Глава 7.
25 мая 2023 г., 17:10
Май растворился. Календарные листы по всей магической Англии срывались в кабинетах Министерства, больших домах и крошечных лачугах, чтобы оповестить о прибытии недружелюбно-холодного июня. Дни летели со свистом, сливаясь в единое событийное полотно, в котором Грейнджер корпела над кабинетом, облагораживала свою преподавательскую часть класса и внимательно следила, чтобы что-то не пошло не так в стенах её заново выстраивавшейся реальности. Желания кипели в ней, как раскалившийся чугун, и Гермиона все глубже ныряла в потрепанные фолианты, чтобы вшить в подкорку мозга содержание учебников Квентина Тримбла.
Она временами помогала мадам Пинс в библиотеке и испытывала необъяснимый трепет от свободного прохода в Запретную Секцию. Даже Невилл к Ирме подходил виновато и, точно извиняясь за свой визит, просил «По следам Мандрагоры» из таинственной зарешеченной части библиотеки; Грейнджер же вовсю летала между стеллажами, не удостаивавшись даже привычно-уничижительного взгляда мадам Пинс. Так постепенно она сращивалась с новой социальной ролью, и её узкие плечи расправлялись, а аппетит возвращался, добавив румянца щекам и складочку на животе.
В какой-то из дней июня в Хогвартс вернулись привидения, и всё точно ожило: Сэр Николас иногда заглядывал на завтрак в Большой Зал и вихрем проносился сквозь стены, чтобы приветственно отклонить голову и вызвать у Долгопупса нервную икоту. В замке они больше были не одни, и это вселяло надежду. Портреты начинали разговаривать, что ещё не успело набить оскомину.
Иногда, когда голова успевала устать от скромного периметра кабинета, Гермиона вбегала в восстановленные объятия внутреннего двора. Клуатр с открытой колоннадой напоминал ей о целой маленькой жизни, проведенной в Хогвартсе. Эти светлые мысли постепенно заполняли собой кадры финальной битвы, и тогда девушка, садясь на камень, подставляла свое лицо небу, серо-голубому и необъятному, чтобы где-то в голове пронеслось странным осознанием понимание взросления.
Затяжная война отняла у неё важные этапы детства, подростковости и взросления нормальных девочек. Впервые за долгое время ей удавалось это принимать как данность. Или учиться это принимать. Грейнджер определенно находилась в этом долгом, бесконечном процессе, но теперь он не вызывал душевных мучений и желания поскорее разорвать цепь мыслей. Она обдумывала своё прошлое, чтобы признать, что, как бы то ни было, всё это было частью её биографии и частью её самой. Гермионе удавалось найти нужные рычаги давления на измученную психику, добавить внутренней уверенности и энтузиазма по части занятия преподавательскими делами; в закоулках личности отыскивались стержни самоуверенности и индивидуальности, чтобы «одиночество» постепенно трансформировалось в свободу и независимость.
Хогвартс восстанавливался и был почти готов к новому учебному году; это значило только одно — вскоре ей придется снова вернуться в Нору и окончательно разобраться с тем тихим конфликтом, что поселился в шатких стенах. Ей нужно было расставить точки над «i», потому что иного дома у неё не было и пока не могло быть. На заработную плату Грейнджер планировала заиметь на следующий год небольшую комнату где-нибудь в Лондоне — она ещё помнила город, в котором летом гуляла по паркам и площадям, присаживаясь на скамьи в тени деревьев, чтобы уткнуться в учебники следующего года. Гермиона всегда читала их заранее. Эти реминисценции были ценны не фактологией, скорее, самими чувствами и картинками, точно отпечатанными на обратной стороне век.
Ей нужно было тянуться к теплу и спокойствию. Девушка устала выбирать что-то смутно-понятное, холодное и неясное.
Кстати, о неясном. В конечном итоге, прокручивание в памяти разговора с Джорджем так её разозлило, что она долго отрабатывала заклинания трансфигурации в классе МакГонагалл, помогая зачаровать стеклянные шары таким образом, чтобы «вшить» в них всевозможные варианты превращения. Мысли, связанные с Рональдом, уже не беспокоили её ни на грамм. Даже непонятный секс в квартире на площади Гриммо стал просто ещё одним фактом из их неловкого романтического взаимодействия.
С ней что-то делали. Было жарко, непонятно и странно. Но, что обрадовало, почти не больно. Скорее терпимо.
Гермиона не жалела об этом, но тревожные всполохи эмоций иногда намекали ей, что, кажется, с ней как с девушкой что-то не так. В такие моменты она испытывала облегчение от того, что у них с Джорджем образовалась такая длительная пауза. Грейнджер ничего не знала о любви, как ей думалось. Всё то, о чем девушка читала — а о любви она читала откровенно мало — не откликалось в ней ни крошечной йотой согласия и понимания. Намного проще ей было понять руны, которые у большинства студентов вызывали округления глаз и выражение глуповато-неприкаянного недоразумения на лице. И пока другие студенты целовались в тени коридоров, пока устраивали первые свидания в Хогсмиде, учились ходить за руку и думали о том, с кем пойти на Святочный Бал, Грейнджер думала о том, чтобы Гарри Поттер поскорее раскрыл загадку яйца ко второму заданию Турнира.
В то утро, когда Малфой последний раз проснулся в её кабинете, он почти не смотрел на Грейнджер, только пил кофе и со скрупулёзностью собирал какие-то пергаменты, что до той секунды покоились на прикроватной тумбе. Когда Драко молча ушел, она тотчас очистила постель заклинанием и открыла окно. Ей хотелось, чтобы запах Малфоя растворился, исчез вместе с недовольным безразличным лицом.
Больше Грейнджер не вернулась спать в Большой Зал.
Они ничего не обсуждали, ничего не говорили, но оба с усердием избегали общества друг друга. Это появилось в воздухе.
Ощущение, что всё заходит туда, куда им обоим не нужно идти. И они молча решили впечатать свою обувь в цементное «здесь и сейчас», чтобы не сдвинуться с места ни на сантиметр.
Но они всё ещё позволяли друг другу пассивно находиться рядом за завтраком. Каждый июньский день, когда Грейнджер спускалась с третьего этажа, убрав волосы в пучок и надев что-то, во что можно было спрятать подрагивающее спросонья тело, Малфой уже сидел на своём месте за столом и листал «Пророк» с видом скучающего больного ублюдка. Он даже не поворачивался на звук её шагов.
Ей бы следовало садиться дальше, отодвигать тарелку или завтракать, как и многие преподаватели сейчас, в кабинете; но она с невозмутимостью и напускным безразличием садилась по правую его руку, закидывала ногу на ногу и принималась есть омлет. Лицо Малфоя, когда Гермиона позволяла себе беглый и осторожный взгляд исподтишка, было по-прежнему бледным и ничего не выражающим, только всё суше становились губы и всё тускнее и мутнее взгляд серых глаз. Тогда девушка испытывала желание схватить парня за плечи и как следует встряхнуть, влепить ему пощечину, закричать что-то нравоучительное, отрезвляющее, резкое. Он хоронил себя заживо, и это Грейнджер понимала как дважды два. Но она усилием воли сдерживала свои спасательские порывы.
Молчать, однако, было просто невыносимо. Гермиона чувствовала себя ребенком, которому объявили бойкот, и в один из дней, напоминавших все предыдущие, она влетела в зал ферзевой походкой и громко сказала:
— Доброе утро, Малфой, — в тоне её было столько невыраженной агрессии, что Драко против воли закатил глаза.
— Ты очаровательна в своих проявлениях, Грейнджер, — скупо ответил он на эту словесную двоечку, впечатавшуюся в оголенное чувство безучастности.
