобы пить и танцевать. Ей хотелось культивировать в себе эти ощущения непричастности к чему-либо и к кому-либо, ощутить на кончике языка крепкий вкус алкоголя и затянуть этот день пеленой алкогольной дымки, чтобы не возвращаться к нему мыслями. Трансгрессия далась ей легко. Оказавшись рядом с Хогвартсом, Гермиона двигалась вперед, к замку. И что-то было в этом пейзаже новое. Или же она, наконец, увидела его в ином свете: пики башен, впившись в небо своей колко-нервозной монументальностью, рождали в ней странные ощущения. Грейнджер была здесь намного больше «дома», чем в том месте, которое по праву до сегодняшнего дня считала таковым. Впереди, почти у главного входа, показалась белёсая макушка, и она только недовольно поджала губы. Очевидно, Малфой не спал. И, если привести все к общему знаменателю: тот возвращался откуда-то. Не со стороны квиддичного поля. Не со стороны внутреннего двора. А со стороны, за которой можно было трансгрессировать и пользоваться порталами. Когда Гермиона уже вошла в Большой Зал, то парень упаковывал в небольшой чемодан какие-то бумаги и вздрогнул, когда услышал присутствие кого-то неспящего за спиной. Отлично. Для полного экстаза Грейнджер сегодня не хватало только диверсии со стороны Малфоя. Блеск. Двигаясь вперед, она только раздумывала, что было необходимо предпринять в текущей ситуации: сделать ли вид, что она ничего не заметила? Идти к МакГонагалл? Использовать Петрификус? — Есть выпить, Малфой? — вместо всех обдуманных ранее планов выдала Гермиона, встав прямо за спиной парня. — Что взамен? — устало спросил он, даже не обернувшись, скорее, из любопытства, нежели из желания получить выгоду. — Взамен… — словно задумавшись, — взамен я никому не расскажу, что ты трансгрессировал из Хогвартса, хотя обязан был получать на это письменное разрешение. Его ведь у тебя нет, верно, Малфой? — именно в этот момент в спину Драко, обтянутую тканью льняной рубашки, требовательно уткнулся кончик палочки Гермионы. — Его у меня нет, — спокойно констатировал Малфой. — Какая бестактность, Грейнджер, угрожать своему будущему собутыльнику. — Снова будешь предлагать свою приятную компанию? — деланно-ядовито спросила она, отметив, что от Драко пахнет одеколоном с явно древесными нотами. Хороший выбор. Ему подходил. — Ты действительно считаешь, что я оставлю девушку один на один с бутылкой огневиски? Я подонок, но не до такой степени, — в тон ей проговорил Малфой, даже не подавая виду, что палочка из виноградный лозы причиняет ему дискомфорт хоть на какую-то долю процента. — И ты мне все расскажешь? — требовательно и немного отчаянно. — И я тебе все расскажу, — выдохнув, Малфой начал медленно поворачиваться к ней лицом. — И выдам ключи от дома, и наследство оформлю, и расскажу, в каком яйце лежит моя смерть. — О, избавь меня от этого, — театрально взвыла Гермиона, не убирая палочки, которая уткнулась в живот Драко. — М? — Малфой поднял одну бровь. Эта яркая мимическая реакция была заметна даже в темноте Большого Зала. — Никаких яиц, мне уже хватило сосков. Драко рассмеялся, а потом медленно отодвинул её палочку в сторону. Они какое-то время постояли напротив друг друга, изучая. Общупывая друг друга глазами. В хищном свете полной луны оба они выглядели странно-маниакально, обесточено и безысходно. Мгновение сжалось. Воздух втягивался медленно и натужно, пахло сыростью и одеколоном Малфоя. Они вглядывались друг в друга колко, напряженно, их пустоты и одиночества знакомились, с недоверием вылезая из закромов натягиваемых масок. — У тебя тушь размазалась, — тихо, не разрывая зрительного контакта, прошептал Малфой. — Боюсь, что не от страстного секса, — узкие губы дернулись в подобии полуулыбки. — Ты, кстати, плачешь во время секса? — Хохочу, — вглядываясь в его глаза ахроматического цвета и даже не смутившись. — А ты? — Насвистываю гимн Хогвартса. Грейнджер прикусила губу, сдержав улыбку. — Разреши мне вытереть тушь. — Не разрешаю, — искорки плясали в её глазах, а улыбка, наконец, приятно преобразила худощавое лицо. — Боюсь, что ты предварительно окунул пальцы в яд, и это твой новый план, — заговорчески шепнула Грейнджер. — Ты намного чаще говоришь, что у меня есть «новый план», чем я успеваю его придумывать. Я у тебя на мушке, Грейнджер, — он наклонился к её уху и произнес последнюю фразу так, что расслышать могла только Гермиона. Даже ночной ветер, врывающийся холодом в приоткрытые окна, не уловил