Death tree

— Олливандер скончался, — Невилл, сегодня вставший позже обычного, сидел напротив и быстро поглощал брокколи с яйцом и сыром. — Жаль старика, — коротко отрезюмировал Долгопупс, перелистывая страницу «Пророка». Грейнджер жадно глотала воду. Иногда Малфой пытался вырвать у неё из рук хрустальный графин, чтобы пополнить и свой стакан. Этот этюд они проделывали уже около пяти минут, точно караванщики, припавшие к первому колодцу на своём бесконечно-долгом пути. — Ужасно, — скупо отреагировала Гермиона. — Все покупали волшебные палочки только в его лавке, — девушка всё пыталась приступить к поеданию омлета и со злостью посмотрела на Драко. — Наверное, заточение в поместье не пошло на пользу его здоровью. Малфой только презрительно фыркнул: к Олливандеру он не имел никакого отношения. Парень с прищуром серых глаз разглядывал ставшую привычной тарелку с овсянкой и косился на кофе. Желудок неприятно болезненно сжимался, голова кружилась, и всё, о чем он мечтал — укутаться в одеяло и не вылезать из спального мешка до вечера, а не слушать о страданиях старика, к которому он, в сущности, даже не прикасался. В какой-то момент Лорд устроил чёртов хостел в подвальных помещениях Мэнора, и это Малфою никогда не нравилось. Но Грейнджер смотрела на него так, словно Драко самолично забил камнями несчастного Олливандера. Или это так неприятно искажал её лицо похмельный синдром? — О, — с тоскливой надеждой воскликнул Невилл, — Маргарет Барлоу пишет, что его сын, Марк Олливандер, продолжит дело отца, как только прибудет в Лондон, — доложил Долгопупс. — Сейчас он в Испании. — Отлично, теперь вместо нормальных волшебных палочек у детей в руках будут смертоносные палки-копалки. Сочувствую, Грейнджер, — с ядовито-ртутной улыбкой Малфой сделал глоток кофе и болезненно зажмурился. Невилл, кинув на Драко взгляд полный жалости и презрения, быстро уткнулся округленными глазами в строчки «Пророка» и сделал вид, что ничего не нарушило его утренней трапезы. Точно Малфоя здесь и не было, а всё, что донеслось до его уха, было не более чем странной слуховой галлюцинацией с неприятным голосом. — Лицо попроще, Долгопупс, а то я сейчас расплачусь из-за чувства вины и раскаяния перед тобой, — взвыл Драко, прислонив два пальца к виску. — А когда я плачу, то впадаю в раж и начинаю бросаться заклинаниями. — Почему сочувствуешь, Малфой? — подала осипший голос Грейнджер, заметив, как Невилл удивленно поднял брови, намереваясь что-то ответить. Если громкость разговора поднялась бы хотя бы на пару децибел, то голова девушки непременно лопнула бы, и из неё, вместо прекрасной Афины-Тритогенеи, явилось бы на свет пульсирующее мясо. — Марк известный на всю Европу торчок и дилер, — холодно ответил Малфой, — боюсь представить, какие сердцевины для палочек он будет использовать, — на секунду парень улыбнулся, а потом сразу же болезненно поморщился. — Опасаюсь спрашивать, откуда у тебя эта информация, — ехидно заметила Грейнджер. — Боишься — не спрашивай, — оскалился он и снова ожесточенно принялся ковырять кашу. — До встречи, Гермиона, мне уже пора, — Невилл улыбнулся и, отложив газету, встал со своего места, неуклюже задев вилку, из-за чего та упала на пол. Он тут же её поднял и вылез из-за стола. — Мерлин, сбереги мои аристократические нервы, — снова взвыл Драко. — Если ты закончил со своим брокколи, клади нож и вилку на тарелку, а не на край стола, Долгопупс. — Пока, Невилл, ещё увидимся, — бодро откликнулась Гермиона, заглушая своего соседа по вялой трапезе. Как только Долгопупс, явно заведенный, пробубнил: «Говнюк» и умчался прочь из Большого Зала, Малфой поднялся со своего места и прошёл к мешку. — Комедию можно считать оконченной, — вяло отозвался он и, снова сев за стол, наполнил опустевший графин заклинанием, чтобы добавить в него пару фиолетовых капель из небольшого пузырька. — Не яд, не новый план, всего лишь зелье, снимающее похмельный синдром, — объяснил Драко, заметив недоверчивое выражение на лице Гермионы. — И оно всё это время было у тебя? — прошипела Грейнджер, делая глоток вожделенной жидкости из стакана, наполненного Малфоем. — Как ты планировала объяснить своему дружку, что почти всю ночь провела с «говнюком Малфоем», распивая огневиски? — Драко быстро осушил стакан несколькими большими глотками. — Наконец-то можно нормально поесть, — удовлетворенно выдохнул парень, ощущая, как постепенно дымка в голове развеивается, и к нему возвращается желание жить. — Тебе письмо, — парень вытащил из кармана брюк небольшой конверт и протянул Гермионе, которая явно с облегчением нацелилась своим вниманием на омлет. — Почему оно у тебя? — Потому что твой глупый филин истошно вопил и клевал меня в ухо, а ты спала, убиенная чарами огневиски, — просто объяснил он, не обращая внимания на недовольный тон Грейнджер, с которым она обратились. — Это не мой филин. Это Чиф. И он не глупый, — холодно ответила Гермиона, блаженно делая глоток тыквенного сока. Похмелье отступало, и для «хорошего утра» ей недоставало только здорового восьмичасового сна. — Мне хватает того, что я знаю имена всех твоих дружков. Можно я не буду запоминать имена ещё и их почтовых сов? — с наигранными слезами в голосе иронизировал Драко. — А как же проявить внимание к жизни девушки, которой ты всю жизнь завидовал? — А как же заткнись и ешь свой омлет, Грейнджер? — как можно более жестко спросил Драко, делая вид, что не замечает веселья в звонком голосе своей вчерашней подружки. Отправив в рот ещё одну мини порцию еды, Гермиона распечатала конверт и прочитала очень лаконичное послание от Джорджа. И она не могла сказать, что была несогласна с его содержанием. «Я повел себя как мудак. Прости, Грейнджер». Дотянувшись до волшебной палочки, которая лежала чуть правее приборов, Гермиона скомкала бумагу, подбросила её вверх и ловко уничтожила ту заклинанием, из-за чего в воздухе закружился пепел, создав оазис зимнего настроения на пару секунд. — Хорошее решение, Грейнджер, — скупо прокомментировал Драко. — Что именно? — Уничтожать письма самой. А то это приходится делать мне. Гермиона вспомнила, что вчера, объятая паникой и страхом, оставила послание Джинни на столе; и все равно её речевой аппарат не мог выдавить «спасибо», хотя, наверное, это было бы уместно. Грейнджер, доедая, раздумывала о том, что огонь сожженных мостов впервые начал согревать и давать