— Что, прости? — повернула голову она, немым вопросом во взгляде уткнувшись в бледный профиль с острыми скулами и выраженными челюстями.
— Прощаю, — с напускным великодушием сообщил Драко.
На этом их, несомненно, содержательный диалог окончился. В этот день они ели нервнее, и Гермиона то и дело задевала Малфоя локтем, постоянно прося прощения. Проделала она это ровно семь раз. Драко сохранял невозмутимость и с мерзкой аристократической улыбкой говорил что-то вроде: «Ничего-ничего, мне не причинило это дискомфорта».
В тот день они выбежали из Зала почти наперегонки, и оба дышали злобно, напряженно, взгляды их не сталкивались даже для кратковременной встречи, и одна фигура, женская, удалилась направо; другая, многим выше и острее, двинулась влево.
На общих собраниях Малфой сидел напротив Грейнджер и даже не смотрел на неё. Ни одного взгляда, жеста, движения бровей, как бывало раньше, и из-за этого Гермиона чувствовала злобу и желание снять с его лица эту уродливую маску смирения и повиновения. Он вытаскивал починенные артефакты из карманов и всё больше прятал себя в каждом безропотном вечере. Но, с другой стороны, почему Гермиону так вдруг стала волновать фигура Драко? Была ли это жалость? Или что-то другое?
Стыд? Может, в ней его присутствие вызывало такой безумный отклик потому, что раньше девушка просто мечтала, чтобы Малфой исчез из её реальности, а теперь он и правда мог исчезнуть?
Учебный план составлялся медленно, но с выверенной точностью и постоянством: каждый вечер Грейнджер, сверяясь с собственным внутренним графиком, составляла конспекты для будущих занятий, заполняла рабочий блокнот сносками и краткими важными справками из дополнительной литературы, чтобы дребезжащий звон навязчивых мыслей в голове хоть ненадолго стих. И он стихал.
Сейчас, когда Гермиона, порядком уставшая и сосредоточенная на одном из рабочих конспектов, спускалась в Зал на собрание, миновав очередной лестничный пролет, ей уже хотелось поскорее уснуть. Ночь опустилась на Хогвартс тёмной дымкой, луна, иногда поглядывавшая на девушку в высокие окна, сегодня была безрогой в своем зловещем мертвенно-бледном мерцании. Молочный свет, испускаемый ею, таинственно освещал коридоры и ложился прямо у стекол плевком колдовского свечения. Огни факелов подрагивали от потоков воздуха, которые поднимались от стремительно-уверенных движений девушки. Главная лестница, уже починенная, приятно встречала каждый шаг Грейнджер, воспроизводя эхоподобное приветствие.
Гермиона нырнула в приоткрытые двери Большого Зала и, подняв голову, живо пересекла длинное каменное пространство трапезной. Малфой уже сидел за столом с мрачным выражением лица. Перед ним на добротной деревянной поверхности покоились два шара из розового кварца, три пары перчаток из кожи дракона — явно для разделывания саламандр после их естественной смерти — и большое зеркало, инкрустированное речным жемчугом и недрагоценными камнями. Невилл, восседавший рядом, но сохранявший достаточную дистанцию, оплетал корни ростков чарами изумрудно-бирюзового цвета и постоянно сверялся с толстенной книгой. Его мозолистые руки с большими пальцами откладывали палочку, аккуратно укладывали корни в раствор неизвестного происхождения, и, нацелившись на очередной абзац, мягко поглаживали страницы талмуда.
Остальных видно пока не было, и Грейнджер, сев на привычное место в подготовке к томительному ожиданию, решила скоротать время за делом: она открыла большой блокнот в ярко-алой обложке и принялась вновь и вновь перечитывать знакомые строки. На Драко она не смотрела намеренно, чтобы не испытывать злобы и разочарования; парень, в свою очередь, с каким-то библейским выражением страдания на лице уставился в стену бесцельным взглядом.
Гермиона сдержала себя, чтобы не фыркнуть.
— Мы с профессором Стебль сейчас скрещиваем корни солодки с калган-травой. Это позволит пополнить запасы Больничного крыла на год вперед. По крайней мере, по части лечения заболеваний дыхательных путей, — с гордостью пробубнил Долгопупс, точно Грейнджер ждала от него отчёта о том, чем он занимается.
— Замечательная компания, — сквозь зубы проговорил Драко, даже не оторвав взгляда от той точки на стене, которая подвергалась неумелым сеансам гипноза.
— Чем ты вечно недоволен, Малфой? — не сдержав напряжения, Гермиона обратила взгляд на парня, который, точно застыв от Петрификуса, сидел равнодушно и отрешенно, даже не попытавшись двинуться.
— Грейнджер, если я оглашу весь список своих недовольств, боюсь, что мы задержимся тут до утра, — ничего не выражавшим тоном заключил Малфой.
— О, а ты, как я понимаю, очень торопишься? — не унималась девушка.
Волнение от недосказанности разливалось в ней, топя остатки здравого смысла и прочих умозаключений, в которых взаимодействие с Драко должно было вернуться на предыдущий уровень: то бишь, отсутствовать вовсе.
Это было бы разумно и здраво; только вот слова вылетали изо рта раньше, чем Гермиона вспоминала о разумности и здравости.
— Я не в настроении говорить, Грейнджер, — ему явно было всё труднее сохранять этот привычно-ледяной тон, и челюсти Драко болезненно сжались, что, конечно, не укрылось от взгляда девушки.
Гермиона же настойчиво, сама не отдавая себе отчета в мотивации своих действий, методично вытягивала из него раздражение.
— А я в настроении.
— Мы будем выяснять отношения при Долгопупсе? — в этот момент Невилл, уже совсем ничего не понимавший, с ужасом во взгляде посмотрел на Гермиону, затем снова на Малфоя и предпочел, замерев в легком шоке, сжать палочку покрепче.
— А у нас есть невыясненные отношения, Малфой? — со смешком выдавила Грейнджер.
— Тогда прекрати вести себя так, будто они есть, — рыкнул он и только после этого оторвал взгляд от стены и перевел его на девушку.
Малфой выглядел отчаянно, болезненно и раздраженно. Он смотрел на неё с вызовом и холодной усмешкой, которая точно говорила: «Ты довольна?» Грейнджер не знала, чем она должна была быть довольна или недовольна, но смотрела на Драко в ответ колко, нахмурив брови, с достоинством включаясь в зрительную дуэль. Прохладный воздух Зала точно наэлектризовался, и у Гермионы отчего-то вспотели ладошки, сердце билось быстрее обычного — ей оставалось только с тихим ужасом наблюдать за острым лицом и мучиться от отравлявшей ядовитости взгляда серых глаз.
— Либо ты сейчас идешь со мной, и мы обсуждаем это, либо ты перестаешь вести себя, как конченная сука, — спокойно процедил он, не разрывая зрительного контакта.
— Не ставь мне ультиматумов, — резче обычного парировала Грейнджер, — никто не смеет.
— Прошу заметить, что никто не смеет разговаривать со мной в таком тоне, который почему-то позволяешь себе ты, — строго заметил он, вопросительно подняв брови и поджав губы. — Ты идёшь? — его взгляд точно на секунду прояснился, а затем стал каким-то лихорадочным и пронзительным; сам он смягчился, и в последнем вопросе уже не было одолжения, только демонстрация уязвимости и действительного нежелания говорить о чем-то в присутствии Невилла.
— Иду, — примирительно ответила Гермиона, выдохнув.