это колебание звуковых волн. Зато тело девушки уловило, и по спине цепочкой недоразумения поползли колкие мурашки. Он медленно потянулся к чемодану. Она медленно проследовала к столу. Они медленно, точно сговорившись, направили волшебные палочки к свечам. — Не будем? — спросил Драко. — Не будем, — согласилась Гермиона. И они оба быстро пришли к выводу, что остаться в темноте — хорошая идея для них обоих. Свет невыгодно подчеркивал, искажал их черты личности: вместе с солнечным диском, выползающим из-за горизонта, на Малфоя нападала скука, язвительность и холодность, на Грейнджер — сдержанность, рассудительность, немногословность. Пусть не будет маленьких солнц даже на фитилях свечей. Аминь. Драко, сев рядом с Гермионой на привычное место, откупорил новую бутылку и, оторвав от левого рукава две пуговицы, положил их на стол и умело трансфигурировал в два простых стакана. Теперь одна его рука с острым запястьем и длинными пальцами выглядела подчеркнуто-сдержано, вторая — расслабленно-повстанчески. Он плеснул равное количество янтарной жидкости в одинаковые стаканы. — За что пьем? — сжав стакан в руке, Гермиона вопросительно вгляделась в темноту перед своими глазами. — За знакомство, — уверенно произнес Малфой. — Я Драко Малфой. Бывший Пожиратель Смерти. Сейчас я работаю на Хогвартс и, наверное, умираю. А ещё пью с девушкой, которой завидовал всю свою жизнь и винил в своих бедах, — очень серьезно представился он. — Я Гермиона Грейнджер. «Та самая подружка Гарри Поттера». Мои друзья стали мне почти чужими, из дома, который я считала своим, меня сегодня отправили сюда. Мои родители не помнят, как меня зовут. А ещё я жутко боюсь стать преподавателем Защиты от Тёмных искусств, потому что считаю, что недостаточно для этого хороша. Они наскоро чокнулись и быстро выпили. Зажмурились. Переглянулись. Снова вернулись взглядом к живой темноте, в которой находились. Драко снова обновил. — Нечему завидовать, Малфой, — строго сказала она, почувствовав, как огневиски приятно облизывает пищевод. — Нечего бояться, Грейнджер, — сухо ответил Драко. — За что пьем? — За обещания. Ты сказал, что все расскажешь, — жестко произнесла Гермиона. Они наскоро чокнулись и быстро выпили. Зажмурились. Переглянулись. Уставились взглядом на темноту, которая явно смотрела на них в ответ. И только Невилл мирно спал, не ощущая сумасшествия этой ночи. Безнадеги. Откровенности. Не слышал звуков переходов точки невозврата. Не слышал звона стаканов и вопящего здравого смысла, что подавал голос то со стороны парня, то со стороны девушки, но быстро и беспомощно затыкался. — И ты поверила? — почти расстроенно спросил он. — И я поверила. — Тогда придется рассказать. Только боюсь повредить твою нежную целомудренную психику, — со странным, успокоенным видом, Малфой привстал и начал очень дежурно расстегивать пуговицы своей рубашки. В какой-то момент, когда ткань повисла на его плечах, Драко повернулся к Грейнджер, из-за чего ей пришлось немного сдвинуться вбок. — Видишь? — парень ткнул пальцем себе в солнечное сплетение, как раз в то место, на котором Грейнджер углядела неясное чёрное пятно. В свете луны, фосфоритным светом проползавшей через стекла зачарованный виражей, то «тёмное далёкое нечто» превратилось в полинезийский круг с абстрактным рисунком. Казалось, что что-то с татуировкой не так; контуры словно поплыли, а тёмное пятно, распространяющееся за границы, угрожающе ползло вверх. — Дотронься, Грейнджер, — Малфой обхватил её запястье и приложил осмелевшие девичьи пальцы к своему солнечному сплетению. Как по требовательной команде режиссера, тёмные пятна слегка подсветились, ответив недовольством на нарушенный покой, и красные нити, живые и очень напоминающие кровеносные сосуды, заалели на черноте его тела. — Это не татуировка, — в непонимании развивала свою мысль Гермиона, наблюдая, точно завороженная, за чем-то отвратительным и страшным. — Это проклятье, Грейнджер, которое Блейз тщетно пытался забить, чтобы я не выглядел, как детеныш бубонной чумы, — жестко отрезал Драко, отпустил руку девушки и спешно отвернулся, принявшись застегивать рубашку. Ему явно было неловко. И никакой огневиски не мог этого скрыть. Такими дерганными, изломанными странным ритмом, выглядели нервные движения его аккуратных пальцев. Малфой сел на скамью и принялся разливать снова, всем видом своего профиля, за котором Гермиона наблюдала точно исподтишка, демонстрируя, что