Death tree

— Да уж, приятель, дело дрянь, — Забини присвистнул, склонившись над торсом Драко и сощурив глаза. В гостиной пахло духами Пэнси, и даже казалось, что вся она только что вышла из купели, наполненной каким-то тяжелым, несвойственным её возрасту ароматом. Малфой равнодушно наблюдал, как она, сжав в короткой руке хрустальный бокал с красным полусладким и прикрыв глаза, кружилась по гостиной под завывания магического патефона, по её же собственным словам, купленным на одной из барахолок. Вообще никогда Паркинсон не были свойственны такие порывы, как покупка чего-либо подержанного: Драко помнил её одетой с иголочки, непременно в дорогие ткани, и кривящей нос от тех одеяний, что недостаточно били по карману её отца. Весь этот калейдоскоп тряпок, весь хоровод цветов он изо дня в день наблюдал в школе, наряду с остальными учениками. — Полинезию? — коротко спросил Блейз, взглянув своими чёрными глазами в лицо Малфоя и потянувшись за стаканом самбуки. — Может сразу блэкворк? На всё тело, — Драко холодно улыбнулся одними губами, даже не взглянув на друга и отпив из своего стакана жидкости с анисовым ароматом. — Будешь кровить — буду мучить тебя дважды, — предупредительно произнес Забини, строго взглянув на стакан в руке парня, — или даже трижды, — густые брови поползли на смуглом лице чуть вверх, и выражение его лица стало театрально-садистским. — Валяй, — бесстрастно заявил Малфой, и палочка Забини, направленная на оголенную бледную кожу, начала вычерчивать на ней какие-то новые линии и узоры. Обстановка неприлично большой комнаты не менялась из века в век. Сколько себя помнил Малфой, здесь всегда был огромный стол, рассчитанный, вероятно, на светские мероприятия и сборы; горел камин, а на его полке красовались пустые шкатулки и небольшой серебряный бюст какого-то его предка; стояли ещё антикварные софы и кресла из ореха с шерстяной обивкой вместе со столиками из того же материала, и вечно царил полумрак, рассеивавшийся только силой горевших свечей в бронзовых канделябрах. Холодный каменный пол, к температуре которого Малфой уже привык, приятно охлаждал босые ступни, в то время как Забини, трудясь над эскизом, не решался снять чёрные ботинки и, не стесняясь, топтался ими по белоснежной овечьей шкуре. В конечном счете, Драко было плевать на сохранность мебели и другого убранства: если бы Пэнси и Блейз не предложили приехать к нему сразу же после его отбытия из школы, вероятно, он не выползал бы из собственной комнаты, меняя её обстановку только на стены родовой библиотеки. Сегодня был первый вечер его пребывания в Мэноре, и тот привычно встретил его пустотой и нелюдимостью. Замок, точно зловещий древний муравейник, давным-давно оставленный насекомыми, приветствовал Драко многочисленными пустыми комнатами, что не вызывали желания разглядеть их повнимательнее, и озорно гулявшим сквозняком везде и всюду. В ту секунду, когда Малфой зашел внутрь, он почти сразу испытал тоску по своему спальному мешку и Хогвартсу, по которому, как думал он сам, скучать не представляется возможным. Зато расцвел сад, преобразившись, как гадкий утенок Фауны, ставший лебедем. Обойдя поместье, Драко даже улыбнулся, почувствовав в воздухе удушливый аромат роз Нарциссы и отметив, что эльфы, нисколько не ленясь, выполняли выданные им предписания. Только спустя полчаса, проведенных на одной из каменных скамей веранды в компании крепкого кофе, когда вдалеке визгом Паркинсон раздалось: «Драко!», Малфой позволил себе повторно зайти в дом вместе с гостями, уже не испытывая неприятного томления и опустошения. Мелодия сменилась. Вместо тоскливого меццо-сопрано, певшего о мостах и дожде, зазвучало фортепиано, и парень облегченно выдохнул, заметив, как Пэнси опустилась в кресло напротив и приоткрыла глаза с выражением этилового благоговения. Она обратила свой взгляд на Забини, который, согнувшись над Драко, медленно выводил с помощью магии на коже эскиз будущего «шедевра». — Как красиво, — произнесла девушка, улыбнувшись, — ты талант, Блейз. Забини не ответил ничего, но Драко увидел на его лице эмоции гордости и лёгкого смущения. — Ну, что там в Хогвартсе? — поинтересовалась Паркинсон, подлив себе ещё немного вина из наполовину опустевшей бутылки. Пэнси закинула ногу на ногу и начала покачивать ею то ли от скуки, то ли от тревоги, поселившейся во всех её движениях. Как бы банально ни было это отмечать для Малфоя, но Паркинсон изменилась. В её кругловатых зеленых глазах не виднелось больше того азарта и перманентной возбужденности, с которыми она, низкорослая и хрупкая, носилась из класса в класс, распускала сплетни и обсуждала мальчишек; на смену им пришла холодная внимательность и как будто бы даже успокоение, наиболее отчетливо проявлявшееся на её лице, когда она смотрела на спину Блейза, на его сосредоточенные руки, вычерчивавшие все новую и новую линию. Наверное, во всем этом угадывалось свойственное их кругу воспитание. Девушек растили с ощущением, что они неполноценны до тех пор, пока рядом с ними нет «достойного» мужчины. Сам Малфой считал такую архаику невообразимой чушью. Втайне, пожалуй, они все считали такие взгляды бредом: ведь ни разу ни от одной аристократки, с которой Драко спал, он не услышал отказов, продиктованных целомудренностью взглядов. Они били татуировки, сдаваясь под натиском захмелевшего Забини в гостиной Слизерина, пили огневиски, мечтали о всякой ерунде вроде совместных поездок в теплые страны, чтобы, впрочем, никогда не исполнить своих желаний. Вместо смелых планов, с которыми они выступали в кругу одногодок и ребят постарше и помладше, почти все проводили лето в своих поместьях, пряча тела под водолазками, чтобы Мерлин уберег их от родительского гнева, и готовились стать теми, кого воспитывали в них матери и отцы. Кому-то с пеленок было уготовано место в Министерстве и Визенгамоте, от кого-то требовалось продолжать фамильное дело; и все эти «долги», предначертанные им ещё в момент зачатия, они усердно раздавали всю свою жизнь. А эти двое рискнули. Рискнули ещё до того, как был повержен Лорд. И этот маленький подвиг, крохотный бунт против большого уродливого механизма Драко ценил и в Паркинсон, и в Забини. Несуразные ноги Пэнси в туфлях с каблуком-рюмочкой и открытой пяткой все продолжали покачиваться перед его серыми глазами; самбука, привезенная Блейзом из Италии, отнюдь не грозила дожить до их возвращения в школу, и Малфой впервые за вечер искренне улыбнулся, когда понял, что достаточно захмелел для того, чтобы навязчивый гром мыслей перестал так неприятно раздражать мозг. — Ничего особенного, — после продолжительной паузы ответил Драко, — восстановлен. — Драко, — с сочувствием начала Пэнси, и глаза её заблестели, — они ведь просто используют тебя, — обиженным тоном закончила девушка и сделала ещё один глоток. — Ну да, — скупо заключил Малфой. — А я — их. — А ведь не зря говорят, что Малфои просто не умеют заключать выгодные сделки, — заносчиво пробубнил Забини, за что заслужил истеричный смешок со стороны Драко. — Готово, — с глубоким выдохом Блейз поднялся с колен и, наконец, сел рядом с другом на софу. Малфой встал и двинулся вглубь, как раз туда, где стояло большое ростовое зеркало с причудливой резьбой. Он придирчиво оглядел отражение. Стал ещё более тощим. Лицо, точно специально заостренное при высечении из мрамора, было белёсым, и только фиолетовые синяки под глазами напоминали о том, что в отражении не труп, а всё ещё живой человек. — Да хорош, хорош, — смеясь, произнесла Пэнси, — хватит заниматься самолюбованием. Или ты придерживаешься определенного графика? Знала бы Паркинсон, с какой нелюбовью и непринятием в последнее время Малфой смотрел на свое отражение, толком и не понимая, чем вызвана эта возникшая из ниоткуда неприязнь. Было ли дело в проклятье, которое отнимало у него мышцы и килограммы, или в общей усталости, или в чёрном пятне, что заняло собой всё солнечное сплетение и потянуло свои мерзкие щупальца к груди и животу, или в чем-то ином? Но когда Драко размышлял о «чем-то ином», то испытывал стыд, тревогу и какую-то эмоцию живого, саднящего мучения, от которой ему хотелось избавиться, как от ненужного барахла. Снова поймав себя на размышлении о «чем-то ином», парень нахмурился и усилием воли заставил себя вглядеться в эскиз. Вместо того полинезийского круга, к которому, если говорить откровенно, Малфой успел привыкнуть, на его солнечном сплетении было большое черное солнце, если, конечно, его можно было так назвать. Скорее, аспидное апокалиптичное нечто, красующееся на останках Земли, и от него, как от чего-то ужасавшего, к груди отлетали два ворона, тем самым перекрывая прикосновения разраставшегося проклятья. Вниз же от «солнца» расположились несколько черепков животного происхождения. Драко согласно покивал худому парню и слегка отклонил голову. — Да, Блейз, бей, — серьезно подвел итог этой мизансцене Малфой и вновь через какое-то время опустился на