надежду — после вчерашнего дня в ней не осталось ни зачатка стыда, а вина, неизменно давящая на голову, постепенно превращалась в атавизм. Из-за этого в ней образовывалось выжженое поле, которое необходимо было облагородить и посеять семена чего-то нового, но ей пока не удавалось понять, чего именно. Май постепенно подходил к концу, а погода улучшалась только изредка: тепло не накрывало Хогвартс, солнце, точно скупой торговец, несмело показывалось из-за серо-голубой пленки, удушавшей небо, чтобы снова асфиксично скрыться. Не чувствовалось приближения лета: все вокруг скорее вопило о влаге, спокойном природном сплине и невозможности радостного пейзажа после всего произошедшего. Из друзей Гермионы никто не принял решение о возвращении в Хогвартс, но девушка, откровенно говоря, этого и не ждала. Сегодня она испытывала азартное предчувствие штурма класса, когда дурман похмелья рассеялся. — Когда ты планируешь посетить-таки свой будущий кабинет? — точно скучающе поинтересовался Малфой. — Сегодня, — решительно заявила Гермиона. — Там может понадобиться моя помощь. — Может, — резонно откликнулась Грейнджер. Сейчас ей не хотелось отказываться от предложения Драко. Было бы разумно разгребать старый кабинет в компании человека, который сможет разобраться с теми поломками и «казусами», которые там произошли. После того, как Кэрроу, назначенный на должность, вероятно, ради какой-то абсолютно показательной сцены разгромил класс третьего этажа, Грейнджер не была точно уверена, что справится со всем самостоятельно. — Тогда мы идем? — деловито поинтересовался Малфой. — Если ты, конечно, не хочешь ещё немного посидеть с мечтательными думами о своем новом возлюбленном? — ирония и какая-то новая, неясная интонация в голосе парня заставила девушку удивленно посмотреть на него. — Ты про кого? — Про Олливандера, разумеется. Видела бы ты свой злобный взгляд, — улыбнулся Драко. — Ты идиот, Малфой, он умер, — сделав акцент на последнем слове, Гермиона встала из-за стола и недовольно уставилась прямо в белобрысую макушку, вероятно, намереваясь прокрутить в ней взглядом дыру. — Говорят, умерших любят и идеализируют больше; так что, когда я сдохну, у меня появится шанс. — Твой юмор ужасен, Малфой, — сдержав смешок, сказала Гермиона, — просто отвратителен, — поджав губы, добавила она с горделивым видом и двинулась прочь из Зала, удостоверившись, что Драко тоже встал из-за стола и пошел за ней следом. Они пересекали вестибюль медленно и ничего не говорили. Внезапное ощущение, что сказано и так слишком много, заставило их лица принять сосредоточенные выражения. Грейнджер и Малфой контактировали слишком часто для того, чтобы сохранять подчеркнуто-неприятельские отношения; они просыпались рядом и первое, что зачастую видели — Зал, обтянутый природным пеплом очередного бессолнечного майского дня и заспанное лицо напротив. Хотела или же нет, но Гермиона выучила движения просыпающегося Драко: сначала он несколько раз недовольно переворачивался и пытался накрыться с головой одеялом, а потом со вздохом страдания открывал глаза. Парень встречал новый день со скукой и неприязнью; точно делал этой жизни одолжение, и, наблюдая за ним, Грейнджер отмечала, что, скорее всего, он ненавидел не столько её саму и её друзей, сколько весь мир. Малфой не читал перед сном, по ее наблюдениям не выписывал журнал «Мир квиддича», не писал никому писем, только вглядывался иногда в исписанные пергаменты, чтобы грустно улыбнуться и снова спрятать их в чемодан. Были ли у него интересы? Было ли у него хоть что-то, что могло заставить его когда-то начать просыпаться не в неге скорби, тоски и неулетучивающемся сплине? Ненависть. Глаза хищно сужаются, губы презрительно сжимаются для того, чтобы выплюнуть: «Грязнокровка». Не-на-висть. Кулак мощно выбрасывается вперед. Ненависть. Такое большое, необъятное чувство, пеленой огня застилающее взор. Это как смотреть на человека через ткань, за которой видится лишь силуэт: что-то делающий, как-то двигающийся, зачем-то существующий. Это как замечать одну грань куба, усердно превращая его своим вниманием в плоскость. Малфой всё еще держался чуть позади, шагая за Грейнджер по боковой лестнице, ведущей к нужному коридору третьего этажа. Чего ему стоило подставить ей подножку? Бросить в спину заклинание? Больно потянуть Гермиону за распущенные волосы назад, чтобы та упала и переломалась? Ему это не стоило ровным счётом ничего, однако, почему-то он этого не делал. Почему-то Драко не обзывал Гермиону. Почему-то сидел с ней рядом за завтраком и делил с ней первые, возможно, самые приятные мгновения своего утра — больше всего Малфой любил пить кофе после пробуждения. Американо. Без сахара и молока. И почему-то каждый раз, когда он делал ещё один обжигающий язык глоток, рядом сидела девушка со своим омлетом и зачастую даже не смотрела в его сторону, вероятно, уже смирившись с присутствием Драко рядом. Сначала она специально отодвигалась правее, чтобы показать, что ей неприятно находиться рядом. Противно дышать одним воздухом и слышать, как керамика посуды соприкасается в очередном поцелуе, когда Малфой ставит чашку на блюдце и разворачивает «Пророк». Ещё примерно два дня Гермиона намеренно кривила губы, из-за чего мышцы её лица немного побаливали, когда она выходила из-за стола. Сегодня она просто сидела рядом. Говорила. Отвечала на его реплики. И, в общем-то, всё это можно было считать сумасшествием до недавнего времени. Когда Грейнджер подошла к двери кабинета, её сердце напряженно забилось от волнения. Она стояла, не решаясь заглянуть внутрь и примириться с вероятным будущим; класс мог стать её пристанищем на ближайший год, в нём она, вероятно, могла бы проводить больше времени, чем во всех остальных помещениях замка, и от ощущения этой ветки вероятностей пальцы Гермионы мелко подрагивали. Впервые она могла войти в этот класс не как ученица, а как преподаватель. Преподаватель. Профессор Грейнджер. В её голове такое произношение её фамилии рождало трепет и дарило приятное ощущение нужности и полезности. — Если ты в анабиозе, так и скажи, — подал голос Драко, встав ближе к окну и опершись на каменный подоконник. Идея, мягко скажем, была не самой удачной: тотчас вверх взмыли клубы мелкой пыли, а идеально-черные брюки Малфоя посерели. Он решил не обращать на это никакого внимания. Гермиона отвела взгляд от двери