ему нет дела до той откровенности, что была им проявлена. В напряжении шеи и плеч не виделось уязвимости, и ничто в его виде, запахе, развороте головы не могло вызвать в ней жалости; даже с чернильным укусом на груди Драко выглядел красивым. Об его идеальность можно было порезаться: так филигранно натачивают финский нож, идеально выверяют траекторию выстрела из укрытия, так белеет новый лист пергамента в стопке, чтобы больно и как бы невзначай обрезать палец. Эта красота скорее пугает, нежели вызывает трепет чувств или симпатию. Грейнджер вглядывалась в темноту и прокручивала, как на кинопленке, воспоминания, в которых аспид в остальном бледной кожи загорался зловещей красной паутиной. — Каждый день, когда я работаю, пятно разрастается. Зелья снимают симптомы. Мне становится хуже, — Драко звучал метрономно, бездушно, скупо, — и ты права, Грейнджер, меня не было в замке сегодня ночью. Я был в поместье. Работал в библиотеке, — заключил он, в конце концов. — Хорошо, что мне удалось выменять свою жизнь на бутылку огневиски. Блейз всегда говорил, что я прирожденный делец. Малфой ударил стаканом об её стакан, который Гермиона закостеневший рукой сжимала в страхе и накатившем отчаянии — весь этот день навевал странное ощущение. Девушка чувствовала себя поглощенной зыбучими песками, которые, при каждом её движении, только тянули вниз, в преисподнюю. Она, последовав примеру Драко, поспешно выпила. Малфой, вероятно, умрет. Было ли ей дело до этого, если не считать гуманистических взглядов на мир и место человека в нём? Слизеринец мог вызывать злость, раздражение, от которых тотчас начиналась тревожная чесотка, мог вызывать желание треснуть его чем-нибудь тяжелым, но не сейчас. Не в контексте сегодняшнего вечера и не в декорациях послевоенного времени. Драко держал язык за зубами. Он не был мил или обходителен — если бы вдруг Грейнджер заметила такие разительные перемены в его поведении, то, очевидно, сдала бы его санитарам Мунго — не был тактичен или слишком приятен в их редком общении, но и внезапно не вызывал у неё ненависти. Нет. Иногда даже смешил девушку своими колкими замечаниями за завтраком. Когда Гермиона сидела рядом с Малфоем, кутавшемся в ночи в своей беспомощности и обреченности, и их рукава порой соприкасались, она думала, что, в общем-то, Драко мог бы быть хорошим другом. И наверняка им был. Просто по её венам растекалась кровь какой-то не той чистоты, и из-за этого кроме гримас отвращения, презрения и неприязни в высоком худощавом парне с вечно идеальной прической ей не удавалось разглядеть ничего, кроме душевного и мировоззренческого уродства. — Не вижу выражения скорби на лице, Грейнджер, — ехидно заметил он, и янтарная жидкость бутылки, ведомая его подчеркнуто-сдержанной рукой, снова разлилась по стаканам. Они напивались. Не пили, нет. Напивались. Пытаясь запить горечь, предопределенность, тоску и собственные потери. В этом они были даже немного похожи: их вечно напряженные спины расслабились, и парень с девушкой сидели, чуть сгорбившись, и переговаривались так, словно отступать было некуда: в неопределенной темноте импровизированной исповедальни они оба неуклюже надеялись выкупить у судьбы свою индульгенцию. Право на свободу. — Нужно рассказать МакГонагалл, — решительно заявила Гермиона, взглянув на Драко, и поняла, что его лицо постепенно становится точно мягче для её глаз и немного расплывается. И Грейнджер определенно не хотелось останавливать раскручивающийся этиловый калейдоскоп. — Она в курсе, — и, заметив тень непонимания на лице девушки, добавил: — Снейп. Ей рассказал Снейп. — Ты знал, что он никогда не был предан Волан-де-Морту? — спросила Грейнджер, даже не надеясь его впечатлить или удивить. Таким Малфой ей сейчас казался или виделся: знающим, понимающим. — Да. В этом мы с ним были похожи, — в своеобразной манере Драко поправил волосы и посмотрел на Грейнджер, которая иногда тоже посматривала на него. Его сдержанные губы расслабились и приоткрылись. Напряженный лоб стал словно кротче, а глаза приобрели алкогольный блеск, но оставались по-прежнему серыми, туманными и неясными. Было непонятно, что они выражают. — Я не знаю, что говорить, Малфой, — разочарованно сказала Гермиона просто и ясно. — Я тоже, — честно признался Драко в ответ. — Давай просто пить. Бутылка в нашем распоряжении, — парень неопределенно махнул в сторону. И она оставалась таковой ровно шесть бокалов подряд.