софу. — «Да, Блейз, бей», — состроив ничего не выражавшую гримасу, отрезал Забини, — а где крики восхищения? — Тебе и так их достаточно, — улыбнулся Драко, скосив взгляд сначала на самого Блейза, а затем и на Паркинсон. На какое-то время, когда улыбки спали с лиц, все трое замолчали, застыв на своих местах, и только магический патефон с его менявшимися мелодиями нарушал созданную ими тишину. Малфой снова наполнил стакан самбукой и подумал о том, насколько равнодушие поглотило его, с новой силой втянув в самое нутро своей бездны. Ещё две недели назад, выплывая из омута этой упаднической силы, Драко, точно обезумевший пёс, ловил ртом воздух, казавшийся ему вкуснее обычного. И вдыхался этот воздух так сладко и приятно, что ему даже казалось, будто всё может наладиться и, в конце концов, несчастье отступило. На пару с одиночеством. Он учил себя не воспринимать извечное уединение как пытку, скорее же, как свободу и необременённость обязательствами, но, когда каждую ночь спальный мешок по правую его руку так и оставался пустым, Малфой начинал испытывать ненависть к себе и к своей неработавшей точке зрения, которая выдрессировала его не привязываться. Он ощущал себя то оставленной без присмотра скотиной — сказывалось не только новое обстоятельство, нарушившее покой, но и отсутствие писем от Нарциссы — то человеком, не нуждавшимся в чьем-либо обществе и благодарившим за саму возможность не отвечать на чужие реплики ни кивком, ни, уж тем более, вербально. — Особенно грустен и он, и пейзаж, — прервала надрывное молчание Пэнси, не выдержав того давления, с которым Малфой смотрел в никуда. Она снова начала покачивать ногой, а когда заметила вопросительный взгляд со стороны Драко, продолжила: — Теодор Грант. — Знаешь, союз с Блейзом пошёл тебе на пользу, — ядовито произнес Малфой, ещё не избавив тон от тяжести тех мыслей, что неустанно посещали его в последнее время, — не удивлюсь, если скоро твоя задница будет порхать в Министерстве. Пэнси только звонко рассмеялась, не придав никакого значения его колкости. Они знали друг друга в бытовом смысле больше, чем знал их кто-либо со стороны. Несмотря на то, что не в их правилах было лезть друг другу в душу, всё же они как-то странно понимали всё, что происходило в рамках коммуникации и жизнедеятельности. — Я пойду спать, — Паркинсон со скукой посмотрела на опустевшую бутылку, поднялась и направилась к выходу из гостиной, заглушив патефон, — буду ждать тебя, милый, — мурлыкнула она Блейзу. Тот же только кивнул и улыбнулся, открыв небольшой чемодан с машинкой и красками. — Скажи честно, ты всё это время держал её взаперти и заставлял читать книги? — заговорчески спросил Драко, когда цоканье каблуков Пэнси уже нельзя было различить на лестнице. — Пэнси никогда не была глупой, — строго отчеканил Забини, колдуя себе перчатки, — только немного неусидчивой. — И все равно, — прозвучало это почти философски; так, чтобы уху Блейза всё же удалось уловить сомнения по поводу разительных изменений в образе и характере Паркинсон. — Не припомню, Малфой, чтобы тебя уж больно волновали когнитивные способности тех барышень, которых ты затаскивал в постель, — одним жестом руки Блейз показал парню, что ему необходимо лечь. Сам Забини с сосредоточенностью хирурга оборудовал стол всем необходимым, перетащил один из стульев ближе к софе и уселся совсем рядом, удостоверившись, что ничего не причиняет ему дискомфорта. Тёмные глаза придирчивым взглядом осматривали то эскиз, то Драко, который всё ворочался на обивке из шерсти, пытаясь, кажется, упиться самбукой, чтобы не чувствовать боли. То, что употребление алкоголя могло не только усложнить, но и испортить работу, наверное, волновало его в последнюю очередь. Он делал очередной глоток, пока Блейз разбавлял краски, покачивал головой из стороны в сторону и смотрел на всё происходившее как будто с недоверием — так он выглядел почти всегда, когда дело касалось того, что ему было важно. Именно по этому взгляду Драко и вычислил когда-то, что, видит Мерлин, главному заводиле Слизерина приглянулась Паркинсон. Умереть и не встать. Забини направил палочку из дерева акации на тату-машинку, и та послушно зажужжала, через некоторое время подлетев к оголенной коже Малфоя и начав творить своё волшебство. — Так мы, вроде, и не про постель говорим, — резонно заметил Драко, на секунду зажмурившись и скривив губы. — Ты женишься на ней? — Почему нет? — нараспев ответил Забини, не отрывая взгляда от машинки, которая, ведомая силой его магии, скрупулёзно и точно выводила новые контура на теле. — Никогда не думал о браке, но почему бы и нет? Драко тоже не был склонен всерьёз раздумывать о браке. В начале шестого курса они с Забини упивались ощущением свободы и возможностей, которые можно было практически ощутить на кончиках пальцев. Да, конечно, лично для Малфоя всё казалось несколько более пессимистичным, чем для Блейза — к такому образу мыслей склоняла именно метка — но всё-таки он ещё как будто смирялся с тем, что всё на самом деле серьезно. Он как будто играл в тёмную магию и чувствовал, что та заставляет его социально взрослеть быстрее, что, разумеется, благоприятно сказывалось на том, что говорили за его спиной, и на том, как часто его внимания пыталась добиться очередная красавица. Но, если говорить серьезно, они оба — Драко и Блейз — никогда не думали, что их жизнь будет плотно связана с теми канонами и требованиями, осуществления которых хотели от них родители. И вот теперь Забини честно рассуждал с ним о женитьбе. Докатились. Искусство татуировок Забини стало куда лучше, прибавилось и уверенности в себе. Только одно лицо не изменилось: оно по-прежнему было идеально ровным, кожа на нём была бархатистая, приятного оттенка, а губы всегда сохраняли на себе эмоцию будто бы издевки и высокомерия. — Нужно отпраздновать твой День Рождения, — с улыбкой Блейз, казалось, планировал либо перевести тему их разговора, либо же слегка отвлечь друга от боли воздействия тонкой иглы. — У тебя есть обезболивающее? — сквозь зубы прошипел Драко. В мгновение, когда машинка с неприятным жужжанием вырисовывала на коже новые контуры, парню не удавалось думать о том, что совсем недавно ему исполнилось восемнадцать. — С алкоголем не сочетается, — холодно отозвался Забини, — я ведь говорил, — он снова сосредоточил внимание на палочке, вероятно, не планируя обращать никакого внимания на страдания юного Вертера. — А с рукой что? — мельком глянув на худую длинную руку, сжавшуюся в кулак, спросил «мастер». Для начала Малфою и самому было бы полезно выяснить, что с его рукой. Зажмурившиеся глаза раскрылись на напряженном лице, и парень через некоторое время заметил совсем неприметное покраснение вновь наросшей кожи на правом предплечье. — Проклятье, — объяснил он, — в кабинете Защиты была проклятая маска. — У тебя талант их собирать, — хохотнул Блейз. — Иди в жопу, — в тон ему парировал Драко и засмеялся. Машинка все жужжала, не переставая, и Малфой уже жалел и о том, что решил обратить свою просьбу к Забини сегодня, и о том, что в принципе решил скрыть уродство чёрного пятна. Против воли, когда разговор зашел о кабинете и неприятном инциденте, Драко вспомнил Грейнджер, хотя и обещал себе не посвящать этому ментальному изнасилованию ни одной секунды своего времени даже тогда, когда она садилась рядом за завтраком и не произносила ни звука. Последние четырнадцать дней в Хогвартсе выдались напряженными. Помимо обыкновенных дел вроде восстановления артефактов — к слову, класс Прорицаний отнял много сил — его привлекли к починке лестниц, кабинетов и прочих помещений. Драко начинал отключаться сразу же, как только голова касалась подушки, а потом проклинал солнечный свет холодного, не июньского солнца, тревоживший его короткий сон. Сил, времени и желаний было ничтожно мало, а потому он так и не решился более посетить родовой библиотеки, оставив размышления о крестражах. Вообще-то в его планы входило обсудить эту тему с Грейнджер: никто, кроме нее, не мог рассказать ему о практической части того, как работают такие артефакты и какое влияние оказывают на волшебников. Но, казалось, что девушка совсем не желала идти хоть на какой-либо контакт: каждое утро она влетала в Большой Зал, наскоро подкреплялась и убегала — Малфою оставалось только догадываться, куда, потому как даже тогда, когда он трудился над восстановлением классов с Долгопупсом и МакГонагалл, Грейнджер поблизости видно не было. И его это злило. — Остановись, мне нужно ещё выпить, — злобно рыкнул Драко, метнув в сторону Забини тот взгляд, которому было трудно что-либо противопоставить. Звук затих. Малфой приподнялся на софе и обновил свой бокал. Затем, отсалютовав Блейзу, сделал пару глотков и с шумом выдохнул; друг же только с ухмылкой взглянул на него в ответ и понимающе кивнул. — Уместно спрашивать, что с тобой? — лениво спросил Забини. — Нет, — отрезал Драко. — Давай продолжать, — наконец, он опять занял положение