Пока они оба вставали, ощущая львиную долю неловкости, непонимания и страха — пальцы обоих мелко подрагивали, а движения рождались на свет дерганными и безумными — Невилл, округлив рот, со свистом втягивал воздух в легкие.
— Не надо, Гермиона, он псих, — крикнул Долгопупс, когда Грейнджер уже двинулась к выходу из Зала.
Они с Малфоем, как две заряженные частицы, двигались параллельно, точно вектора, по разные стороны стола.
— Невилл, все в порядке, — твердо проговорила Грейнджер, даже не обернувшись.
— Заткнись, Долгопупс, — бросил Малфой почти в один момент с девушкой, из-за чего Невиллу оставалось уловить смысл сказанного скорее по эмоциональному, нежели по информационному заряду.
Из Большого Зала Драко повернул налево, в сторону открытых главных дверей, в которые врывался ветер и ночь. Гермиона шла следом, не задавая лишних вопросов и даже не зная, что следует говорить и обсуждать. Желания вскипали в ней; вся жизнь, казалось, сосредоточилась в этой холодной ночи, в спине Малфоя, обтянутой коленкором чёрной рубашки, и она ощущала острое желание вернуть и его, и себя к чему-то яркому, привычному, остро-необходимому.
Сила необъяснимых душевных терзаний вела её вперед, под покров особенной в своем холодном царствовании ночи, под сизо-черный природный купол с этим безмятежно-вечным мерцанием природного звездного жемчуга. Лицо, раскрасневшееся от гнева, непонимания и чего-то ожесточенно-требовательного, торжественно встречало потоки отнюдь не июньского ветра. Всё расплывалось перед её затуманенным взором, а узел внутри живота, образовавшийся эмоциально-ощущенческим клубком, всё сжимался и сжимался. Грейнджер было жарко и душно несмотря на то, что лёгкие жадно и естественно гоняли холодный воздух, впитывая его каждой натруженной альвеолой.
В какой-то момент, когда они отошли достаточно далеко для того, чтобы избавиться от ощущения, что Хогвартс смотрит, Малфой развернулся и сжал её плечи цепкой хваткой. Он смотрел в её лицо, румяное, живое, горделиво-требовательное, неистовое и безумное, чтобы отразить его бесчисленные эмоции, ощущения и желания, почувствовать, как всё, что так удручающе-восхитительно рвалось наружу со стороны Грейнджер, встречалось с его болью, негодованием, отчужденностью и трауром, которые он носил в себе.
Они стояли так, кажется, непозволительно долго, впечатываясь друг в друга состояниями и эмоциями, возведенными стенами, отчаяниями, потерями, личными скорбями и безумиями.
— Чего ты хочешь, Грейнджер? — через какое-то время очень спокойно спросил Драко, так и не отпустив её плечи.
Время схлопнулось. Впервые Гермиона смотрела на Малфоя и не могла узнать в нем его. Стало невыносимо жарко, и импульсы её желаний были прямо противоположными: девушке хотелось убежать в кабинет, залезть в кровать с небольшим томиком профессиональной литературы, чтобы успокоиться и выдохнуть, и, в то же время, ей отчаянно нужно было находиться тут и чувствовать то, чему она не могла дать названия и рационального объяснения.
— Я не знаю, — исходя практически на шёпот, проговорила Гермиона, так и не приложив хоть какое-то усилие для того, чтобы смахнуть руки Малфоя с себя или выдать себе очередную оплеуху-умозаключение, которая могла бы отрезвить и заставить прекратить участие в этой странной сцене.
Грейнджер ответила сущую правду, даже не попытавшись сокрыть что-либо. Временами она уверяла себя, что всё, что её интересует на данный момент — это работа, работа и еще раз работа, помноженная на двадцать. И, тем не менее, странные вспышки агрессии, почти детского негодования вспыхивали в ней, когда она, точно назло, выбирала каждый день ночевать в кабинете, не спускаясь вниз, в Большой Зал, в то время как Драко, точно призрак, сидел рядом и ничего не говорил. Это был странный коктейль эмоций, который она то пила, жмурясь и блаженно закатывая глаза, то привередливо кривила от него нос и старалась выдавить из себя.
Потом, когда сбивавший с толку набат эмоций стихал, Гермиона подолгу стыдилась своей несдержанности и нецелесообразности тех порывов, с которыми она порой налетала на Малфоя. В голову с надрывным треском и грохотом, как от Бомбарды, врывались идиотские мысли, не менее глупые предположения и размышления: она могла прокручивать их вероятные диалоги, когда спускалась вниз, а чувство вины, лепечущее о том, что это не должно её занимать и вовсе, не давало покоя и ощущения контроля над происходившим.
Всё это пугало.
Заставляло выбирать то пути обхода тех мест, где они могли бы встретиться лицом к лицу с Малфоем, то намеренно проходить по другим маршрутам, где столкновение должно было быть неизбежно. Но столкновения не случалось.
И это снова порождало уродливый эмбрион из паники, стыда и волнения.
«Не надо, Гермиона, он псих», — гулом пронеслось в её голове недавнее словесное воспоминание.
— Тогда прекрати, — примирительно проговорил он.
— Что прекратить? — невинно переспросила Гермиона, сама удивившись тому, как странно звучал её голос.
— Пытаться вывести меня на эмоции, из этого ничего хорошего никогда не получается, — усмехнулся Драко, наконец, отняв руки от острых плеч и снова замерев. — У нас перемирие, не хочу снова его нарушать. В конце концов, скоро ты станешь моим преподавателем, и мне нужно будет обращаться к тебе в уважительном тоне и практиковать другие словесные реверансы, — и несмотря на то, что в словах звучала горделивая ирония, Малфой точно просил Грейнджер об этом, даже не попытавшись уколоть её, унизить или задеть.
— Малфой.
Инаковость.
Инаковость сквозила в каждой букве, которая нехотя и скованно выползала из напряженного девичьего рта. Все было нелепо, неловко, неуютно; точно каждую секунду подвесили на висельницу мироздания, и она могла вот-вот задохнуться, умереть, чтобы стать неопределенным «прошлым». Прошлым, в котором больше не будет места тому, что сейчас можно было уже пощупать и ощутить на кончиках пальцев. Тому, что обретало форму, содержание, историю и невысказанный, бессознательный пласт.
Лицо Драко, бледное, осунувшееся, с глубоко залегшими синяками под глазами в отблесках луны приобретало мистически-страшные черты — от таких в кровь скорее выбрасывается адреналин, нежели дофамин.
Всё это нужно было заканчивать, обрывать, подвешивать на висельницу, топить, резать, топтать; но «всё это» по-животному билось, пульсировало, хотело жить и страшно не хотело умирать.
— Если ты не прекратишь, Грейнджер… — насмешливо проговорил Драко, так и не решившись двинуться с места.
— То что?
— Я поцелую тебя, — парень на секунду закусил щёку и продолжил вглядываться в темноту карих глаз. — А потом мы будем решать, что с этим делать.
— Тогда я не прекращаю, Малфой, — сказало что-то в ней.
Шепотом.
Надрывом.
Гордостью, осколки которой больно резали что-то под кожей. Здравым смыслом, который неприятно давил на голову и тотчас вытеснялся прочь.
Малфой сделал шаг навстречу и застыл. Они стояли достаточно близко для того, чтобы обжечься о невозможность происходившего, о необратимость, сумасшествие; достаточно близко для того, чтобы произошло то, что, вероятно, породит в недалеком будущем муки, разочарование от самих себя и от отвратительно-холодной лунной ночи; но недостаточно далеко для того, чтобы было, куда отступить.