и, словно очнувшись, взглянула на парня. В тускло-сером свете, облизывавшем окна с широкими решётками на них, его лицо приятно подсветилось и стало ещё уже: скулы, выступающие острыми костями, прямая линия губ, расслабленная в привычной светской полуулыбке, прямой нос, инисто-серые глаза — всё в его лице говорило о байронической скуке и безучастности. Малфой смотрел на неё, как смотрят на что-то неживое, на что-то простое и ставшее привычным: так смотрят на стол или стул, когда не планируют им пользоваться. Это вызывало у Гермионы раздражение вкупе с тревогой о своем будущем — Драко словно отнял у неё момент, который она хотела бы провести в одиночестве. Из-за внутреннего напряжения ей тотчас захотелось остаться одной: девушке не нравилось, когда кто-то становился свидетелем её минутной слабости или страха. Бояться и плакать, в её горделивом понимании, можно было только по ночам, когда никто не видит. — Грейнджер, — произнес Малфой её имя нараспев. — Что? — взвинчено спросила она. — Пейзаж — блеск. Готов остаться тут ещё на полвека, — саркастично заметил он, посмотрев на несуществующие наручные часы. — Я прямо сейчас чувствую, как мое лицо покрывается морщинами, — Драко театрально ощупал свой лоб и глаза. — Ты можешь просто помолчать, Малфой? — раздраженно спросила Гермиона, чуть не взвыв от скачка артериального давления. — Мне нужно собраться с мыслями. — Нет, — ядовито отозвался он. — Ой, ты кто? — округлив глубоко посаженные глаза, с непониманием спросил парень. — А, Грейнджер, это всего лишь ты, — разочарованно заявил он, и его взгляд как будто прояснился. — Не в такой компании я хотел встретить свою старческую деменцию, ох, не в такой, — не унимался он. — Клянусь, Малфой, если ты сейчас же не заткнешься… — яростно начала говорить Гермиона, от чего её карие глаза сузились, и она стала похожа на разъяренную кошку, готовящуюся к прыжку. — Ладно, — резко прервал он, подняв руки в примирительном жесте и отвернувшись лицом к окну. Девушка рвано выдохнула. Ей необходимо было успокоиться и унять тревогу, которая неприятным паразитом засела в грудной клетке, вызывая дискомфорт и ощущение инородности. Она устало прикрыла глаза, положив руку на круглую ручку двери, и попыталась сосредоточиться на дыхании. Когда сердце начало успокаиваться, до её уха донеслось присутствие Малфоя: он громко насвистывал гимн Хогвартса. Вспомнив о том, в каком контексте, по уверениям Малфоя, в его жизни случалось насвистывание этой мелодии, Грейнджер рассмеялась. Она хохотала нервно, позволив себе выпустить накопившееся напряжение и, наконец, посмотрела на Драко. Он развернулся и улыбался кошачьей улыбкой, с вниманием наблюдая за девушкой, которая, отсмеявшись, уже принялась открывать дверь. Из кабинета пахнуло пылью и как будто бы мелом: воздух был сухой и спертый, проход, что всегда был свободен, сейчас был завален книгами, стульями, и даже скелет дракона, который Рональд часто подолгу рассматривал, за что постоянно получал толчок в бок от Гермионы, грудой костей рассыпался по полу. В классе было темно и неуютно: окна, выходившие на Запретный лес, подернулись пеленой постоянных лиственных сумерек и грязью, что накрыла некогда прозрачную поверхность с внешней и внутренней стороны. Первым делом Грейнджер вознамерилась открыть их, чтобы впустить сюда хотя бы несмелый глоток жизни. Она, вытащив палочку из кармана, парой движений ловко распахнула окна и, удовлетворенно взглянув на Малфоя, кивнула, удостоверившись, что парень рядом. — Уже лучше, — выдохнула Грейнджер, с надеждой посмотрев на бледное лицо. — Насколько мне известно, всю артефакторику преподаватели хранили в комнате, — Гермиона указала на небольшую винтовую лестницу из камня. — Чтобы студенты ничего не натворили, разумеется. — Грейнджер, — снисходительно посмотрел на неё Драко, — я ведь тоже тут учился. В темноте класса он, казалось, чувствовал себя естественно и непринужденно: ничто в его лице не выразило удивления, ни одного движения губ или светлых бровей не отразилось на практически мертвенно-бледном челе. — Значит, мы теперь почти напарники? — с какой-то колючей улыбкой спросил Драко и, быстрее, чем успел осмыслить свои же слова, спросил ещё кое-что, от чего ладошки девушки вспотели. — Ты сегодня будешь спать уже здесь? — он скучающим видом окинул помещение. — А что, Малфой? Не сможешь спать без меня? — на секунду улыбнувшись, Гермиона отвернулась к окну, и её лицо приняло деловое, сдержанное выражение. — Ну, ты же без меня не спишь, — с легкостью парировал парень и, точно не замечая нахмуренных бровей Грейнджер, принялся аккуратно вышагивать по открытым поверхностям пола, на которые можно было ступать, не испортив дорогую обувь. И всё равно временами слышался какой-то треск под его ногами. Когда Драко не без определенных усилий скрылся в соседнем помещении, предоставив Гермионе право самолично сразиться с разрухой класса, стало тихо. Девушка с недоумением и непониманием смотрела на дверь, которая сначала послушно открылась, а затем закрылась, чтобы затишье обрушилось на её плечи могильным беззвучием. Сердце стучало быстро, неистово, и Грейнджер не могла себе дать отчета, по какой причине это с ней происходит. Быть может, дело было в недосыпе или волнении, что ей пришлось испытать за последние сутки; быть может, так холодно и страшно смотрел на неё класс своими перевернутыми столами и костяными осколками; быть может, стены и потолок дышали на неё ответственностью и отречением от прошлого. В какие-то моменты, когда тоска и одиночество нападали на неё из-за угла очередного ночного коридора Хогвартса, который она пересекала, двигаясь к Залу, она искренне подумывала вернуться в Нору и стать Мракоборцем. Или, если, конечно, Джордж бы на это пошел, стать его бизнес-партнером. Грейнджер смахивала эти тщедушные мысли, как смахивала сейчас пыльную коросту с добротного дубового пола движениями палочки. Гермиона знала, что такой расклад, в конечном итоге, похоронит её заживо, и она станет той, кем всегда боялась стать. Нервной тенью от самой себя, бездушной гранью своей личности. Она будет вставать в одно и то же время, чтобы злобно огрызаться на друзей так, чтобы они того не заметили и не считали, а оттого испытывать странную радость и удовлетворение; она будет держаться рядом с Гарри и Рональдом, всегда надеясь, что когда-нибудь её старания заметят и