лёжа и мученически прикрыл глаза, когда машинка снова послушно зажужжала. Не то чтобы Малфой придавал огромное значение тому, что произошло. По крайней мере, ему так казалось вполне искренне в моменты, когда он оставался один и разбирал конспекты Снейпа, но когда кудрявая макушка появлялась поблизости, то он начинал размышлять о том, почему его так волнует этот ничего не значивший поцелуй. К романтическим взаимодействиям Драко умел относиться со всей простотой и непосредственностью: для него все такие акты оставались просто очередным развлечением, как, например, обыкновенное и естественное продолжение алкогольной посиделки. Но факт оставался фактом: целуя Грейнджер, он был абсолютно и бесповоротно трезв; в нем не было даже миллилитра обезболивающего зелья, оказывающего седативный эффект, а потому Малфою никак не удавалось объяснить себе весь тот саспенс, с которым он ожидал, когда она появится в Большом Зале. Эти же ощущения оставляли в его мыслительных концепциях дыру, которую залатать не помогали ни привычная рационализация, ни стратегии отрицания и избегания. — Как ты понял, что влюбился в Пэнси? — почему-то спросил Драко, повернув голову к Забини, который сосредоточенно смотрел на его тело. — Не знаю, — пожал плечами он. — Просто в какой-то момент понял, что волнуюсь, если она не пришла в гостиную, или… Знаешь, я поймал себя на желании начистить морду Нотту, когда он начал крутиться вокруг нее, и вот это нервозное ощущение, когда Пэнс подходила ко мне… — Блейз точно действительно вспоминал, как все начиналось. — Нервозное ощущение… — задумчиво произнес Малфой, — думаю, это инстинкт самосохранения. — Ты сухарь, Драко, — с какой-то тенью полуулыбки ответил Забини. — Да нет, — равнодушно сказал Драко. — Не думаю. Малфоя волновали деньги, власть и авторитет ровно столько, сколько он себя помнил. И теперь, когда всё это не имело никакого значения, Драко искал для себя новые смыслы и веру в то, что следующий день для него должен непременно настать. Он знал, что больной — каким он и являлся по сути — выздоравливает только в том случае, если ему есть, ради чего выздоравливать. Практика поиска способов победить проклятье стала для него привычной, но он, к своему удивлению, никогда не думал чуть дальше. Он не думал о днях, когда силы смогут вернуться к нему, когда не придется постоянно волочить за собой чемодан с невероятным количеством флаконов и склянок; Драко словно и не позволял себе помыслить, что ему есть место в этом новом мире, который просто случился с ним, когда он проснулся в очередной раз. Всё, что было ему хоть сколько-нибудь дорого, покинуло его и оказалось за пределами досягаемости: Снейп умер, оставив после себя свои труды и колбу с воспоминаниями, которые Малфой так и не решился посмотреть. Мать, уехавшая с отцом, не написала ему ни одного письма. При таком положении дел Драко казалось странным мечтать и планировать, привязываться, очаровываться, ощущать азарт и адреналин. И потому Грейнджер стала для него скорее очередным витком его разочарования в том, как устроена жизнь. Он хотел поговорить с ней сам и ощущал непреодолимую интенцию к этому, но брал себя в руки, заставлял себя отводить взгляд и делать равнодушное выражение лица. В конечном итоге, даже если отринуть то, что она грязнокровка, что они всю жизнь были врагами, что Малфоев ненавидят за то дерьмо, что они наделали, что такой союз просто-напросто невозможен; что он мог ей предложить? Полгода или год поцелуев и ужимок, а потом присутствие на пышных похоронах и, как следствие, бесплатный ужин? Нет, ко всем чертям. И почему, ну почему же, о Грейнджер он думал именно так? Драко мог поклясться, что никогда он не думал о продолжении каких-либо отношений, никогда не выстраивал их предполагаемого сценария, а оттого ему становилось только мучительнее и неприятнее от самого себя; отвращение к тому, что какой-то простой поцелуй мог породить в нём такие терзания, затмевающие мысли о собственной шкуре, которая вот-вот должна была побрататься с землей, накрывало его и душило. Как, впрочем, и то, что все принципы, крушение которых он так явственно ощущал, когда отца забрали в Министерство, обратились в пыль. — Почти готово, остался покрас, — отрезюмировал Блейз с явными нотками довольства собой. Малфой снова приподнялся и придирчиво оглядел свой торс: что ж, всё выглядело не так уж плохо, а уж магнум точно сделает свое дело, и рисунок станет просто восхитительным — спасибо Забини. Сам же художник продолжал восседать на кресле и медленно, со знанием дела разминал руку, затёкшую от статичной нагрузки. — У тебя курят? — невинно спросил он, отложив машинку на стол и вглядевшись в бледное лицо напротив. — И даже трахаются, — с ехидством заметил Драко. — Кури, конечно. Хотя, если честно, думал ты все-таки бросишь, — брови Малфоя вопросительно поползли вверх, и он встал, чтобы немного размяться. — Это почему? — интерес в тоне Забини смешивался с запахом сигаретного дыма в гостиной, и голос стал точно грубее. — Ну, как же. Сначала свадьба, потом дети. Ты же знаешь, как курение влияет на качество спермы? — Мудак, — хохотнул Забини, откинувшись назад на спинку кресла, и довольно прикрыл глаза. — Клянусь Мерлином, на качество твоей спермы точно повлияет твой мерзкий характер, — лениво брякнул он. — Вот дерьмо, — после некоторых раздумий продолжил Забини. — М? — Пэнси как-то интересовалась, что мы обсуждаем, когда остаемся вдвоем с тобой. Даже не знаю, стоит ли ей рассказывать, — Блейз улыбнулся, сделав ещё одну глубокую затяжку, и было видно, что сам процесс курения доставляет ему какое-то странное удовольствие. Он сидел, прикрыв глаза, и Драко ощутил, что ему становится несколько спокойнее. Сам же Малфой лениво отпивал горячительную жидкость из хрустального стакана и смотрел то на огонь в камине, то на смуглое лицо Забини, который наблюдал за ним как будто исподтишка, намереваясь углядеть в его равнодушном лице хоть что-то. Драко захотелось несколько облегчить ему задачу. — Мать с отцом в Италии, если тебе интересно, — парень понимал, что вот с кем с кем, а с Забини можно было оставаться уверенным в том, что всё останется только между ними, — в школе полная жуть. Я восстанавливал кабинет Зельеварения, нашел послание от Северуса, — после последнего слова Драко избавил свой стакан от жидкости и снова подлил себе ещё в необъяснимом желании забыться. — А с каких пор он для тебя Северус? — очень серьезно спросил Блейз и затушил окурок, убрав его с помощью магии. — С тех самых, как мы перешли на «ты». Вот, — Малфой без энтузиазма вытащил из кармана брюк небольшую сложенную вчетверо бумажку, изрядно помявшуюся, и протянул Забини. Какое-то время Драко оставалось только наблюдать за тем, как друг хмурит брови, как затем они поднимаются вверх, и овальное лицо принимает смущенно-удивленное выражение, как округляются в понимании пухлые губы и как чёрные глаза скользят взглядом по бумаге. Малфой хотел разделить с кем-то содержание этого письма, а Блейз на эту роль годился лучше всех жителей огромного шарика вместе взятых. Всё ещё потрескивали поленья в камине, всё ещё пахло сигаретным дымом, и всё еще горела кожа, несмотря на количество выпитого. Забини сложил пергамент так, как и был он сложен до этого, и протянул его обратно хозяину, не сказав ни слова. В этом его молчании было намного больше смысла, чем во всех пустых репликах поддержки, которые могли бы быть произнесены. Они не смотрели друг на друга, интуитивно выжидая, когда напряжение в воздухе немного спадет и можно будет снова говорить. — Грейнджер в Хогвартсе без своих дружков, получается? — спросил Забини. — Как ты понял? — В «Пророке» писали о том, что Поттер назначен главой Мракоборческого центра, а Уизли вечно шастает где-то рядом с ним. Без Грейнджер. — У тебя невероятные способности к дедукции, — с ядом в голосе проговорил Малфой. — Да, Грейнджер в Хогвартсе. — И в каком статусе? Малфой рассмеялся и решил несколько помедлить с ответом, наблюдая за лицом Блейза, которое пыталось отразить в себе все оттенки ужаса, смешанного с любопытством. За этим было презабавно наблюдать. — В статусе профессора по Защите от Темных искусств, — медленно и с расстановкой, наконец, ответил Драко, расплывшись в холодной улыбке. — А я ведь хотел продолжить изучение этой дисциплины, — с деланными слезами в голосе пропищал Забини. — Совсем тебя достала, а? — Можно и так сказать, — уклончиво ответил Драко и отвел взгляд, сделав вид, что его слишком сильно увлекает консистенция и аромат самбуки. — Я так и понял, — Забини тоже отхлебнул из своего бокала, — видел бы ты сегодня свое лицо, когда Пэнс упомянула её. Я сразу всё понял. — И что же ты понял? — Малфой, в общем-то, так и не решился поднять глаза на Блейза. — Что Грейнджер — настоящая заноза в заднице. В этот момент Драко понял, что ему не хочется делиться произошедшим ни с кем. Пусть даже это и был всепонимающий Блейз Забини. Облечь свои