В воздухе запахло одеколоном Драко. Тем запахом, который Грейнджер, не задумываясь, вытравила с постели сразу же после его ухода.
Его рука, теплая, нежная, мягкая приятно коснулась щеки Гермионы. Что-то внутри нее, точно по команде безумного дрессировщика, сразу же откликнулось на это прикосновение: живот напрягся, во рту пересохло, захотелось крепко зажмуриться — такой фантастической показалась реальность с её лихорадочной июньской влагой, запахами, эмоциями и чувствами, которые, как лава, закипали и рвались поскорее вырваться наружу.
Интересно, чувствовал ли Малфой то же самое, когда, не спеша, склонялся над её лицом?
Впервые ей было так жарко в собственном теле. Так мучительно-невыносимо.
Драко, очевидно, растягивал мгновение. Так, будто ленился перейти незримый барьер между ними, разрушить четвертую стену и идти на баррикаду. Залезть на неё. Дыхание Малфоя теперь касалось кожи лица Гермионы, и линия тонких губ оказалась совсем рядом. Грейнджер хотелось поторопить его и, вместе с тем, заставить замереть.
Поцелуй.
Губы Малфоя мягко натыкаются на губы Грейнджер.
Свист, хлопок, грохот. Что-то почти по-настоящему, почти материально, почти физически рушится.
Они замерли. Никто из них не углублял поцелуй, никто не пытался отстраниться. Только Драко сжал в руках кисти Грейнджер, нащупав их в темноте и холоде.
И только когда её руки отчаянно сжали руки Малфоя в ответ, они одновременно продолжили поцелуй, приоткрыв губы.
Они целовались медленно, но неистово, угадывая в каждом движении сомкнутых пальцев испуг, страх и необходимость стоять у каменной стены замка, дышать одним воздухом и целовать друг друга. Их пальцы, нашедшие себе место, крепко цеплялись за пальцы другого, и все вокруг грозилось утонуть в этом украденном у горя и страха миге, и они не раскрывали глаз, точно боясь столкнуться с глазами напротив, и целовали.
Драко медленно, аккуратно, неспешно, целовал Гермиону и не вырывал рук из телесного капкана; и Грейнджер задыхалась, боясь упасть, и оттого только сильнее держала его, чтобы не рухнуть вниз на подкосившихся ногах.
Он на секунду разорвал контакт, вгляделся в её лицо, раскрасневшееся, румяное и до жути живое; глаза Малфоя, выжжено-серые, безумные, точно алчущие Армагеддона, твердо смотрели в её пламенно-карие, подернутые непонятной пеленой чувствительной слабости. Он просто смотрел, чтобы выдержать нужную паузу, отдышаться, вдохнуть июньского воздуха глубже.
— Ты не говорил со мной, — по-настоящему обиженно произнесла Грейнджер, пытаясь поглубже втянуть воздуха и не отпуская его рук.
— Ты не пришла, — резко сказал Драко.
Что-то мелькнуло в его взгляде. Острое. Холодное. То, что она узнала и приняла быстрее, чем могла бы подумать, что примет. Малфой боялся. Возможно, не меньше, чем боялась Грейнджер. Но он, не подав виду, медленно придвинулся к лицу Гермионы.
Снова.
И его губы опять обрушились на губы Грейнджер. Жестче. Настойчивее. Увереннее. Тогда она почувствовала язык Малфоя. И его руки. Его пальцы. Всё смешивалось, и она не могла дать себе отчета о том, что происходит.
— Я, — оторвавшись, произнес Малфой, — я не хочу, чтобы ты с ним спала, — его губы ускользнули, яростный шёпот впечатался в кожу, а поцелуи, рваные, жадные поползли по лицу от уголка приоткрытых губ по скуле.
— С кем? — выдохнула Грейнджер, подставляя себя под это наваждение.
— С ним. Я не хочу, чтобы ты уезжала, — шепнул Драко почти ей в ухо, и она сразу оторвала руки от его пальцев, прижав его за плечи ближе к себе.
— Ты читал письмо Джинни? — голос прозвучал совсем бесцветно.
Малфой только кивнул, что она угадала по движению кончика его носа у виска.
— Мы друзья, Малфой, — зачем-то оправдалась Грейнджер.
— К друзьям так не бегут, — шёпотом проговорил Драко прямо ей в ухо, из-за чего Гермионе не оставалось ничего, кроме как ухватиться за его плечи сильнее и слегка откинуть голову.
— Значит, у тебя ещё не было таких друзей, — тихо ответила она.
Малфой просто уткнулся носом в её висок, не дав никакого ответа на эту абсолютно гриффиндорскую реплику. В какой-то момент позади послышался звук торопливых, но твёрдых шагов, и Грейнджер тотчас отпрянула от Драко, отпустив его плечи и настороженно обернувшись. Со стороны, где антиаппарационный купол переставал препятствовать магическому передвижению, двигался всё ещё неполный преподавательский состав, и Гермиона сразу узнала большую фигуру Кингсли в фиолетовом облачении. Министр шёл рядом с МакГонагалл, и вся эта процессия сопровождалась молчанием и напряженностью, только вот профессор Флитвик что-то сбивчиво тараторил Слизнорту.
— Что-то случилось, — обеспокоенно проговорила Грейнджер опухшими от поцелуя губами и повернулась обратно к Малфою.
Его лицо подёрнулось румянцем, глаза то жёстко вглядывались в живое пятно прибывших, то, чуть смягчившись, обращались к Гермионе.
— Пойдем, Грейнджер, — сказал Драко стальным тоном и направился в сторону всё ещё распахнутых дверей.
Гермиона шла следом, понадеявшись, что никто не разглядел, чем они занимались у стены, хотя это практически её не волновало. Поцелуи Малфоя тлели трепетным огнем на её лице, но теперь девушка не могла думать ни о чем, кроме того, что в замок прибыл Кингсли. Каждый раз его появление не предвещало ничего хорошего. Она торопливо следовала за Драко, и, войдя в Зал, слегка кивнула Невиллу, который посмотрел на подругу напряженно и вопросительно; на Малфоя же — с известной долей неприязни и презрения. Драко прятал взгляд во всё той же точке на стене, но иногда поглядывал на Гермиону, которая втянула плечи и сгорбилась, как пружина, что вот-вот должна была разжаться.
И разжалась.
Когда в Зал вплыли преподаватели, Грейнджер нервно поднялась со скамьи, вытянулась и повернула голову влево, обратившись взглядом ужаса к пришедшим.
— Кингсли, — несколько вопросительно и удрученно воскликнула Гермиона.
— Гермиона, все в порядке, — сразу же успокоил Бруствер, считав на лице девушки это истерзано-испуганное выражение. — Присядь.
И Грейнджер послушалась. Выдох получился чуть более громким, чем предполагали правила приличия. Все занимали свои привычные места, точно ничего не изменилось и собрание нисколько не отличалось какими-либо непредвиденными ситуациями; Невилл с шумом закрыл свою книгу, МакГонагалл села по левую руку от Гермионы, сразу одним своим присутствием ободрив и придав уверенности. Так случалось практически всегда, за что Грейнджер была перманентно благодарна своей наставнице.
— Начнем с хорошего, друзья, — поведал Министр, — я прибыл из Министерства, чтобы сообщить, что этот учебный год начнется с бала Победителей, — с улыбкой сообщил он.
Бал.
Мерлин, какое облегчение.
Сердце Грейнджер стучало напряженно, но она постепенно успокаивалась: Бруствер всегда умел подавать информацию так, что мгновенно становилось чуть легче и спокойнее.
Вдох.
Выдох.