поблагодарят. Болезненные мысли, которые диктовал страх одиночества, Гермиона гнала от себя прочь, запираясь на всевозможные замки своих слабоощутимых желаний, ощущения себя на своем месте и преданности важному, достойному делу. В конце концов, она отвыкла быть одна. В маггловском мире у неё не успело завестись постоянных товарищей и приятелей, а потом… Потом она всегда была с Гарри и Роном. Теперь рядом был Малфой. Всегда где-то по левую сторону, за спиной или, как сейчас, в соседнем помещении. И когда Грейнджер включала анализ, то страшно пугалась происходящего. Ничего уже не могло быть, как прежде. Она не могла не защищать его, хоть и достаточно пассивно для своего темперамента, за общим столом Норы, не могла не думать о том, что каждый раз человек, которого она считала мерзким и отвратительным, рискует жизнью, не зная, оборвется та в этот день или нет. В этом Гермиона углядела поступок. Если рассуждать откровенно, то Драко пожертвовал собой ради своей семьи. То же когда-то проделала и она. Впервые за все годы Малфой стал для неё не набором негативно окрашенных образов и штампов, а человеком. Репаро, ведомое её палочкой, натружено собирало кости дракона, они соединялись медленно, но неумолимо, чтобы в конечном итоге явить взору Грейнджер цельный скелет, который она, добавив левитационные, подвесила на нужное место. Стеллажи, также восстановленные ею, ровной деревянной плеядой выстроились у стены класса, и Гермиона быстро наполнила их учебниками, рассредоточенными до той секунды по помещению целлюлозными плевками. Класс всегда менялся с каждым новым преподавателем. При Локонсе всё вокруг вопило о напускной роскоши и известности: стены были увешаны портретами Златопуста, отличавшимися разве что поворотом головы; при Люпине окна занавесились плотными шторами, а год, проведенный в обществе Амбридж, Грейнджер запомнила только занятиями в Выручай Комнате. Проектор вновь занял свое место в отдалении класса, и Гермиона прошла вперед, обойдя расставленные и починенные парты, чтобы двинуться вверх по каменной лестнице. За дверью было тихо, и она не знала, может ли войти так, чтобы не помешать Драко и его работе. Но всё же она решилась приоткрыть дверь и первое, что увидела — тело Малфоя у стола. Он лежал головой к двери, рядом с его обессиленной правой рукой лежала маска, которая, точно спаявшись с его окостеневшими пальцами, наполняла руку болезненно-фиолетовым свечением. На какое-то мгновение зрелище так поразило её, что Грейнджер осталась стоять в дверях, не решаясь двинуться внутрь. Время тянулось медленно, и она, уже позже, помнила каждое свое действие, как маггловский хирург, задача которого состояла в том, чтобы сохранять хладнокровное спокойствие и не паниковать. — Глациус, — палочка, оскалившаяся на явно проклятый предмет, послушно выдала выброс морозного воздуха, и маска для рассмотрения Лобалугов покрылась инеем. Лобалуги — существа очень пугливые, и когда им грозит опасность, сокращают свой мешочек с ядом. Маска позволяет волшебнику остаться незамеченным и вовремя наколдовать защитные. В этот момент через маску видны бирюзовые искры, предвещающие о выделении яда. Она читала об этом. Или… Или они это проходили с Люпином. — Депульсо, — выкрикнула Грейнджер, и маска отлетела вглубь комнаты. Куда-то за стол. Проклятье замерло в руке, подсветив вены ненормальным индигоносным свечением. А потом Гермиона делала всё по инерции и постаралась надолго стереть из памяти, как вспарывает руку Малфоя чарами.

***

Снейп, сгорбившись над очередным пергаментом, сидел за столом и иногда поглядывал чернотой глаз на Драко, чтобы поджать губы и снова рухнуть вниз: своим вниманием проглотить перо и чернила, выписывающие на белизне листа что-то, несомненно, важное. Иногда его длинный прямой нос пытался трансформироваться в аккуратный женский нос его матери, что, вообще-то, очень забавляло Малфоя, и он сдерживал смех, добавляя в зелье измельченные мысли и воспоминания. Под его руками нож, режущий первый полет на метле, выглядел странно-медикаментозно, и иногда в лезвии углядывались щели змеиных глаз Лорда. Тогда Драко старался не смотреть на нож, чтобы не провалиться в Айлей. Он чувствовал, что может это сделать — достаточно чуть ослабить последние всполохи контроля, чтобы пейзаж трансформировался. Ну, вот, снова он думал об Айлей. Теперь стол Снейпа, чернеющий на холоде иссине-голубого пейзажа, казался далёким и расплывчатым. До его носа почти ощутимо доносился запах соли и влаги, а вдалеке, за спиной Северуса, виднелся каменный старинный маяк. — Что нужно было сделать, Драко? — спросил профессор, и вопрос эхом отразился где-то в пространстве, долетев до него скорее смыслом, чем словами. Правую руку начало неприятно саднить, и парень нервно почесался. Почему-то его кисти при взгляде на них расплывались и скорее походили на газообразные щупальца. — Наколдовать защиту, — пронеслось где-то у его рта. И Малфой не знал, где звучат слова. Как их складывать во что-то членораздельное, но у него, кажется, получалось неплохо. А потом пространство начало наполняться водой: тёмной и, вместе с тем, кристально чистой. Стол погружался вниз, и лицо Снейпа снова неумолимо преобразовывалось в лицо Нарциссы, чтобы отразиться маской и приобрести змееподобные черты. — Что нужно было сделать? — Наколдовать защиту, — кричал он, и смотрел с вниманием, как фразы становятся пузырьками воздуха под толщей воды. Он задыхался с пониманием, чтоб необходимо было наколдовать защиту. Откуда-то с нахлестом, с тяжестью, с неумолимостью возвращалась боль. Рука горела, и Малфой, наконец, сумел почувствовать грохот сердца. Он звучал в его ушах валунами, сходящими с гор, жестокой селью, от которой хотелось укрыться. — Малфой! — донесся до него голос, врывающийся в сознание неприятной иглой. — Я не буду разводить фестралов для квиддича в Мэноре! — с яростью, на которую был способен, прорычал он и понял, что ему нужно двигаться. Нужно срочно двигаться. — Тише, Малфой, — что-то неприятно навалилось на него всей мягкостью тяжести, чтобы помешать. — Не нужно двигаться, тебе нельзя сейчас. Тогда нужно было кричать, звать на помощь. И он всхлипом подал вверх сноп красных искр. Голосом, надрывающимся, дробящимся на сотни колебаний звуковой волны. Об этом вопила рука. Она орала, что ему нужно отключиться. Или звать на помощь. И Драко отключился.