воспоминания в мыслеформу, выдать тайну, хранение которой так неприятно волновало его, было бесконечно невозможно при всей его смелости и открытости в объятиях этого хмельного вечера. И как всё это можно было произнести вслух? Легче было признаться в убийстве или краже, легче было обсудить письмо Северуса, отсутствие родителей и, наконец, что угодно, лишь бы не касаться этой болезненной слабости, которую проявил Драко Малфой. Сам он не отличался твердым, как сталь, характером, скорее злым упрямством и умением выставлять свои грешки и недостатки напоказ раньше, чем его могли бы в них уличить. И ведь когда Паркинсон отпустила сегодня шутку, связанную с внешним видом Грейнджер, Драко ощутил, что готов сказать что-то ей в ответ. Колкое, ядовитое и могущее обидеть будущую жену Блейза. То, после чего сам Забини с его вспыльчивым характером, наверняка направил бы на него палочку. Обсуждение троицы занимало их компанию если не всегда, то достаточно часто. Вообще, для объединения разных людей с ярко проявленной индивидуальностью и уязвленным эго просто необходимо наличие внешнего врага, против которого все будут дружить. Разумеется, этим внешним врагом стал для слизеринцев Поттер и его команда по спасению мира. Но в текущих реалиях, когда стальные яйца Поттера просто нельзя было игнорировать — и в этом, как раз-таки, Драко успел убедиться сам при прочтении книги Оула Буллока — вставить при какой-нибудь колкости имечко одного из троицы стало скорее привычкой, нежели выражением давней неприязни. И всё равно. Всё равно он еле сдержался сегодня, что, конечно, отражало какие-то вялотекущие процессы его внутреннего мира. Процессы, от проживания которых он испытывал страх и тревогу. В особенности, когда думал, что от какой-либо конкретики в этом взаимодействии Драко отделяли почти два с половиной месяца. Почти два с половиной месяца Малфою не удастся поговорить с Грейнджер ни о крестражах, ни о чем-либо ещё. Почти два с половиной месяца она проведет в объятиях того, к кому понеслась сломя голову сразу же, как только филин принес письмо. И само то, что он думал об этом, вводило его в ступор и вызывало всполохи негодования. Нужно было написать ей письмо и договориться о встрече. Деловой встрече. А впрочем какая, к черту, деловая встреча? От глупости своих же мыслей Драко с шумом выдохнул. — Да, приятель, закрашивать — дело такое. Ложись. Остался последний рывок, — сказал Забини.

***

Морок снов был бесцеремонно развеян навязчивым стуком в хлипкую дверь. — Гермиона, вставай немедленно! — с садистской веселостью голос неприятно поражал голову Грейнджер в самое её невыспавшееся и неспособное к какой-либо деятельности нутро. — Гер-ми-о-на, — звонкий девичий тон буквально требовал сиюминутного, нет, молниеносного её подъема с кровати. Да уж, Грейнджер определенно успела отвыкнуть от таких пробуждений. Безмолвность кабинета третьего этажа — приятная, располагавшая к медленному пробуждению роскошь — сейчас показалась далекой фантазией, которая ей не принадлежала ни на йоту. — Ну и ладно, тогда я клянусь, что заберу их себе! — напоследок твердый кулак ещё раз впечатался в и без того пострадавшую дверь, и сразу же раздался суетливый топот ног, сбегавших вниз по лестнице. Ничего не понимавшая Гермиона медленно потянулась на белизне простыни, точно изласканная кошка, и вгляделась в окно. Утро уже давным-давно обрушилось на зелень полей и исцеловало цветы, которые, видные даже отсюда маленькими точками, раскрыли свои бутоны навстречу лучам солнца. Многолетняя липа под окном ещё не расцвела, но было видно, как тщательно она к этому готовится: листья становились все зеленее, и само дерево будто покорнее отзывалось на скудные порывы ветра. Обстановка комнаты ни капли не изменилась со вчерашнего дня, который, разумеется, она провела в Норе. После небольшого ужина, за которым были отпразднованы и восстановление Хогвартса, и возвращение Центра из Румынии, Гермиона уснула сразу же, как только уставшая от путешествия и напряжения голова коснулась подушки. Именно поэтому ей так не хотелось вставать сейчас: усталость ещё не отступила, и если бы Джинни так беззастенчиво не колотила в дверь, то Грейнджер, наверное, проспала бы ещё несколько часов, а затем вернулась бы в кровать, чтобы провести в ней весь день за чтением. Грейнджер медленно, нехотя натягивала на себя джинсы и вчерашнюю кофту, как маленький ребенок, не желавший просыпаться к назначенному часу. Сейчас её положение мог спасти только крепкий чёрный чай. И труп Джинни Уизли. Гермиона отворила дверь и сразу почувствовала запах кофе и каких-то пряностей. Ноги вяло вели её вниз по лестнице на кухню, и когда девушка-таки увидела за столом две рыжих макушки, то лицо её стало ещё сосредоточеннее и злее. С немым вопросом Грейнджер отодвинула стул, села, выпрямила спину и уставилась прямо на Джинни, которая с остервенением намазывала на тост масло и, видимо, намеревалась даже не смотреть на неё. — Ну? — не вытерпев длины такого этюда, спросила Грейнджер. Уизли только хитро улыбнулась, мельком взглянув на подругу, и с выражением неземного удовольствия на лице откусила от хорошо поджаренного хлеба большой кусок. — Доброе утро, Грейнджер, — не подняв глаз от газеты, сказал Джордж. — Доброе, — на автомате ответила Гермиона, кивнув, — Джинни, кажется, тебе стоит объясниться, — в голосе снова появился привычный для всех кремень. — Это тебе стоит объясниться, Гермиона, — не выдержав созданной ей же самой паузы, наконец, выпалила девушка, и было видно, как в голубых глазах пляшут искры азарта и неподдельного интереса. Джордж сегодня явно был каким-то угрюмым. Не то чтобы в последнее время парень бегал с клоунским носом и осыпал всех шутками, но все же в его скупом приветствии было явно больше раздражения и сухости, нежели обычной для него приветливости и открытости. И, осознав это, Грейнджер почувствовала неприятный эмоциональный комок в животе. Однако, постаравшись не подать виду, она придвинула к себе небольшую керамическую чашечку с изображением ирисов, вздернула подбородок и налила себе немного горячей жидкости из чайничка на столе. — Джинни, я сегодня не расположена разгадывать твои ребусы. — Это мы устали гадать, от кого цветы, — с заговорческой улыбкой мурлыкнула Джинни. — Цветы? — кажется, до Гермионы всё ещё не доходил смысл её слов. Может, дело как-то было связано с садиком Молли? Но зачем, прости Мерлин, понадобилось будить для этого её? Неужели цветы не могли подождать ещё хотя бы несколько часов? — Сидим мы, значит, на кухне, — начала Уизли, едва успев прожевать предыдущий бутерброд и принявшись обмазывать новый тост маслом, — завтракаем, — серьезно объяснила она, как будто у семейства в ранний час могли появиться другие, куда более важные дела. — И тут… — Джинни сделала очередную длинную паузу, но, очевидно, сегодня Грейнджер лениво было даже подать хоть какой-то знак, чтобы продемонстрировать, что она всё ещё слушает, — влетает наш несчастный малыш Чиф. Несет, значит, кипу бумаг из Министерства для папы и Гарри, свежий «Пророк» для всей семьи, ну и далее по списку… — Джинни, мы могли бы перейти к сути? — перебила Гермиона. — Я как раз к ней перехожу, — довольно заключила Джинни, не поддаваясь на требовательный тон Грейнджер. — Итак, Чиф улетел, получив небольшой кусок сыра. Ты знаешь, как он любит сыр. Ещё с тех пор, как был совсем птенчиком… — Ты издеваешься надо мной? — не выдержав, девушка даже повысила тон, из-за чего Джордж соизволил поднять на неё свои лазуритные глаза. — Разумеется, — с улыбкой самого Сатаны ответила она. — Получив порцию сыра, Чиф улетел по совиным делам. И тут из ниоткуда появилась огромная неясыть. Если честно, я даже не уверена, что когда-либо видела сов такого размера. Клянусь Мерлином, это не сова, это настоящая мантикора, — Джинни выпучила глаза и, отложив свой тост, сделала неясный жест руками. — Короче, этот летающий монстр принес корзину, а в ней… Тишина после последних слов была уже просто-напросто неприличной. — Ну что, Джинни, младенец? — рассвирепев, гаркнула ещё сонная Гермиона. — Хотя нет, это по части аистов. Драконье яйцо? Слитки золота, которые вы поделили без меня? — Лилии. В первый раз вижу их в таком количестве, — Уизли указательно махнула рукой влево, и Грейнджер сразу же поняла, что же побудило Джинни вести себя так. Заняв все пространство коридорной тумбы, царственно стояла огромная корзина с белоснежными цветами, и, вероятно, их было около сотни. Некоторые лепестки уже во всю смотрели на мир, некоторые же только готовились к своему столкновению с ним, пряча всю трепетную красоту в нераскрывшихся бутонах. — От кого? — сердце бешено забилось, и Гермионе сразу захотелось остаться одной, чтобы ни Джордж, ни Джинни не увидели ботиччелевой розовости её лица, которая непременно проявлялась при сильном волнении. — Мы не знаем, но там записка, — отозвалась Уизли, и теперь всё её внимание, по видимости, занимали только