— Всем ученикам необходимо взять с собой парадные мантии. Совет считает, что после войны необходимо создавать новые традиции и помнить о том, что произошло со всеми нами, — спокойно объяснил он. — Я с ним солидарен. Разумеется, на Бал прибудут участники битвы и некоторые гости из Министерства.
— Прошу прощения, Министр, но как Вы себе представляете следующий учебный день, если ученики будут плясать и разгуливать по коридорам всю ночь? — холодно поинтересовалась МакГонагалл, и это, очевидно, был насущный вопрос. — Традиции, разумеется, Хогвартс всегда чтил и хранил, но я как директор школы должна поставить вопрос о целесообразности такого мероприятия.
— Я думаю, — немного помедлив, заявил Бруствер, — что всё же Вам под силу организовать расписание занятий так, чтобы они начались не с раннего утра, а, к примеру, с полудня. В качестве исключения, разумеется, — примирительно кивнул он и расплылся в своей приятной улыбке, которой большинству людей было сложно что-то противопоставить.
Но не Минерве.
— После процедуры распределения и ужина все ученики направляются в свои гостиные. Просто представьте ужас студентов первого курса, которые, не зная замка, будут шататься по коридорам. Мы просто их не досчитаемся на утро, — резонно заключила директор.
— Нельзя ли отправить младшекурсников со старостами в гостиные факультетов? — спросил Гораций.
— Что ж, на мой взгляд, идея отличная, — добавил Кингсли, поддерживая Слизнорта, очевидно, в вопросах праздника занявшего его сторону. — Насколько я знаю, подобный порядок существовал и при проведении Святочного Бала, студенты четвертого курса и старше могли беспрепятственно посетить праздник, — темные брови на смуглом лице слегка сдвинулись вверх.
— Вам не кажется несколько неуместным проведение такого праздника с учетом всех обстоятельств? Многие семьи ещё оплакивают свои потери и искренне опасаются отпускать детей в школу, — отчеканила Минерва.
— Я знаю об этом не понаслышке, директор, — успокоительно начал Министр. — В жизни магической Англии сейчас очень много скорби и траура, но нам нужно учиться жить дальше.
Что-то в словах Кингсли заставило Минерву смягчиться. Её напряженное овальное лицо слегка расслабилось, и было видно, как её собственные горести, незримыми тенями залегшие на морщинистом лице, отступали.
— Мы подготовим Большой Зал и дадим старостам соответствующие инструкции. Во все письма будет добавлена необходимость привезти с собой парадные мантии, — строго, наконец, заключила она. — Только для учеников четвертого курса и старше.
— Благодарю Вас, директор, — искренне, с добротой улыбнулся Министр. — Теперь я вынужден перейти к не самым приятным новостям. Закончилась вторая операция в лесах Жизни и, к сожалению, вынужден сообщить, что будет и третья. Мы потеряли нашего доблестного сотрудника, Нелу Мунтеан: он очень помогал Центру своим знанием местности.
Никто не говорил Грейнджер о повторной операции. Девушка не получила ни одного письма. Ни от кого.
— Как это относится к делам школы? — спросил Флитвик.
— Сопротивление оставшихся Пожирателей все ещё сильно. Что действительно настораживает: они действуют даже не за идею, не за ресурсы или что-либо еще, у них нет предводителя или главаря, они сражаются, потому что им больше ничего не осталось. Следить за безопасностью учеников необходимо будет тщательнее до тех пор, пока Центр не зачистит леса. Мало ли, что может произойти.
— В Румынию Лорд ссылал головорезов со всей Европы, — подал голос Малфой и повернулся лицом к Кингсли. — Чаще всего это были полукровки. Не в обычном смысле этого слова, конечно. Дети, рожденные от союзов волшебников и оборотней. Они знают лес, как свои пять пальцев, — пояснил он.
— Это многое объясняет, — закивал Кингсли. — Благодарю, мистер Малфой. Я донесу эту информацию до главы Центра. — И последнее, — заключительно начал Бруствер, — Гермиона, тебя хочет видеть Гарри. Он хочет обсудить что-то с глазу на глаз.
— Сейчас?
— Да.
Грейнджер с готовностью кивнула.
— Благодарю всех, — сказал Бруствер, поднимаясь, — доброй ночи, друзья. Спасибо за Ваше гостеприимство, директор! — Кингсли отдельно кивнул МакГонагалл.
И на этом собрание было окончено.
***
— Расскажи ещё раз, — без эмоций произнесла Гермиона, потерев переносицу. — По порядку. Они сидели втроем в прокуренной комнате Джорджа, сам хозяин которой делал нервные и глубокие затяжки и смотрел на девушку напряженно. Гарри поджал губы и повернулся к подруге, которая заняла место на деревянном стуле. Таким образом, в небольшом пространстве образовался напряженный человеческий треугольник. — Нелу шёл рядом, — Поттер кивнул, закрыл глаза и постарался выхватить из памяти каждую мелочь. — Пожиратель выскочил из-за дерева с правой стороны, как раз со стороны Нелу. Он сразу наколдовал Экспеллиармус. Я слышал, что он произнес заклинание, — уверял себя и присутствовавших Гарри. — Клянусь, что слышал, — изумрудные глаза, открывшись, сверкнули блеском уверенности. — Гарри, — ещё раз, вдумчиво обратилась к нему Грейнджер, — видел ли ты, что Нелу четко прорисовал нужную фигуру палочкой? — Нет. Но он делал это сотни раз, Гермиона, ошибки быть не могло. Он профессионал, — с горячностью проговорил Гарри: он говорил так всегда, когда был особенно взвинчен, — был профессионалом, — скупо добавил Поттер. — Хорошо, что было дальше? — спросила Гермиона, хотя выслушала историю гибели мужчины трижды. Ей необходимо было понять, что произошло, так, будто она была свидетелем всему произошедшему. — В него попала Авада. Он упал. Я обезоружил Пожирателя заклинанием и связал. Затем позвал на помощь других сотрудников Центра, чтобы доставить его в Азкабан. Они трансгрессировали, забрав Пожирателя и тело Нелу. — Что ещё, Гарри? — строго спросила Грейнджер. — Ничего. — Твой шрам? — Не болит. — А сны? — Мне ничего не снится, — твердо заявил он. — Совсем не болит шрам? — уточнила Гермиона, выучив за многие годы склонность Гарри к обесцениванию собственной боли и желанию со всем справиться самостоятельно. — Даже не чешется, — хладнокровно ответил Поттер. — Я прошу тебя, Гермиона, изучи доступную тебе литературу в Хогвартсе. Может быть, они используют какие-то усовершенствованные версии заклятий или… Я не знаю, — устало заявил он. — Конечно, Гарри, разумеется, — уверила его Грейнджер. — Где Джинни? Рон? — Джинни спит после прибытия. Я не хочу, чтобы она волновалась, — с нежностью в голосе ответил Поттер, — Рон, кажется, решил отпраздновать окончание операции в баре Хогсмида. — С той цыганистой девкой? — хмыкнул Джордж, выпустив в воздух очередное колечко дыма. — Её зовут Элен. И она не «цыганистая девка», а сотрудница Центра, — поправил Гарри. — Простите, о глава Мракоборческого Центра, — ядовито парировал Уизли. — Приношу Вам свои глубочайшие извинения. — Блять, — рассмеялся Поттер, убрав это суровое и сосредоточенное выражение со своего лица и искренне улыбнувшись. — Гермиона, спасибо тебе, что приехала, — Гарри встал с кровати и пересек комнату, чтобы неуклюже обнять подругу. — Прости, что выдернул, нам тебя очень не хватает, — с неловкостью в голосе заключил Поттер и, распрощавшись, вышел из комнаты, дверь которой захлопнулась. — Мне тоже пора, Джордж, — деловито сообщила Грейнджер и, даже не обратившись взглядом к парню, встала со стула. — Ты