***

Боль постучалась в его сознание настойчиво, немедленно дав сигнал к тому, чтобы открыть глаза. И Малфой их распахнул, увидев перед собой лицо Грейнджер. Девушка, склонившись над ним, с настойчивостью сжав руку своей жесткой хваткой, что-то делала с ним. Пахло анисом. — Экстракт бадьяна, — с шипением втянув воздух, прорычал он, инстинктивно постаравшись вырвать руку из цепких пальцев. — Верно, Малфой, — спокойно отозвалась Грейнджер, посмотрев в его широко распахнутые от ужаса и боли серые глаза с жесткостью. Только её нижняя губа нервно подрагивала, подавая сигнал, что что-то в её личности протестует против такой экзекуции. — Маска оказалась проклятой, — дежурно доложила девушка, снова уткнувшись взглядом чайных глаз в его руку. — Но ничего серьезного. Вероятно, Кэрроу. И он тоже посмотрел на руку. Аккуратный горизонтальный разрез, не задевший вены. Браво, Грейнджер. Этот разрез он правда назвал бы: «Браво, Грейнджер». — Где я? — сжав зубы, он постарался звучать строго, сурово, но прозвучал скорее болезненно-убого. Бадьян по своему действию напоминал кислоту, которая разъедала плоть. Ужасно больно. Как локальный островок Круциатуса в теле. Но постепенно ярость ощущения стихала, оставляя скорее нытье кожи и саднящую муку. — Там же. В преподавательской части класса, — доложила она, закупоривая небольшой пузырек и вставая с кровати. Комната, напоминающая неприбранную конуру, поздоровалась с ним своим болезненно-жёлтым свечением настольной лампы на столе. Взгляд иногда подрагивал, и Грейнджер, как чумной доктор, обтянутая чернотой водолазки и джинсов, что-то перекладывала на столе, с вниманием иногда обращаясь взглядом то к нему, то к поверхности, на которой валялись книги и ещё какие-то склянки. — Я рассказала обо всем МакГонагалл на вечернем собрании. Ты останешься тут на пару дней. Помфри сейчас работает в Мунго, так что мы не можем транспортировать тебя в больничное крыло, а тебе нужно восстановиться, — протараторила Гермиона и двинулась к двери. — А ты? — обеспокоенно спросил Драко, боясь, что Грейнджер прямо сейчас уйдет, и тогда он вынужден будет остаться один. Сердце предательски шумело, воздуха не хватало, и одиночество стало бы последней каплей, которая добила бы Малфоя окончательно. Гермиона лукаво улыбнулась и, выйдя за дверь, вернулась со спальным мешком, который тотчас же расстелила на полу. Потом в комнату вместе с Грейнджер вплыл небольшой чемодан Малфоя и приземлился на кровать рядом с ним; он же только сосредоточенно наблюдал, как девушка то залетает внутрь ущербно-жёлтой комнаты, то снова выныривает, чтобы принести какие-то книги, свои вещи и ещё немного наполнить и без того тесную комнатушку. Наконец, она встала у кровати и с горделивым видом посмотрела на Драко. Ему не оставалось ничего, кроме как улыбнуться той улыбкой, которую Грейнджер, несомненно, заслуживала. Парень пришел к этому заключению автоматически, и улыбка сама приятно преобразила его холодные аристократические черты. — Да. Мы ведь не спим друг без друга, — как-то глупо заключил Драко. — Только мне все равно не нравится идея того, что ты будешь спать в мешке, пока я валяюсь на кровати. Что-то есть в этом от убеждений, от которых всё магическое сообщество резонно решило отказаться, — с улыбкой туманно проговорил Малфой. — И что ты предлагаешь? — вздернув нос, спросила Грейнджер. — Я, как проигравшая сторона, в мешок, ты — на кровать. — Нет, тебе сейчас не рекомендовано шевелиться, — отрезала Гермиона и, отодвинув стул с неприятно постукивавшими по поверхности пола ножками, села за стол, открыв книгу. Она сосредоточенно нырнула вниманием в фолиант, точно не замечая присутствия Малфоя. Всё в её стане вопило о собранности, рациональности и о том, что произошедший эпизод ничего, в общем-то, не пошатнул в её стройном, выглаженном мире. И только длинная прядь, выбивающаяся из собранного наскоро пучка, срываясь на визг, вопила о ненормальности и иррациональности происходящего. — Грейнджер, — окликнул Малфой, и ровное желтое лицо повернулось к нему. — Спасибо тебе, — слова кинулись в пространство неистовостью и каким-то тихим смирением с происходившим. Девушка только кивнула и снова уставилась в книгу. Драко впервые ловил себя на мысли, что ему хочется говорить с Грейнджер. И, в то же время, ему было странно осознавать себя собой в этом неловком и шатком взаимодействии; Грейнджер то привычно хмурила брови, то смотрела на него спесивым взглядом, то хохотала, то разворачивалась и уходила, не продолжая диалог. Вся она, от мысов кроссовок до кудрявой макушки, была, словно оголенный нерв: что-то в ней ломалось и снова воскресало после кратковременного распятия. Она была раздражающей. Раздражающей в своем понимании и знании «как нужно», в своих инстинктивных, почти детских проявлениях, когда, к примеру, улыбалась Драко, не задумываясь о том, как это могло выглядеть со стороны. Грейнджер раскрывалась легко и непринужденно, так, будто ей это ничего и не стоило, и так, будто между ними не было зияющей пропасти и не было всех выходок Драко, за которые, если говорить откровенно, он бы сам набил себе морду. Всю школьную жизнь Малфой стремился ударить её словами наотмашь, так, чтобы снять с овала лица эту восторженно-горделивую эмоцию, эту желчь, вытекавшую из карих глаз при малейшем столкновении взглядов в коридоре. Сейчас ему нравилось, как она делала вид, что его тут нет и что он не прожигает почти настоящую дыру в её профиле взглядом. Голова её нервно отзывалась на прочитанное: Грейнджер то хмурилась, то слегка поднимала брови, то поджимала губы и быстро перелистывала страницу. Малфой как будто впервые заметил её в этом сотканном лампой желтом натюрморте комнаты; впервые он не мог заставить себя скривиться или шепнуть что-то ядовитое, колкое, неприятное. И дело было, однако, не совсем