тосты. На подкашивающихся ногах Гермиона встала и двинулась вперед, ближе к входной двери Норы и, когда с трепетом коснулась нежных лепестков, поняла, что никто не мог подарить ей цветов. Возможно, в этом всем была какая-то глупая ошибка или совпадение. Но нет же! На небольшом кусочке пергамента было выведено именно её имя. В нежном коконе объятий цветов также лежал небольшой пергамент. Трясущимися руками Грейнджер развернула его и, быстро поняв суть происходящего, скомкала и сунула в карман. — Ну колись же, от кого, — взвыла Джинни, изнывая от любопытства. — От МакГонагалл. В качестве благодарности за проделанную работу, — соврала она, даже не подумав, приблизившись к столу. — Ну, и в качестве поздравлений с новой должностью, разумеется, — улыбнулась Гермиона и с нервным вдохом опустилась за стол, принявшись за чай. — Если бы она так не была влюблена в Трансфигурацию, а также если бы ей не было столько лет, я бы подумал, что она к тебе неровно дышит, — лицо Джорджа впервые приятно преобразила улыбка, и Грейнджер не оставалось ничего, кроме как улыбнуться ему в ответ. — Джордж, цветы дарят не только тогда, когда неровно дышат к кому-то, — спокойно объяснила она. — Такое количество цветов дарят только тогда, когда неровно дышат к кому-то, — парировал он и, свернув газету, вылезши из своего кокона, принялся пить остывший кофе. — Я с тобой категорически не согласна, — быстро отозвалась Гермиона. — Это-то мне в тебе и нравится, — Джордж подмигнул ей и повернул голову к сестре. — Холихэдские Гарпии-таки разбили Татсхилл Торнадос. — Это было ожидаемо, — с горячностью откликнулась Джинни, — а я всё время говорю, что им нужно менять вратаря и одного из загонщиков. Это очевидно даже слепому, который метлу использует только для уборки! И разговор быстро перешел в сторону обсуждения квиддича, чему Гермиона была безмерно благодарна. Она даже улыбалась и как будто бы даже своим друзьям, а не собственным мыслям. Иногда Грейнджер слегка ёрзала на стуле или касалась кармана, чтобы удостовериться, что послание всё ещё там. Его наличие казалось ей самым настоящим преступлением, но, однако, Гермионе долго не удавалось стереть улыбку с лица. «Посылаю цветы. Не думаю, что они заменят разговор, который, по моему мнению, все-таки должен был состояться, но надеюсь, что немного поднимут твое настроение. Малфой». И с момента, как Грейнджер прочитала этот текст, день пошёл не по плану. Вместо того, чтобы заняться чтением книг, что были предусмотрительно взяты из библиотеки Хогвартса, она бесцельно открывала фолианты, снова их закрывала и принималась отгонять от себя навязчивые мысли, не дававшие сосредоточиться. Теснота её комнаты быстро заполнилась запахом лилий, и временами Гермионе казалось, будто цветов прекраснее не бывает на свете. Она не могла сказать, что любит такие подарки. Если рассуждать откровенно, Грейнджер толком и не знала, какие подарки и знаки внимания ей были приятны. Мужчины, а если точнее, мальчики, в её жизни не дарили цветов никогда, а потому ей было сложно понять, любит ли она лилии и другие цветы в принципе. В конечном итоге, собственные размышления так её утомили и вызвали такую неприязнь ко всему произошедшему, что, рывком отодвинув стул, она с тяжестью села за письменный стол, достала новый пергамент из стопки и вгляделась в его целлюлозную чистоту. С ней творилось что-то невероятное. Без малого два месяца привели её в ту точку, в которой Грейнджер находилась сейчас, и ужас и беспокойство так и норовили захватить всё её тело и разум. Она принималась корить себя за ту неприкрытую ложь, что услышали сегодня Джинни и Джордж — ведь всегда сама ратовала за честность и просила её от своих близких. Когда Гарри начинал что-то скрывать, всё внутри неё клокотало и возмущалось в ответ на такую, как ей казалось, душевную трусость. Но сегодня Гермиона соврала, ни секунды не подумав о мотивации своих поступков и о том, что никакие цветы и поцелуи не стоят испорченных взаимоотношений с друзьями. Когда Нора приняла её с привычной теплотой, всё, происходившее в Хогвартсе, показалось Грейнджер бунтом против собственных же фундаментальных ценностей. Когда Рональд смотрел на неё с принятием и нежностью, то ей становилось неловко и жутко от того, с какой готовностью она сама прильнула к Малфою в ту ночь. Когда Гарри с горячностью комментировал дела Центра, и Гермиона искренне смеялась, попутно отмечая, что всё в его тоне и повадках осталось почти прежним, то неиспепелимое желание быть снова частью этой компании, этой долгой общей истории заново рождалось в ней и умирало. И весь ужин Грейнджер то с фанатичностью утопленника погружалась в омут своих новых мыслей, то пыталась воскресить старую, известную и понятную всем Гермиону Джин Грейнджер. Прямолинейную. Жесткую. Уверенную. Кроме того, никого ближе обитателей Норы у неё не было. Грейнджер было лучше всех известно, что заклятие Обливиэйта необратимо, а потому мечтать, что когда-то ей удастся вернуть память родителям, было наивно и глупо. Гермиона не любила наивности. И не терпела, когда та несмелым зерном пыталась прорасти на логике и рациональности её мышления. Что бы сказали Гарри и Рон, узнав о том, что она целовала их общего врага? Заносчивого мальчишку, который, как говорила она сама из раза в раз, не стоил ни секунды их нервов и внимания. Что бы они подумали о ней, когда бы поняли, от кого цветы? Злоба Рональда на Пожирателей не уменьшалась. Порой он даже присутствовал на судебных процессах, чтобы умаслить часть своей души, требовавшей справедливости в том понимании, в котором он сам понимал её. Его справедливость была бескомпромиссной и не терпящей никаких сослагательных наклонений: Рон своим существованием как бы подтверждал тезис о том, что добро должно быть с кулаками. Гарри был не столь фанатичен. Вероятно, его сердце смягчалось нежностью Джинни, с которой она смотрела на него каждый день, с которой она разделяла его ценности и работу и с которой готова была подставить плечо. В отличие от такого обстоятельства, роман Рона, скорее, делал его ещё более горячным и маниакальным. Грейнджер знала, как Рональду важно суметь возвыситься над статусом «заместителя главы Мракоборческого Центра» и остаться индивидуальностью, а потому не могла осуждать его за маскулинность, которую он центрировал в себе, выстраивая на её базе собственное поведение. И теперь вместо того, чтобы как следует вправить себе мозг и заняться делом, заставить мысли течь в нужном направлении, Гермиона сжимала перо в руке и стеклянным взглядом смотрела на чистый пергамент. С кухни доносились звуки готовки: то журчала вода в раковине, то шкворчало что-то на сковороде, то слышался звук зачарованных щёток. И она всё сидела, прислушиваясь к каждому звуку, как самый настоящий воришка, опасавшийся, что его вот-вот поймают с поличным. Чиф, словно поняв всю превратность ситуации, сидел на окне и чистил перья, готовясь либо к тому, что сейчас будет необходимо выполнять работу, либо к тому, что его отправят восвояси. День прошёл мимо Грейнджер, как прохожий, задевший её по случайности локтем и даже не извинившийся. В воздухе ощущалось приближение вечера, и в открытое окно влетал запах сырости и костра, который развел в саду Джордж, чтобы сжечь мусор. В летописи последних дней не было ещё ни одного, в который Гермиона была бы столь непродуктивна. Ни одна книга не была прочитана дальше пары-тройки абзацев, ни один конспект так и не был открыт, и только лилии, стоявшие в корзине у окна как напоминание путнику, сбившемуся с нужного пути, всё никак не могли перестать приковывать её внимание. От сладко-терпкого аромата, источаемого ими, у Грейнджер слегка кружилась голова. Или дело было отнюдь не в цветах? Но, наконец, девушка приняла волевое решение взять себя в руки и закончить гастролирование цирка с конями. Да, она проявила слабость. Можно считать, что так на неё подействовала первая долгая разлука с друзьями и некоторые проблемы с психикой. Действительно, сразу же, как только мадам Помфри вернется в школу, она просто попросит нужные зелья и перестанет игнорировать сам факт своих проблем. Взрослые люди не бегают от проблем, а воспринимают их как задачи и решают. «Малфой, мне, безусловно, приятно, что после столь долгого молчания ты решился на такой смелый шаг, но попрошу тебя больше так не делать. Я еле объяснила друзьям, от кого цветы. Не ставь меня в неловкое положение. Гермиона Грейнджер». Девушка ещё несколько раз перечитала свой ответ на жест Малфоя. Что ж, получилось суховато и несколько саркастично; в особенности, если говорить о «смелом шаге». Гермиона улыбнулась своим мыслям и отдала письмо успевшему заскучать Чифу, и, когда тот вылетел прочь навстречу прохладному вечеру, она почувствовала себя многим спокойнее и сосредоточеннее: уже совсем скоро из Министерства должны были вернуться Артур, Гарри и Рон. И до того момента было бы полезно привести себя и голову в порядок.