меня простила? — искренне спросил Уизли, и голос заставил девушку замереть, так и не двинувшись вперед, к выходу. — Я и не злилась, — твёрдо ответила Гермиона. — И не обижалась. — Ты вернешься в Нору? — Куда мне ещё возвращаться? — с грустной улыбкой спросила она в пустоту. — Конечно, вернусь. Через две недели, если всё пройдет по плану. — Я уже прибуду из Румынии к тому времени, — доложил он, вновь закуривая. Джордж стал курить ещё больше. Это был явный признак нервозности, которая захватывала его, душила, вместе с никотином въедалась глубже и даже не старалась отступить, покинуть и его, и комнату. Голос парня стал звучать ещё грубее, спокойнее и увереннее, и, наверное, если бы не произошедшее сегодня, Гермиона прониклась снова бы сочувствием и скорбью. Она бы разделила эти чувства с Джорджем, чтобы напиться из одного колодца страданий и боли, из которого они лакали вдвоем, замыкаясь, образуя болезненный дуэт, который доставлял всем беспокойство, кроме них самих. Они упивались своим трауром, кутались в него. Вместе. Чтобы было не так мерзко просыпаться по утрам с пониманием, что жизнь продолжается, а ты все сидишь на линии нового старта, не решаясь проложить даже вероятный маршрут. Не то чтобы сделать даже маленький шаг. Помыслить о шаге. Вместе с тем, Нора встречала её привычными запахами, шорохами и звуками. С кухни доносился звон перемываемой посуды, и Молли что-то говорила, и голос едва-едва долетал до слуха Гермионы. Вероятно, вернулся Артур из Министерства. Стены, кровати, постер с «Пушками Педдл», стол, голос Джорджа — всё это теперь как будто было отделено от неё. Нет! Она по-прежнему беспокоилась. За каждого из них. После пробуждения, когда школьная сова, почему-то проникнувшись к ней особенной симпатией, приносила «Пророк» и довольно сидела на её рабочем столе, Гермиона быстро пробегалась взглядом по строчкам газеты: как бы чего не стряслось, как бы не увидеть знакомого имени. Просто… Время в Хогвартсе пошло ей на пользу и научило мыслить индивидуально, сосредотачиваться на собственных желаниях и целях. Как только с Румынией будет покончено, Гермиона совсем успокоится — так, по крайней мере, решила она сама, позволив себе слабость в виде пассивных переживаний и опасений. — Береги себя, Джордж, — обратилась к рыжеволосому парню Грейнджер и подняла взгляд чайных глаз на бледное веснушчатое лицо. Вот он — знакомый чудаковатый парень старше её на два года, брат Рональда Уизли. Член Отряда Дамблдора и Ордена Феникса. Загонщик. Знакомый, понятный — несмотря на свой нравоучительный тон, неожиданные подколы и туманные представления о влюбленности. Ведь если влюбиться по-настоящему, то откладывать ничего на год не захочется. Наверное, так. Грейнджер имела мало представлений о чувствах и, тем более, любви к мужчинам; но она знала точно и искренне, что её любовь к друзьям не знала сослагательных наклонений; если нужно — она шла следом, подставляла плечо и жертвовала собой, невзирая на страхи. Когда на пятом курсе она мчалась за Гарри в Отдел Тайн с искренней уверенностью, что Поттера заманивают в ловушку, Грейнджер просто решила разделить с ним эту опасность, наверняка зная, что без жертв не обойдется. Ей было плевать. И если её любовь была такой, почему она должна была довольствоваться чьей-то более эгоистичной, холодной и туманной? Вот он — знакомый чудаковатый парень старше её на два года, брат Рональда Уизли. Вот она — Гермиона Джин Грейнджер в отражении грязного зеркала на двери. Голубые джинсы, клетчатая рубашка, кроссовки для бега на толстой подошве — на всякий, блин, случай — распущенные кудрявые волосы и отражение ярких свежих воспоминаний в карих глазах. И эти воспоминания, на которые девушка не имела никакого морального права, всё же были в ней: в каждой молекуле, в каждом атоме тела; они стремительно растекались по венам и кровеносной системе, стирая всё то, что раньше так волновало и причиняло невообразимую боль. Разве так бывает? Разве ей дозволена такая невообразимая наглость? Вот он — знакомый чудаковатый парень старше её на два года, брат Рональда Уизли. Подходит к ней. Но не подходит ей. Наверное, так? Джордж подошёл сзади, опустил руки ей на плечи со всей неловкостью, на которую был способен. — И ты, — он улыбнулся ей в зеркало, чтобы позже отойти, отвернувшись, и не смотреть, как Грейнджер уйдет.***
— Бренди, Лу. Мне. Бренди в библиотеку, — холодно, но сбивчиво приказал Малфой, приближаясь к большому камину трапезной. Эльфийка кивнула и тотчас растворилась в воздухе. Мэнор дышал на него холодом и отчужденностью, но он зажигал свечи в шандалах невербальными заклятиями, и мертвенно-черный тлен поместья отступал, повинуясь своему хозяину. Это был его первый визит за полмесяца. Первый визит, мотивом которого послужила не тупая привычка, пассивное сопротивление или надобность, а искреннее, непоколебимое и ожесточенное желание жить. Оно пришло совсем незаметно, но сразу же после своего появления поразило Драко, захватило полностью и сбило с толку. Грейнджер сидела напротив, смотрела на Бруствера своими испуганно-округленными глазами, и он вдруг ощутил это. Что-то под кожей. Под тяжелым прессом апатии, смирения и тихой предсмертной агонии. Желание. Жить. Мать его. — Turris Sanguinis, — яростно шепнул он, бросив горсть пороха себе под ноги. На секунду изумрудное пламя осветило всё вокруг, но быстро стало только вспышкой, которая привела его в нужный коридор нужного этажа. В нос тотчас ударил запах эфира, и он втянул его полной грудью, прислонясь взмыленной головой к холодной, успокаивающей поверхности многовекового камня. Ему нужно было отдышаться. Собраться. Обуздать ум. Малфой не любил работать впопыхах, не терпел не замечать очевидного, а волнение и улей жужжащих мыслей в голове сегодня пророчили ему именно это. Глубокий вдох. Сердце бьется четырехкамерными потугами. Надрывно, смело. Так бьется сердце травоядного, уносящего ноги от хищника. Так мозг посылает сигнал к немедленному бегству интуитивно; за секунду до того, когда опасность подкрадется ближе и проглотит. Он думал, что больше не чувствует биение своего сердца. Но нет же, Драко чувствовал, и Драко жил. Глубокий выдох под стать вдоху. Отслоняясь, он двинулся вперед по коридору. Сегодня что-то звало его дальше привычного. Малфой шёл к двери, что вела чуть дальше, в секцию о Тёмной Магии. Отец любил её, Драко же игнорировал. Почти назло ему. — Диффиндо, — палочка, направленная на ладонь, послушно сделала ровный надрез на его ладони. В этой двери, в остальном ничем не отличавшейся от других, в центре красовался чёрный турмалин, и Драко приложил свою руку камню. Он вошёл внутрь, запах эфирных масел, пыли и древности усилился; его взгляд, нащупавший пустоту и темноту, быстро стал пронзительно-острым и прищуренным, когда свечи в серебряных пристанищах-подсвечниках осветили огромное помещение. Секция, к которой он прикипел вниманием, являлась одним из возвышений круглого зала; стеллажи, занимавшие собой всё пространство от пола до потолка, были уставлены книгами, что жались друг к другу толстыми и тонкими обложками разных цветов. Малфой огляделся. Обычно он заходил внутрь через другую дверь и сразу направлялся к столу, где заготовленными уже лежали нужные фолианты; но сейчас, доверившись странному иррациональному