в том, что девушка спасла его дешёвенькую жизнь; нет, что-то странное отзывалось в нём на её присутствие. Это было почти неуловимо, но уже вызывало и странный дискомфорт, и непонятное ощущение, что он каждой клеточкой своего тела, каждой конечностью, мыслью и взглядом должен был быть на этом самом месте и не двигаться. — Ты слышал что-нибудь о том, что палочки могут не откликаться на заклинания? — наконец, нарушила молчание Грейнджер, развернувшись вполоборота. — Нет. Я никогда не увлекался изучением таких артефактов, но знаю, что Лорд лично приказывал не уничтожать изъятые у магглорожденных палочки, — объяснил он, даже не попытавшись оторвать взгляд от Гермионы. — Да, — добавила она, и лицо её приняло задумчивое выражение, — у Яксли при обыске изъяли палочки. Они были в одном из хранилищ, насколько мне известно, — удовлетворившись этой мыслью, Гермиона снова развернулась к столу. — Почему ты спрашиваешь? — вдруг продолжил диалог Драко. Она странно вдохнула. Измученно, измотанно, устало. Так, будто в её голове растянулся вопрос о необходимости рассказывать что-либо. — Джордж, — подумав, всё же решила объяснить она, — он говорит, что его палочка не откликнулась на заклинание во время битвы. — Это невозможно. — То же самое сказала и я, — скрестив руки на груди, Гермиона откинулась на спинку стула и принялась размышлять. — Я не сомневаюсь в его способностях. Просто думаю, может, в его памяти что-то исказилось… Или ему просто сложно признать свою ошибку. — Это к нему ты тогда убежала? — этот вопрос, наверное, должен был прозвучать в конечном итоге. Гермиона сдержанно кивнула. — Ты ведь работаешь с артефактами. Палочка — это артефакт, — скупо озвучивала она, — значит, теоретически, ты бы мог проверить, всё ли в порядке с палочкой Джорджа. — Нет, Грейнджер, — какой-то странный гнев поднялся из глубин его болезненных ощущений, — во-первых, я не производитель артефактов. Во-вторых, с чего бы мне нестись к твоим дружкам сломя голову? Я работаю на Хогвартс, — едко отчеканил он и прикрыл глаза. — С того, что я спасла тебе жизнь? Вопрос повис в помещении чувством физической боли в руке и неприятно отозвался в ментальном теле ворохом мыслей, которые, наверное, необходимо было тщательно обдумать. Он снова оказался кому-то что-то должен. Малфой вечно был в долгу. По крайней мере, так он часто ощущал себя, когда снова и снова делал то, что «должно и нужно». Его заталкивали в новые обстоятельства, как в прокуренную комнату два на два метра, чтобы устроить допрос с пристрастием и всё равно вытащить пыточными клещами согласие на нужные поступки. — Если ты планируешь припоминать мне это до конца дней, то лучше бы ты не спасала мне жизнь, — устало сказал Драко, открыв глаза. Веки поднимались нехотя. В мгновение мгновений усталость подкралась к нему, навалившись всем титаническим весом, чтобы отнять желание находиться и быть. Говорить и спрашивать. Даже Грейнджер, которой до этой секунды было отдано заслуженное место в его пожелтевшем вечере в пыльной комнатушке, показалась парню несуразной и жестокой частью всепоглощающего морального давления и безысходности. — Ты говорил, что нужно наколдовать защиту, когда я… — Гермиона замолчала на секунду. — Когда все произошло. О чем ты говорил? — По-хорошему я каждый раз должен использовать защитные, — почему-то вяло объяснял Драко, хотя говорить ему не хотелось, но и молчать, в общем-то, было неприятно и противно. Слова вертелись на языке и давили на сомкнутые губы. — Но ты их не использовал? — Но я их не использовал, — рвано выдохнул Малфой. — Почему? — поинтересовалась она. — Да мать же твою, — резко рассвирепел парень, — потому что, наверное, я всё-таки в глубине души надеюсь, что один из артефактов меня прикончит раньше, чем проклятье, — ему хотелось вскочить и уйти прочь. Он пожелал раствориться в мерзко-абрикосовой глубине комнаты. Только бадьян, помутнивший разум, не давал ему сдвинуться с места, чтобы поскорее спрятаться с этой угловатой слабостью, которую Драко душил в себе, прятал, не давая той вырваться наружу. Гермиона виновато смотрела на него. И от этого ещё сильнее ощущалось желание выйти вон. Заставить Грейнджер уткнуться взглядом в книгу и молчать до скончания веков. — Иногда я думаю, что я специально не ем или ем мало, — помедлив какое-то время, произнесла Гермиона, — думаю, это странное стремление к самодеструкции, — рационализировав, заключила она. Малфою стало определенно легче, когда девушка это сказала. Его не стали наставлять, учить жизни или говорить, что так нельзя с собой обращаться — мать постоянно напоминала ему одним своим тоном и выражением фарфорово-бледного лица, что с ним, его поведением, бесконечной рефлексией и безответственностью что-то не так. Не так, как у нормальных волшебников. Блейз косился, и широкие тёмные брови услужливо ползли вверх, когда Малфой после очередного собрания в Мэноре обессиленным заползал в слизеринскую спальню и на все сочувствующие оклики говорил: «Да плевать, будь, что будет». Всё вокруг старалось ему намекнуть, рассказать, уверить, что с ним, Драко Люциусом Малфоем, что-то неправильно: он смотрит не так, говорит что-то лишнее или не соответствующее ситуации, реагирует неуместно или безрассудно. Ощущение того, что в этом он был не один, успокаивало; злость стремительно стихла, передав главенство усталости. Рука все ещё ныла и болела, и Малфой почти успел смириться с этим ощущением. Гермиона, облокотившись на стол, что-то усердно рассматривала в книге, вероятно — как заключил Драко — подготавливалась к новому учебному году. Или читала что-то, чтобы развеять печаль и тревогу, что паутиной оплетала комнату. Драко позволил себе ненадолго прикрыть веки, спрятавшись от грушевого света настольной лампы и объективно тяжелого дня с его болью, чувством долженствования и наготой души.