***

Элен несколько смущенно смотрела на убранство стола и на всех присутствующих. То и дело она поправляла чёрные, как смоль, локоны, ниспадавшие из высокой прически, и стеснялась протянуть худые длинные руки к пирогу, тогда как Молли всё вздыхала и старалась ободрить её. Джордж наблюдал за девушкой с какой-то хитрющей полуулыбкой, и было видно, что ему доставляет удовольствие наблюдать, как смущается «малыш Ронни» и как Эванс прячет улыбку в своем бокале с вином. Элен Эванс была старше Рональда на пять лет и служила Центру ровно столько же в качестве тайного агента. Исходя из тех коротких отрывков речи, которые периодически, краснея, выдавала она сама, Грейнджер удалось понять это только так, ибо когда вся магическая Англия разбиралась с Волан-де-Мортом, Эванс собирала какую-то информацию не то в Латвии, не то в Польше. Она закончила Шармбатон, чем гордилась особенно. Больше всего любила изучать руны и сложные, усовершенствованные заклинания, и её знания, по видимости, были особенно высоко оценены Гарри в ходе двух операций в Румынии. Ну, и, конечно, Элен любила квиддич. Кто бы сомневался, что Уизли, в конце концов, сдастся ее обаянию. И обаяния, определенно, в ней было много. Несмотря на все достижения и, как заметила Гермиона, цепкий и холодный ум, Эванс не растеряла способность смущаться и быть милой, что, конечно, очаровывало всех вокруг. Грейнджер отмечала теплоту, с которой миссис Уизли старалась придвинуть ближе к девушке миску с тушеными овощами и стеклянное блюдо с индейкой и расспрашивала её о фактах биографии. Гермиона видела это безмолвное одобрение, с которым Молли обращалась к Элен, и не могла не заразиться этой эмоцией. Ей было искренне интересно слушать об успехах сотрудницы Центра и о том, как она, обращая взгляд на Рональда, в конечном счете, переводила все разговоры в русло немого восхищения им и одобрения. По её представлению, Рон был первоклассным аврором. Она, казалось, помнила каждое его контрзаклятие, которым тот отражал серьезные нападения в лесах Жизни, и Джинни каждый раз покашливала, пытаясь не рассмеяться во весь голос. Грейнджер не чувствовала ни капли неприязни и ни единого укола ревности. Она искренне желала счастья своим друзьям, и тот факт, что у Рональда краснели уши и щеки, говорил ей о многом. Сегодня за столом горели хозяйственные свечи в латунных подсвечниках, создавая атмосферу особенного ужина. И всё действительно было как-то по-особенному: совсем не так, как в последний раз, когда Гермиона была в Норе. С лиц сошёл налет усталости и потерь, и жизнь неумолимо возвращалась в каждый уголок дома. Они все стали больше улыбаться и больше желать, больше строить планов, разговаривать о квиддиче и шутить глупых шуток о Министерстве, понятных только им самим. Во всем угадывалась надежда, которой так недоставало в эти месяцы, и Грейнджер против воли заражалась ощущением уверенности в завтрашнем дне. — Гермиона, Рон много мне о Вас рассказывал, — со смущением Элен обратилась к ней, и её зелёные глаза дружественно заблестели. — Он говорит, что если бы не Вы, то война точно была бы проиграна. — Ну, Рон несколько преувеличивает, — рассмеялась Грейнджер. — Преуменьшает, — ехидно вставил свои пять копеек Джордж. — Давайте разговаривать на «ты», мне и так приходиться смириться с тем, что все дома пытаются называть меня «профессор Грейнджер», — Гермиона сделала ещё один глоток пунша. Невероятно вкусно. Такой пунш умела делать только Молли. — С удовольствием, — улыбнулась Эванс, и через какое-то время снова обнажила ряд ровных зубов, когда Рон шепнул ей что-то на ухо, чего другие, конечно, не расслышали. В тот момент, когда Грейнджер позволила себе расслабиться, а разговоры стали более локальными, и все точно сбились в маленькие компании и дуэты, та самая огромная неясыть, которую с утра в таких красках описывала Джинни, снова вихрем влетела в дом и бросила букет белых садовых роз в бумажной обёртке прямо на стол. Воцарилось молчание. Все с удивлением смотрели на друг на друга. — Что за день юного флориста? — хохотнул Джордж и сделал глоток огневиски, который пил сегодня только он. — А я говорил, Грейнджер, что МакГонагалл к тебе неровно дышит. В этот момент Джинни прыснула. — Там снова твое имя и фамилия, — рыжеволосой девушке было явно видно бумажку, привязанную к лапе птицы, которую, впрочем, Джинни легко отвязала. Неясыть злобно ухнула и вылетела прочь. — В букете тоже записка. Гермиона взяла в руки охапку ароматных цветов, неспеша достала маленькую трубочку бумаги и развернула её. — Опять старуха развлекается? — не унимался Джордж. — Джордж, — злобно шикнула Грейнджер, — не нужно так говорить. — Простите, профессор, можете заставить меня писать строки после занятий, я приду с готовностью и чувством долга, — Уизли снова паясничал, что вызывало у всех если не смех, то, по крайней мере, улыбку. — Какой у тебя щедрый поклонник! — с восхищением сказала Элен. — Цветы просто прелестны! — Это не поклонник, — спокойно заявила Гермиона. — Это моя двоюродная тётушка из Северной Ирландии. — Тётушка из Северной Ирландии? — с удивлением спросил Рон, чуть не подавившись индейкой. — Откуда? — Из Северной Ирландии, — ещё раз, как ребенку, объяснила Гермиона. — Мы не общались девять лет. Когда я была в Хогвартсе, то написала ей письмо, и вот… Тоже решила поздравить. — Твоя тётя волшебница? — вклинился Гарри. — Нет. — Тогда как она передала цветы совиной почтой? — Хм… — Грейнджер сделала вид, что задумалась, — не знаю. Действительно странно. Так или иначе, цветы нужно поставить в вазу, — с улыбкой сказала Гермиона и, отлеветировав из серванта простой бокал для бренди, аккуратно трансфигурировала его в вазу. И поблагодарила всех богов за то, что никто не заметил того факта, что цветы приносила одна и та же сова. Следующие полчаса все, забыв про цветы, беседовали о делах Министерства и всякой ерунде. И только Грейнджер напряженно размышляла, насколько уже успел пострадать сад поместья Малфоев и в каком состоянии находился его хозяин. А то, что Малфой был или в пьяном угаре, или в состоянии полного безумства, Гермиона ни капли не сомневалась. Иначе как можно было объяснить его поведение? Она бы меньше удивилась, если бы Малфой прислал ей дохлую крысу или памятку о том, как говорить с Его Величеством Обладателем Чистой Крови. Тот Малфой, которого Грейнджер знала, повел бы себя именно так. Этот же, совсем незнакомый и непонятный ей парень, в записке написал буквально следующее: «Ставить тебя в неловкое положение — мой фетиш».