пониманию о том, куда нужно идти, Драко с ужасом разглядывал почти незнакомую ему секцию. Разумеется, это было избегание. И такой скрытый, неявный протест. Отец любил гольф, Малфой предпочел возненавидеть его. Отец любил свою персидскую кошку Анабель, которая дожила до самой старости, Драко же искренне и беззастенчиво полюбил собак. Отец обожал французский язык, Малфой уговорил мать обучать его немецкому. Так и эта секция, вызывавшая только отвращение и нелюбовь, вколотилась ещё одним гвоздем в крышку когда-то похороненных отношений отца и сына. «Выдавите из себя Люциуса по капле». О, этим и занимался Драко последний год. Наверное, всё началось задолго до того, как Малфой проникся отвращением к заискивающему перед Лордом отцу и до того, как с ним случился Айлей. До того, как внутренний мир заговорил о том, что больше всего он хочет походить не на Люциуса, а на Северуса. Это был достойный пример, возвышавшийся индивидуализмом и гордостью среди скопища убийц, душевных и моральных инвалидов, к которым, нехотя, принадлежал и сам Малфой. Всё началось с того, как Пожиратели проникли в школу через Исчезательный Шкаф, починенный им. Или ещё раньше? Его внимание почему-то внезапно привлекла чёрная книга в кожаном переплете. Серебристые буквы на корешке потускнели, и Драко достал фолиант с полки. Раз уж идти на поводу у интуиции, которой Малфой откровенно, бесповоротно, в ста процентах случаев предпочитал логику, то позориться до конца. Он решил позволить себе довериться этим ощущениям, даже если те его обманут и оставят в дураках. По большому счету, терять ему было нечего, кроме времени, что и так ускользало от него с каждым днем. Проклятье, точно оскалившаяся неблагодарная скотина, добивало его. Всё труднее давалось сосредотачиваться на восстановлении артефактов, всё беспокойнее становился сон, а ломота в теле уже не спешила проходить за ночь. Ему необходимо было пополнить запас зелий на следующий год и-таки прибегнуть к изготовлению нового по рецепту Снейпа. Да, скорее всего, это будет непросто. Может быть, он удостоится даже нескольких нецензурных высказываний в Лютном Переулке, но он, несомненно, должен пробовать. Отвратительное чёрное пятно разрасталось, и ему нужен был Блейз с его машинкой, чтобы забить к чертям это безобразие. Благо, на Забини можно было рассчитывать в этом ратном деле. В один из дней вместе с «Пророком» филин принес ему огрызок клетчатой бумаги — неизвестно, где уж он достал эту маггловскую гадость вместо нормального пергамента — и Малфой искренне улыбнулся, обнажив зубы и прочитав «письмо». «Береги кожу, сволочь, я еду продолжать обучение и везу с собой самбуку, тягу к знаниям и Паркинсон. Она передает, что тебе невероятно повезло. Мы тебя любим. Блез». Пэнси Паркинсон — его низкорослая однокурсница с премерзким характером — умудрилась рассориться со всей своей семьей и сбежать на седьмом курсе с Забини, который, несмотря на свою чистокровность, сильно разочаровал отца и, одновременно с этим, разочаровал всех чистокровных волшебников. Тайны в их узком кругу, к сожалению, хранить не умелись. И именно это и порождало их заторможенность и немногословность. Драко недолюбливал Пэнс: она говорила слишком сладко и уж слишком пыталась обратить его внимание на себя и расположить, в то время как красавчик-Забини, отринув свои полигамные замашки, почему-то решил в неё влюбиться. В очередной раз напившись в гостиной Слизерина, Блейз заорал с гримасой ужаса на приобнявшую его слизеринку с пятого курса — её имени Малфой никак не мог вспомнить, как ни пытался — что у него объявлено воздержание до того момента, пока Паркинсон до него не снизойдет. И снизошла же. Блейз возвращался, и это вселило в Малфоя надежду. Теперь он будет не один, как мудак, шататься по замку. То, что найдутся ученики, которые с удовольствием напомнят ему о его же родословной, Драко не сомневался. Как странно всё развернулось. В нём воспитывали гордость за то, кем он являлся. Не за знания или достижения: за кровь, которая больше ничего не стоила и уравняла его со всеми остальными. Если даже не принизила в связи со всеми обстоятельствами. «Оул Буллок. Тайны наитемнейшего искусства», — прочитал Малфой на обложке вырванной из плотного целлюлозного капкана книги. Он, сжав ее, двинулся вниз по мраморным ступеням, и зеленоватый свет свечей приятно подсвечивал закругленное библиотечное пространство впереди. Каждый шаг по каменному полу давался ему сегодня легко и свободно, и он гнал от себя прочь воспоминания прошедшего вечера, превратившегося в ночь. А воспоминания саваном наваждения всё пытались его накрыть. Малфой искренне пытался отвертеться от этих удушавших память кадров. Драко подходит к ней шутливо и почти нехотя, испытывая раздражение, что скрывается за маской заинтересованности. Да, он ушел. Да, ничего не сказал. Но она не пришла спать. И это даже не раздражает. Это по-настоящему бесит. — Как же ты невовремя появляешься, Грейнджер, — с серьезным видом сказал он в пустоту библиотеки, и ему показалось, что свечи ехидно мигнули в ответ на его риторическую реплику. Главное, чего недоставало и что внезапно подарил ему этот странный поцелуй — нужное ощущение. Ощущение жизни. Закипавшей в нём, нуждавшейся в подкреплении и взращивании, как маленькое семя. Мерлин, отец бы уложил его на гильотину и самолично, со знанием дела и довольством собой, отрубил бы голову за поцелуй с грязнокровкой. Лорд, наверное, даже не стал бы изощряться и накрыл бы Авадой сиюминутно. Но ни отца, ни Волан-де-Морта больше не было в его жизни. Зато была Грейнджер. Вот он, испытав раздражение из-за того, что Грейнджер отвлекла его от мыслей о скорой кончине, намеревается быстро выяснить, что с ней творится и вернуться в Большой Зал с наименьшими затратами. Слишком уж много было хлопот от неё в последнее время. Но Малфой смотрит в глаза Грейнджер, и всё снова рушится. Его планы, цели, мнение о ней — всё ссыпается и утекает в импровизированную прорубь воображаемой реки «Плевать», когда она смотрит. Он заметил это за собой ещё тогда, когда, проснувшись, первым делом увидел девушку за столом, как она сразу развернулась; и лицо её выразило уверенность с толикой беспокойства. Вот в этот момент Драко понял, что ему нужно срочно сматываться. До сегодняшнего, с позволения сказать, казуса, побег шёл по плану. Мерлин, он ещё и наговорил ей невесть чего об этом её дружке. Очередной Уизли. Но хотя бы нормальный, вырвавшийся из нищеты и бедности. — Я просто кретин, — процедил Драко, зажмурив глаза от стыда и живости воспоминаний, — чокнулся. Поздравляю, Драко, ты слетел с катушек. Пророчества Забини сбылись, тушите свет — свечи снова игриво качнулись, чтобы погаснуть и погрузить все пространство во мрак. — Это фигура речи, — со вздохом усталости пояснил Малфой, и свечи тотчас зажглись своим инфернальным огнем, послушной цепью заиграв по всему периметру. Да. Блейз порой говорил, что он псих. Якобы ненормально после каждого проявления слабости сраться со всеми и пытаться себе навредить. На себя бы посмотрел, нормальный. Малфой фыркнул и пошёл вперед, к рабочему столу. Ему необходимо было сосредоточиться на работе, чтобы отогнать морок этих воспоминаний. Времени и так было немного — июньская ночь, напоенная живыми воспоминаниями, должна была