***

Следующее утро для Малфоя началось с подноса с кофе и овсянкой на кровати. Грейнджер сидела за столом, точно так и не сдвинувшись с места со вчерашнего вечера, и поглощала свой омлет, запивая его тыквенным соком. Сегодня она ела быстро, то ли торопясь, то ли испытывая определенный дискомфорт от завтрака в таких условиях. Утро серым балдахином накрыло окна, и, когда Драко немного приподнялся на уже заметно окрепших руках, чтобы занять более удобное положение, он заметил, как за кованой решеткой окна чернеет Запретный Лес. Казалось, что он, живой, опоясывающий, окружал третий этаж с прохладным классом, сжимая его в своем тернистом кольце. Когда хлопок постельного белья, пахнущий чистотой, зашуршал, Гермиона тотчас обратила свой взор на Малфоя. — Как рука? — спросила она в манере ученого, наблюдавшего за своим подопытным экспонатом, крысой номер десять. — Лучше, — честно ответил он, показательно пошевелив пальцами, затем сжав руку в кулак и, разжав, слегка пригладил растрепавшиеся волосы руками: они торчали заломами, в серых глазах ещё во всю читалась недавняя близость с Гипносом, а губы облизывались устало и лениво. — Я могу посмотреть? — деловито спросила Грейнджер, делая глоток тыквенного сока. За последние двое суток они, пожалуй, общались слишком много, и Драко даже успел несколько привыкнуть к Гермионе, что его тревожило и раздражало. Малфой не любил привязываться к вещам и людям; он не терпел привыкать или вводить в постоянство взаимодействие с конкретными лицами или объектами; он покупал новые вещи два раза в год — на Рождество и летом, чтобы не слишком цепляться за конкретные образы и тряпки. Не прикипать. В детстве, когда ему было около семи, его любимый пес Кайл, эрдельтерьер трех годов отроду, по словам матери, убежал из поместья. Драко любил Кайла и заботился о нем, насколько позволяло его детское самолюбие: по вечерам Малфой спускался на ужин исключительно со своим компаньоном, а потом подолгу играл с ним в саду, и они вместе по случайности топтали плетистые розы матери, чтобы вновь удостоиться осуждения и холодных профилактических бесед. Кайл очень виновато ложился у ног Нарциссы и трогательными глазами вглядывался ей, наверное, в самую душу, после чего она примирительно поджимала губы и скупо произносила: «Ну, ладно, идите». И эльфы снова и снова обрезали поломанные ветви, а Драко и Кайл вновь ненароком покушались на их капризную, очаровательную красоту. И вот однажды мать сказала, что Кайл убежал. Мальчик очень долго переживал эту трагедию, бродил вокруг поместья и звал своего друга, надеясь, что тот ещё вернется, обязательно найдя дорогу домой. Первым делом после пробуждения он звал эльфийку Лу, чтобы спросить её о возвращении Кайла. Надежда разгоралась в нем ярким пламенем до той секунды, пока уши домовихи не опускались с унынием, а писклявый голос не произносил: «Нет, господин, собака не вернулась». Мать тщетно уговаривала его завести нового щенка. Можно было бы даже, по её словам, завести эрдельтерьера, но, по мнению маленького Драко, ни одна собака в мире не смогла бы заменить ему Кайла. Только многим позже, когда Малфою уже исполнилось четырнадцать, отец в ходе пьяной злости рассказал ему, что задушил Кайла, когда тот случайно укусил его, намереваясь поиграть. Драко больше не заводил питомцев. Драко больше не привязывался. Он запретил себе это, как запрещают лишний кусок пирога или торта. Чем сильнее отец чувствовал — а он определенно точно чувствовал — приближение Лорда, тем ожесточеннее он выжигал в Драко детство, тем быстрее Мэнор покрывался налетом холода, разочарований и агонии; и тем меньше Малфой хотел возвращаться в поместье. — Да, — жестко проговорил парень, — можешь посмотреть, — он отвернул голову к окну, чтобы не смотреть на приближающуюся Грейнджер. Медленно в воздухе проплыли черные пятна фестралов. — Отлично, — заключила Грейнджер, — думаю, что завтра ты уже будешь в полном порядке, — девушка улыбнулась ему ободряющей улыбкой, но Драко сделал вид, что того не заметил. Натянув привычную маску безучастности, он решительно смотрел в окно так, словно кроме него в мироздании ничего и не существовало; тогда Гермиона, пожав плечами, спокойно отошла в другой конец комнаты и принялась доедать свой завтрак. Малфой тоже потянулся к подносу, положил его на ноги, укрытые одеялом, и принялся пить кофе — вся надежда оставалась только на тонус, который тот мог подарить; оставив на языке приятную горечь. Мысли Драко были сосредоточены на происходившем, и, вместе с тем, ещё сонная голова была обеспокоена настоящим моментом. Если сначала все нормальные контакты с Грейнджер можно было объяснить стремлением как можно скорее встроиться в новый порядок вещей и желанием поднять настроение словесными перепалками, то теперь Малфой не мог себе растолковать, почему, к примеру, испытал беспокойство, когда подумал, что Гермиона может уйти, оставив его одного. Это было вчера. Сегодня она сидела рядом, прямо напротив, и ему стоило огромных усилий не начать разжигать конфликт, проявив известную долю экспансии, чтобы, возможно, даже перейти черту. Драко испытывал тревогу: с одной стороны, всё изменилось, и ему не хотелось терять что-то новое, образовавшееся в нём практически внезапно, с другой стороны, он отчаянно нуждался в откате назад. Ему хотелось остановить те изменения, которые происходили вокруг, и он с жаждой ожидал, когда можно будет упрекнуть Грейнджер за не тот тон разговора, не то выражение лица; и когда в нём просыпалось это неуклюжее, тщедушное, слабохарактерное желание, Драко испытывал раздражение уже по отношению к самому себе. А Грейнджер по-прежнему сидела за столом. По-прежнему легко и непринужденно подплывала к нему, чтобы, кажется, проявить заботу и участие. И на него тотчас наползала неловкость и бессильная злоба. — Я обещала сегодня помочь мадам Пинс привести в порядок библиотеку к учебному году, она вернулась из Шармбатона ночью, — наскоро проговорила Грейнджер, и опустевшие тарелки растворились в воздухе по приказу её волшебной палочки. — Тебе что-то нужно? Может, что-то почитать? — Нет, — коротко и холодно покачал головой Драко, — у меня все есть, — он направил взгляд в сторону своего чемодана, который так и лежал на кровати. К телу постепенно возвращались силы, хотя, положа руку на сердце, Малфой мог отметить, что всё ещё чувствует себя паршиво. Оставшись один, он залез в чемодан, зачарованный заклятием незримого расширения, и изъял из него кожаную папку Снейпа. Колба с воспоминаниями стала объектом, про который Драко и не дал себе подумать слишком подробно; письмо Северуса надорвало что-то в нем, и ему требовалось время для того, чтобы действительно, как и говорил профессор, воспринять все безоценочно. Советы, напутствия и предупреждения авторства Северуса редко бывали бесполезными или ошибочными. Если уж точнее, то вообще никогда не были таковыми. Только это и заставляло Малфоя постепенно учиться доверять Снейпу: когда из раза в раз, ведомый подростковым инстинктом и протестом, ты делаешь все наперекор данным рекомендациям и получаешь свою порцию дерьма разной степени фатальности, умение слушать и прислушиваться начинает тренироваться в тебе, как упругая мышца. Так Северус, обойдя все психологические защиты и «приемчики» Драко, все равно вошел в его жизнь и стал важным её элементом, чтобы, в конечном итоге, умереть и снова оставить его одного. Малфой мог злиться, протестовать, испытывать усталость и даже ненависть, но Снейп, тем не менее, стал его наставником, учителем и другом. Просто каждый раз, не поддаваясь на провокации, он доказывал, что не желает Драко зла и не хочет его мучений и смерти. Примерно так же поступал и Блейз. Наверное, именно поэтому Малфой надеялся увидеть его снова в Хогвартсе, но