***

— Прости, Гермиона, что вытянул, — Гарри поморщился, сделав очередной глоток коктейля с говорящим названием «яд василиска», — я знаю, что ты не любишь такие места и вообще жутко устала, но это очень важно. Не хочу говорить в Норе, — продолжал оправдываться Поттер. — Я знаю, Гарри, всё в порядке, — ответила Грейнджер и поморщилась, когда снова раздался грохот музыки. Под предлогом проводов Элен Гермиона и Гарри трансгрессировали в Хогсмид, прямиком в какой-то новый бар, от которого все волшебники сходили с ума. Это было помещение, обставленное со вкусом, но, вместе с тем, с простотой и удобством. Большая барная стойка прямо в центре зала образовывала собой большой прямоугольник, за которым с невероятной скоростью трудились два бармена, похожие друг на друга и по одеянию, и по внешности — из-за этого Грейнджер так и не удалось запомнить, как их зовут. Высокие полки были сплошь уставлены бутылками разных цветов и размеров, из которых Гермиона узнала только красное и белое вина, огневиски разной выдержи, пиво и сидр. Меню зависало перед глазами прямо в воздухе — достаточно было только произнести нужное заклинание. Именно с его помощью Гарри и выбрал свой «яд василиска», заслужив немое одобрение в глазах бармена. Сама девушка перемешивала трубочкой розоватую газированную жидкость, именуемую «поцелуем феи». И, когда она сделала небольшой глоток, то поняла, что коктейль прямо-таки недурен. Вплотную к стенам стояли большие и маленькие столики, и кое-кто даже умудрился закрыться балдахинами, специально для этого предназначенными. Все остальное пространство было занято танцующими волшебниками. На их фоне Гарри и Гермиона смотрелись слегка нелепо: женщины, по всей видимости, относились к походу в это место как к настоящему событию, потому как почти все они были в коктейльных платьях, обильно украшенных камнями и пайетками, а длина их ног выгодно подчеркивалась шпильками, танкетками и толстыми каблуками. От мужчин тянуло одеколоном и дымом, а от некоторых даже запахом жженых листьев, что заставляло Гермиону кривиться с отвращением. Гермиона и Гарри с неловкостью обращались к своим напиткам и были одеты явно не по случаю. На них обоих были джинсы, и выглядели они скорее как садовники, случайно забредшие на праздник жизни. — Почему мы здесь? — спросила Грейнджер. — Рон рассказывал мне об этом месте, вот я и подумал… — смущенно ответил Гарри, — не знал, что тут всё… Именно так. В глазах рябило от цветомузыки. Такое место было просто создано для того, чтобы напиться и забыться. Но что точно было как нельзя кстати, так это то, что всем вокруг было так весело и так не до них. — Что тебе удалось выяснить? — наконец, спросил Гарри. — Это-то и парадоксально, — с горячностью ответила Грейнджер. — В Хогвартсе только три книги в Запретной Секции, которые, как мне показалось, могли бы внести ясность и как-то прояснить ситуацию. В них говорится об усовершенствованной магии, но преимущественно в рамках трансфигурации и защитных чар. Например, описывается, как с помощью правильно вплетенных невербальных импульсов можно трансфигурировать совсем маленькие предметы в предметы, втрое превышающие человеческий рост, но не более. Нет ни одного упоминания о заклятиях и контрзаклятиях, которые могли бы повлиять на работу палочки. Я взяла ещё кое-какие книги с собой, может быть, что-то найду в них. — Я так и думал, — покивав, откликнулся Поттер. — М? — Так и думал, что чего-то не заметил. Я имею в виду смерть Нелу. Видимо, он не успел, — холодно заключил Гарри. — Как и Джордж. Мерлин, я все никак не могу привыкнуть к тому, что люди вокруг меня умирают. Раньше я думал, что они рискуют жизнью ради меня, теперь… Теперь я так не считаю, но все равно, — на последних словах парень осушил весь свой стакан и попросил бармена повторить. И ведь снова удостоился этого немого одобрения. Наверное, это входило в счет. — Гарри, невозможно привыкнуть к смерти, — спокойно ободрила Гермиона и накрыла его руку своей. — Я тебя понимаю. — У тебя ведь нет никакой тётушки, Гермиона, — горько улыбнувшись, сказал Гарри. — Да? — Да, Гарри, — Грейнджер облизнула губы и посмотрела прямо в грустно-зелёные глаза. — Ты же знаешь, я всегда тебя пойму. Мы. Мы всегда тебя поймем, — с искренностью сказал Поттер и крепко сжал своей влажной рукой её руку. — Ты же помнишь об этом? — Да, — кивнула Гермиона и почувствовала, как к глазам подступают слезы. Впервые со второго мая. Впервые с той секунды, в которую она поверила, что больше никогда не сможет увидеть чистоты и глубины этих изумрудных глаз и услышать, с какой теплотой говорит этот голос. — Ты хочешь поговорить об этом? — нежно спросил Гарри. Такое тепло она ощущала от него в Лесу Дина, когда они отчаянно отплясывали под какую-то песню по радио, название которой сейчас Грейнджер никак не могла вспомнить. И, словно в подтверждение этому, она отрицательно помотала головой. — Нет, — рукавом кофты Гермиона стерла соленые капли, которые так некстати просочились из глаз, — я расскажу потом, Гарри. Не сейчас. Не сейчас. Не сейчас, когда ей было так трудно отыскать во всем происходящем себе место. И дело было совсем не в раздражающей обстановке бара. Поттер только понимающе покачал головой и улыбнулся ей. — Тебе нравится Элен? — почему-то спросил он. — Рон очень переживал, что она тебе не понравится. — Она, — выдохнула Грейнджер, сделав большой глоток коктейля, — просто замечательная. Я давно не видела Рональда таким счастливым, — улыбнулась девушка. — И я, — согласился Гарри. — Я хочу сделать Джинни предложение. Я всегда так боялся её потерять и так часто об этом думал, что совсем забыл о том, как важно, что сейчас она рядом со мной. Я жил в ожидании этой потери, понимаешь? — Да, я понимаю. Уверена, что вас ждет счастливая жизнь, Гарри, — очень серьезно сказала Гермиона. — Я знаю, что ждет. — Спасибо, Гермиона. Спасибо за все. Господи, я так рад, что ты будешь преподавателем в Хогвартсе и сможешь безнаказанно отбирать очки у Слизерина, — рассмеялся Поттер. И Грейнджер рассмеялась в ответ несмотря на то, что смеяться ей совсем не хотелось. Они повзрослели. Так быстро. Когда-то Гермионе казалось, что они будут идти по жизни втроем. Всегда и при любых обстоятельствах. И, конечно, они всё ещё были рядом, но… Природу этого «но» Грейнджер только силилась понять, а пока это знание утекало от неё, просачивалось, как песок сквозь пальцы. — Ты доберешься до Норы сама? — серьезно спросил Поттер. — Мне ещё нужно в Министерство. Выяснилось, что какой-то из отчетов оказался неподписанным. И это срочно, — устало выдохнул он. — Конечно, доберусь, — с улыбкой уверила Гермиона. — Разумеется, иди. — До встречи дома, — Гарри слез с барного стула, оставил на барной стойке пару галлеонов и неловко потрепал Грейнджер по плечу на прощание. Возвращаться в Нору сейчас ей отчаянно не хотелось. Вообще все текущие тенденции жизни сводили её в точку потерянности и нерешительности. И вот сейчас такой точкой стал бар, от которого Грейнджер тошнило меньше, чем от необходимости объясняться перед теми, кто ещё не уснул. Ей не хотелось расспросов. И то, что внимательность Гарри снова не подвела его, не разозлило и даже не шокировало Гермиону. Скорее, слегка раздосадовало. Она ощущала себя перед развилкой; и по правую сторону от неё виднелась странная дорога, путь которой, вероятно, был слишком тернист и извилист для того, чтобы кинуться по ней без оглядки. И хотя, несомненно, первые шаги уже давно были сделаны — с тех самых пор, как Грейнджер приняла решение об отбытии в Хогвартс — она постоянно ощущала, что вновь и вновь возвращается к развилке, торгуясь с собственными прямопротивоположными желаниями, волевыми импульсами и чувствами. Никогда бы Гермиона не подумала, что будет вспоминать последний год с теплотой. Это было то время, когда сохранность жизни каждую секунду оставалась под вопросом. И не только её жизнь, но и жизнь близких и знакомых. И всё же, когда единственное, что тебя волнует — это вопрос выживания, не остается времени размышлять о собственной мотивации, желаниях и методах достижения желаемой картины жизни. Когда ты сталкиваешься со смертью, чувствуешь вкус железа на корне языка, то всё, чего ты алчешь — прожить ещё один день, съесть ещё одну плошку супа и прочитать ещё одну книгу, которая сможет помочь при выживании в завтрашний день, в который ты яростно пытаешься шагнуть. И сейчас наступило то время, которого Грейнджер так ждала тогда. И это время сделало её жалкой копией самой себя: нерешительной, боязливой, не умеющей расставлять приоритеты. Это… о чем-то более глубоком. О какой-то новой внутренней целостности, основанной не на том, как «надо» и как «правильно», а на том, как хочется. Желания — вещь странная. За ними все время приходится гнаться, как за стрелкой часов, которая всегда будет на шаг впереди тебя в столкновении с новой секундой жизни. Иногда всё, о чем искренне мечтала Гермиона — аккуратно заполнить нужный конспект для четвертого курса и внести в него то, чего ей, по воспоминаниям, как раз не хватало от