когда-то закончиться, и Драко нельзя было злоупотреблять её гостеприимством. В крайнем случае, если кто-то обнаружил бы его отсутствие, он сказал бы, что помогал Грейнджер в кабинете. А там уж либо пан, либо пропал. Долгопупс спал, как убитый, казалось, его не смог бы разбудить даже конец света, так что разум подсказывал Драко, что несмотря на видимую безопасность его вылазки, медлить не стоило. И он открыл книгу, позволив себе вожделенный глоток бренди из стакана, поставленного на стол Лу, вероятно, ещё до того, как он сам вошел в библиотеку. «Господа!» — начало напыщенно вглядываться в него предисловие. «Вы держите в руках бесценный экземпляр трудов всей моей жизни. Знание мое, как завещали мои добрые друзья, явилось на свет из опыта, а потому ценно, как и ощущения, сопровождавшие оное». Драко поморщился от вкуса напитка. Итак, первая часть книги рассказывала о Герпии Злостном. Волшебник, чье имя надолго ушло из учебников по истории магии, первым создал Василиска. Что ж, то, что Салазар Слизерин не открыл Америку своим выведением огромной хищной твари, Драко знал, и это не стало для него новостью. Буллок во всех подробностях описывал жизнь и быт Злостного, вероятно, посчитав, что это представляет огромную ценность для потомков. Кроме того, не скупился автор и на описание греческих полисов, пейзажей и прочей, мало связанной с названием книги чепухи. Драко быстро пролистал эти длиннющие размышления — ему было, мягко говоря, не до описания красот и вин Греции. И всё равно автор отмечал, что недостаточно посадить жабу на куриное яйцо, чтобы на свет появился Василиск. Были, якобы, у Герпия особенные таланты. Обладал ли он теми способностями, которые сейчас чистокровные волшебники называли родовой магией? Нет. А если и обладал, никак не могло это быть связано между собой — Слизерин жил многим позже Злостного, а, если верить доступным источникам, родовая магия появляется примерно во времена смерти Салазара. Никто достоверно не знал, когда умер один из сооснователей Хогвартса, но именно после его кончины появляются труды тех, кто начал подробное изучение данного феномена. Выходит, что можно было связать одно с другим. А ещё, наверное — тут Драко не был особенно уверен, так как подтверждения этому пока не находились — способности некоторых чистокровных волшебников были тесно связаны с навыками самого Слизерина. Чего только про него не пели. Змееуст, волшебник, выводивший волшебных тварей с легкостью, зельевар от богов, восстановитель артефактов, целитель, каких свет не видывал, талантливый чароплет — в конечном итоге, невозможно было понять, что, сказанное о Салазаре, было правдой, а что — махровой легендой. А вот вторая часть книги… Представляла собой удивительное. То, о чем Малфой и не мог помыслить, но что сразу же взбодрило его и заставило склониться над книгой с жадностью. Всё степенно, с ужасными откровениями и его умозаключениями, наконец, вставало на свои места. «Крестраж — волшебный артефакт, создаваемый с помощью очень темной магии. Для того, чтобы создать его, необходимо переступить черту и прибегнуть к противоестественному, противному всей природе поступку — убийству человека. При помощи заклинания, которое я запишу в конце книги для тех, кто, несмотря на все мои предупреждения и предостережения, осмелится на такое злодеяние, волшебнику необходимо после убийства заключить часть своей души в специально заготовленный для оного предмет…» Всё сходилось. Теперь Малфою становилась понятна та параноидальная забота Лорда о Нагайне, хранилище Беллы, из которого было украдено что-то важное и то, почему Хогвартс так тщательно охраняли Пожиратели. Крестражи. Волан-де-Морт использовал их для того, чтобы не умереть. Осознание этого накрыло Драко с головой, и он оторвался от расплывавшихся строчек книги: все ответы на многочисленные вопросы о неизгладимом впечатлении, которое умел производить на людей Лорд, лежали у него практически под носом, в том месте, которое Малфой посещал так часто… На самом деле, иррациональная вера Пожирателей в непобедимость Лорда порой пугала Драко: они наделяли высокую уродливую фигуру свойствами почти нечеловеческими, если не сказать божественными — такой благоговейный страх, трепет и демонический ужас испытывали приспешники в присутствии Тома. И даже когда Лорд ненадолго покидал их жилища, когда замирал сам, позволив им отдышаться и задержать дыхание перед новым погружением в пучину боли, грязи и страха — в последние месяцы войны такие передышки с ними случались все реже — они произносили его имя тихо, переходя на шёпот, шипение, чтобы всё больше походить на своего господина. А потому никто не смел спорить о том, что Лорд непобедим сам по себе, по своей необыкновенной сути, и, наверное, если бы им приказали охранять, как зеницу ока, кучу с его дерьмом, то они, ни капли не подумав, выстроились бы стройной конвойной цепью и не смыкали глаз. Вот, что, похоже, произошло с ним на Айлей. Малфой не хотел сейчас вспоминать в подробностях ход того дня и вечера, но что-то болью откликнулось в нем при малейшем мысленном упоминании острова. Это стало привычным, естественным и обыденным. Айлей — это смерть. Теперь смутное понимание того, где шаталась Троица весь год, пришло к нему. Поттер, Грейнджер и Уизел искали крестражи. Вот откуда брались эти необъяснимые приступы особенной ярости у Лорда, вот почему так неумолимо нарастала его параноидальность, маниакальность и ожесточенность. Драко везло. В моменты таких вспышек, когда Волан-де-Морт убивал своих же приспешников пачками, Малфой-младший ещё часто бывал в школе и старался без лишней надобности не приближаться к поместью: тогда, когда директором был Снейп, с перемещениями, даже незапланированными, проблем не возникало. Малфой откинулся в кресле. Информация о крестражах ни на йоту не приближала его к собственной цели — избавлению от проклятья. О дальнейших планах Драко и вовсе старался не помышлять, учитывая то, что даже первая его задача была малоосуществима и сомнительна. Но тихое злорадство, помноженное на окончательное разрушение образа непобедимого, могущественного и сильнейшего волшебника, придало сил и остановило то, что ещё пыталось шевелиться в нём и подавать признаки жизни. Том был просто человеком. Человеком, который прибегнул к самым отвратительным и низким способам достижения могущества. И если какая-то его часть до этого мгновения ещё могла помыслить, что Поттеру просто повезло от начала и до конца, то сейчас Малфой проникся если не уважением, то хотя бы пониманием того, что, мать его, сотворил Поттер. На всякий случай Драко не стал убирать книгу обратно на законное место и оставил ту на рабочем столе. Возможно, ему ещё нужно будет к ней вернуться впоследствии. В родовой библиотеке Мэнора не было окон, но внутренний таймер подсказывал Малфою, что время его недолгого пребывания стремительно сокращалось. Нить и его времени в руках истончалась, но Малфою было нестыдно умереть со знанием, что тот, кого он всегда внутренне, подсознательно считал жалким подонком, действительно оказался жалким подонком с претензией на что-то великое и вечное. Было время на то, чтобы рождаться и чтобы умирать, но Драко был не уверен, было ли у него время на то, чтобы просто жить, когда так отчаянно и по-животному хочется.