почему-то сам не писал первого письма. Даже Нотт, который по всем прогнозам других ребят должен был спеться с Малфоем, быстро предпочел ему компанию Паркинсон и Флинта. С Драко было тяжело, и немногие могли действительно проникаться к нему теплыми эмоциями и симпатией. Парень, раскрыв папку, пробежался глазами по первому исписанному пергаменту с заголовком: «Бриан Лакруа. Родовая магия как феномен меньшинства». У Снейпа был ровный почерк. Буквы жались друг к другу, как чернильные сироты, иногда налипая друг на друга и не пытаясь даже сколько-нибудь наклониться в одну или другую сторону. Северус сухо изложил содержание книги, которую, очевидно, добыл с большим трудом — знания о родовой магии даже в семьях чистокровных волшебников не особенно обсуждались. Во времена «обучения» Драко сначала справлялся сам, как слепой котенок, выброшенный на середину пруда, потом же, когда чтение стало привычным и приятным навыком, главной его наставницей стала родовая библиотека. Что примечательно, многие из тех фолиантов, которые Малфой открывал с легкостью и различал содержимое просто превосходно, держав также перед глазами учебники углубленного изучения рун, для Люциуса представлялись либо пустыми, либо он их не замечал вовсе. Иногда отец с какой-то странной ностальгией и благоговением рассказывал, что сам проводил много времени в этой комнате: Малфой старший упоминал о различных формах проклятий и о том, что некоторые книги так и не открыли свои тайны для него. Все книги, которые Драко брал в свои руки, читались им просто и ясно. Потом в «учителя» ему набилась Беллатриса. Её духовная скупость, сухость и зависимость от настроения Лорда порождала в ней нездоровую тягу к чему-то «вечному» — как выражалась она сама. В действительности, всё «преподавательские» потуги тетки выливались в садизм, истерики и балансирование на грани помешательства, когда Белла вновь и вновь применяла к Драко непростительное, чтобы «научить». Всё, чему в ходе таких экзекуций научился Малфой — обходить обезумевших родственников стороной и выживать, как придется. Затаиваться в засаде до того момента, когда можно будет метнуть нож в обнаженную шею. Лакруа ссылался на древнюю легенду, по которой Смерть наказала Салазара Слизерина за его гордость и нетерпимость. Когда тот ушел из школы, рассорившись с Годриком и отправившись на поиски новых учеников, способных и достойных продолжить его дело, он долго следовал по болотистым пустошам Дартмура, проклиная Хогвартс, старых товарищей и испытывая нескончаемую, ужасающую злобу, развратившую его сердце. В одной из деревушек он встретил девушку с длинными чёрными волосами, которая пригласила его в свой дом добрым гостем. Она долго упрашивала его обучить её искусству магии будучи магглорожденной, но Слизерин пришел в ярость и, когда уже было направил на девушку волшебную палочку для убийства, лицо девы стало необратимо меняться. Одна его половина осталась мертвенно-красивой, другая же стала черепом, обтянутым разложившейся плотью. «Отныне и во веки веков будешь ты и твои потомки мучиться от даров моих, которые, давая вам особенности, будут каждый день отбирать ваши жизни. Это послужит напоминанием о том, что перед смертью все равны». Малфой устало вздохнул и нахмурил брови, отложив пергамент в сторону. Какие-то обрывки этого мифа он встречал и в собственной библиотеке, например, в состав одного из поддерживающих и восстанавливающих зелий входило «Раскаяние Салазара». Этот ингредиент в действительности содержал в себе слезы Ирландского Феникса, Авгура. Опять же, ни в одной книге по Зельеварению не используется этот редкий ингредиент: во все времена волшебники боялись и сторонились Авгура, так как считалось, что его крик предвещает скорую смерть. Драко быстро отчаялся искать слезы — даже торговцы черного рынка смотрели на него с ужасом и сочувствием из-за редкости товара и невозможности его достать. Лакруа не открыл ему новых тайн: Малфой и сам чувствовал присутствие смерти, когда выходил за грань. Если пытаться объяснять это человеческим языком, то в какие-то моменты работы тело покрывалось ядовитыми мурашками, становилось холодно, и возникало непреодолимое, ужасающее по своей природе желание жить. В моменты выхода из транса Драко быстро утирал глаза от слез — они обрушивались на него вместе со льдом ощущений сами, и он никак не мог этого контролировать. А легенды… Что ж, они на то и легенды, чтобы пытаться объяснить сложные понятия простыми историями, включив в них поэтичность и красоту. Намного интереснее, как показалось Драко, был труд Тассе, магглорожденного волшебника, женившегося на чистокровной даме. Она, по уверениям своего мужа, родилась со способностями к целительству и часто излечивала его головные боли и другие страдания стареющего организма, даже не прикасаясь к нему. Жена Альфонсо присаживалась на стул, закрывала глаза, а затем голова проходила. Но она никогда не рассказывала, что происходит с ней в процессе и как именно она достигает такого результата. Далее Тассе подробно описывал, что происходило с женой после: она могла подолгу мучиться сама от головных болей и совсем не вставать с кровати, а в один из дней на её теле появилось черное пятно, которое с каждой новой работой разрасталось и отнимало у любимой силы. Похоронив жену, Тассе посвятил всю свою жизнь изучению родовой магии несмотря на то, что сестра погибшей всегда говорила о том, что ее родственницу убило не какое-то неизвестное проклятье, а он, Альфонсо. Якобы браки с грязнокровками до добра не доводят. Малфой неопределенно хмыкнул. Что ж, было ясно, что господин Тассе, несмотря на все свои околонаучные старания, упустил главное — причину, по которой на теле его жены появилось пятно. Ещё в тексте не упоминалось, где именно локализовалось проклятье. А то, что это было именно проклятье, Малфой ни секунды не сомневался. Драко хорошо знал этот магический почерк и ощущения, сопровождающие проклятого. Во-первых, потому, что сам учился жить с этим клеймом, которое разрасталось в нем, как грязная опухоль, во-вторых, потому что книги библиотеки содержали множество информации о том, как проклинать предметы или людей; но намного меньше существовало литературы о том, как снимать тёмную магию. Тем более, когда актором проклятья является даже не человек, а непонятный «дар», который передается непонятно как и остается табуированной темой даже для круга «своих». Ничего нового Драко, очевидно, не узнал, кроме того, что он умрет. Малфой даже, наверное, смирился с этой необратимостью, хотя и не оставлял попыток справиться с этим дерьмом. Иногда ему хотелось совладать с законами биологии и сценариями, по которым развивается проклятье, и он в какой-то глупой попытке обуздать смерть проявлял «чудеса» безалаберного отношения к себе и своему здоровью. Именно поэтому он не колдовал защитные — ему казалось, что так он хотя бы может контролировать происходящее, приближая собственную кончину, а не находясь в томительном ожидании того, когда смерть настигнет его в самый неподходящий момент: с растрепанными волосами или, прости Мерлин, в туалете. Малфой рассмеялся. Наверняка смерть в туалете со спущенными штанами стала бы веселой историей, которую Блейз, не стесняясь, рассказывал бы в барах или при сеансе незапланированного пирсинга перед сексом. Как ни странно, девушки находили забавным и возбуждающим то, что Забини сначала больно тычет их иголкой, потом, применяя изобретенные им же самим методы быстрого заживления проколов и формирования каналов в формате каких-то варварских заклинаний, тащит их в постель. Гребанные извращенки. Драко ещё долго вчитывался в пергаменты, исписанные рукой Северуса, чтобы голова приятно и устало откинулась на подушки, потребовав законное время на восстанавливающий сон.