курса; иногда же Грейнджер мечтала вернуться к той «понятной» версии себя, которая каждый день знала, что делать, как, в какой последовательности. Когда дело касалось тонких материй и процессов, Гермиона чувствовала себя почти ребенком. Ей всегда было свойственно осмыслять все логически, подходить ко всему системно, а поэтому все, что выходило за пределы того, что она могла познать с помощью разума, либо игнорировалось ею, либо вводилось в ранг презираемого. Так, например, случилось с Прорицаниями. Было очевидно, что Трелони — просто сумасшедшая тётка, но факт оставался фактом: не могла она отключать разум. Но не могла при этом не испытывать и когнитивного диссонанса. Например, вот ей кажется, что всё остается по-прежнему. Как сегодня, в Норе за ужином. Потом же, стоит только остаться в одиночестве, снова из ниоткуда возникает это ощущение глубокой тоски по чему-то большему, к чему она прикоснулась, но не сумела уцепить за хвост. Гермиона судорожно вздохнула и осушила бокал с «поцелуем феи». Один из барменов вопросительно посмотрел на неё, ожидая. — Есть что-то похожее, но покрепче? — попыталась перекрикнуть грохочущую музыку она, и, вероятно, ей удалось, потому как волосы бармена изменили оттенок, словно отреагировав на улыбку, озарившую его лицо. Метаморф. — С похожим вкусом — «поцелуй Сатаны». Тоже сладкий, — с веселостью отозвался мужчина. — Давайте, — махнула рукой Грейнджер. Несмотря на то, что время по всем обычаям приличия было позднее, волшебники всё втискивались внутрь: кто-то уходил, кого-то выносили, а кто-то, наоборот, только приходил на этот импровизированный пир. Гермиона ещё раз оглядела помещение: необходимо было меньше пить. Алкоголь неприятно преображал лица людей, и они становились менее привлекательными. Не хотелось бы Грейнджер стать одной из таких девиц. «Поцелуй Сатаны». Красноречивое название, ничего не скажешь. Гермиона фыркнула своим же мыслям. Сладкий. Итак, в своей жизни Гермиона Джин Грейнджер целовалась пять раз. Первый можно было и не считать за поцелуй. Перед отбытием Виктор неловко коснулся её сухих обветренных губ и тотчас отстранился, заменьжевавшись. Четвертый, пожалуй, тоже. Это было на заднем дворе Норы. С Джорджем. Очень похожие по своей сути поцелуи. Стакан «Сатаны» с характерным стуком опустился прямо перед ней, и тот же мужчина улыбнулся ей улыбкой во весь рот. — Спасибо, — крикнула Грейнджер в его уже удалявшуюся спину. Гости прибывали, и Гермиона гадала, как эти двое справятся с наплывом волшебников. Но вернёмся к поцелуям. Второй её поцелуй случился на площади Гриммо. В тот момент Грейнджер не испытала никаких феерий, которые описывали из раза в раз гриффиндорки в общей гостиной и спальне, только желание сделать всё правильно. Она старалась подстроиться под темп Рона и почти не протестовала, когда он снял с неё ночную футболку. Потом же были только мокрые, скользкие губы то на её шее, то на щеках и висках. Остальное вообще было как в тумане. И, видит Мерлин, этот туман она рассеивать не желала. Поцелуй в Тайной Комнате. Самый яркий и непонятный. Поцелуй — победа, поцелуй — триумф, поцелуй — общность. Поцелуй, добавивший адреналина в и без того взвинченное до предела тело. Гермиона отхлебнула из стакана и поморщилась. Намного крепче. Но по-прежнему приятно-сладко. И пятый, последний поцелуй был именно таким, каким на вкус был «поцелуй Сатаны». Все это напоминало ей самой трагифарс. Сначала были эти бесконечные мудовые рыдания вроде: «Ах, как же так?»; «Ах, ну так же нельзя!» И каждый чёртов раз оказывалось, что стенки «нельзя» несколько более проницаемы, нежели Грейнджер рассчитывала. С Малфоем было просто. Не так, как с Джорджем. Было «просто» совсем по-другому. Это ощущается так, будто ты совсем не думаешь прежде, чем что-то сделать или сказать. Есть в этом какая-то детскость. Так дети сначала трогают заинтересовавший их предмет, а уже после, на собственной шкуре, составляют свежее впечатление о нём. Это живая сила познания. Страсти познания. Тяга эта сильно напоминала ту, с которой раньше Грейнджер неслась в библиотеку и штудировала книги до тех пор, пока все маячившие перед сознанием вопросы не отключались, усыпленные новым знанием и новыми ответами. Что ж, цветомузыка была не так уж и плоха. По крайней мере, так Грейнджер казалось сейчас, когда «Сатана» уже успел потрудиться над её заносчивостью. В такой ситуации, в какой, с точки зрения психоэмоционального положения, оказалась Гермиона, было полезно если не понимать, что делать в точности, так хотя бы понимать, чего делать не нужно и не хочется. Сейчас ей не хотелось возвращаться в Нору. И, в общем-то, она имела на это полное моральное право. Раньше она рвалась поскорее вернуться, если куда-то отлучалась, но теперь откуда-то силой протеста всплыло осознание, что ей восемнадцать — почти девятнадцать — и Грейнджер не обязана ни перед кем отчитываться. Стратегия на ближайшее время, которая снизошла к Гермионе, словно откровение всех божеств мироздания, была ровно следующей: не делать то, чего не хочется. И, конечно, этому ей только предстояло научиться. Музыка грохотала и совсем не располагала к философским думам, но Грейнджер было плевать. — Как тебе цветы? Не знал, какие ты любишь, уж прости, — саркастичный голос был слишком узнаваем. Слишком. — Слишком много Драко Малфоя на квадратный сантиметр моего дня, — злобно буркнула Грейнджер, даже не повернувшись к источнику звука. — Про карму слышала, Грейнджер? — он явно опустился на стул по левую её руку, который, как ни странно для пятничного вечера, всё ещё пустовал. — С санскрита: действия и их последствия, рождающиеся одновременно, — ядовито проговорила она. — Слишком много кармы на квадратный сантиметр твоего дня. Я ни при чем, — жестом руки, который Грейнджер уловила боковым зрением, Малфой подозвал бармена. — То же самое, что пьет девушка, — сухо сказал он. — И вообще, Грейнджер, бросай привычку во всем винить Малфоев. — Ты что, следишь за мной, ради всего святого? — натужно взвыла она и подняла голову, вглядевшись в бледное лицо. Что ж, сегодня, по всем законам кармы, был тот день, в который Малфой решил продолжить фраппировать её всем подряд — даже собственным видом. На нём был дорогой костюм, и выглядел тот с иголочки, как и его обладатель. Волосы холодного оттенка уложены и зализаны назад. Просто прелестно. — Поверь, Грейнджер, если бы я действительно за тобой следил, то наблюдала бы ты мою физиономию не в баре, а у себя под окнами. Я хорош во всем, что делаю, и слежка — не исключение. — Не сомневаюсь, — фыркнула Гермиона и отвела взгляд. — Так что насчет цветов? — О, просто замечательные, — она улыбнулась ему самой ядовитой улыбкой, на которую была способна. — Из-за них я сегодня дважды соврала друзьям, чего не делала никогда в жизни! — девушка явно завелась и осушила стакан. — Надо же когда-то начинать, — с деланным пониманием ответил Малфой. — Одного не могу взять в толк. Что за разительные перемены в слизеринском принце? Цветы, милые диалоги… Не замечала раньше за тобой такого поведения, — прошипела Грейнджер как раз в тот момент, когда Драко, видимо, попросил бармена повторить. — Может, ты не хотела смотреть? — очень серьезно спросил Малфой. Серьезнее, чем предполагалось. — Знаешь, это достаточно проблематично, когда к тебе обращаются исключительно как «грязнокровка», а также желают смерти то в Тайной Комнате, то ещё где-нибудь. — Я знаю, Грейнджер, — с пониманием ответил он. — Я тот ещё мудак. Это ты заметила во мне лучше других. Спокойно. Не уходя. Не отодвигаясь. Не переходя на свой холодный тон. — И вообще, негоже тебе в таком виде сидеть рядом с девушкой в джинсах и кофте, — не нашедши, какого бы ещё яда выплюнуть, уже тише сказала Гермиона. — А все считают, что ты умнейшая ведьма столетия, — с улыбкой сказал Драко и нащупал её левую руку, лежавшую на колене. — Даже если бы ты была тут в костюме гиппогрифа или картофельном мешке, я бы всё равно сидел с тобой. Это было невесомое касание. И именно оно лучше всего иллюстрировало то, о чем Грейнджер думала, когда приходила к мысли, что с Малфоем просто. — Так что ты тут делаешь? — спросила Гермиона. — Друзья вытащили отпраздновать День Рождения, — в этот момент бармен уже принес напитки. — Я говорил Забини, что это не лучшее решение, — монотонно заметил он. — У тебя сегодня День Рождения? — Был пятого июня, — безразлично ответил он. — Давай выпьем за карму, Грейнджер. Она та ещё сука. Но с тобой, конечно, не сравнится. Они чокнулись бокалами и вгляделись в лица друг друга. В глазах Драко Грейнджер усматривала и заинтересованность, и скуку, и обреченность. — Недурно пьешь, Грейнджер, — облизнув губы, сказал Драко. — Но здесь есть и куда более приятные вещи, позволь показать, — он достал палочку из кармана и вывел ею небольшой круг, прошептав что-то одними губами. — Ну? — Помнишь, ты спрашивала, может ли палочка не откликнуться на заклинание и знаю ли я что-то об этом? — с холодной полуулыбкой спросил Малфой. — Конечно. — Я знаю только одно: моя палочка сделала это прямо сейчас.