Death tree

Мелкий дождь начинал неприятно накрапывать, мало-помалу накрывая своими несмелыми порывами одну из улиц Хогсмида, прикасаясь водянистыми пальцами к одинокой скамье, обволакивая всю каменную дорожку, что сворачивала по перекрестку влево, увлекая в совсем безлюдную свою часть. Грейнджер пошла за Малфоем с готовностью, вероятно, такое безрассудство можно было объяснить «поцелуем Сатаны» или столкновением с ситуацией, которая ставила под угрозу существование каркаса её мировоззрения. — Ты же наверняка слышала о теории вероятностей, так? — спокойно спросил Малфой, не поменяв выражения лица. Оно было бесстрастным и меланхоличным в тот момент, когда он придерживал дверь бара и пропускал Гермиону вперед, заводя, в конце концов, в этот переулок, таким же оставалось и сейчас; когда парень, обратив взгляд серых глаз куда-то за девушку, пытался объяснять что-то и себе, и ей. И всё равно от проницательной глубины карих глаз не укрывалась нетерпение, с которым Драко, слегка прикусив губу, обращался не то к ней, не то к стене. — Сначала ты намекаешь, что я умнейшая ведьма, а затем задаешь вопросы, противоречащие твоему же высказыванию, — хмуро отозвалась Гермиона и, не ожидая ничего приятного, выбрала пройти под навес здания и присесть на скамью. Малфой не двинул и бровью и остался стоять там же в желтом островке света, отбрасываемого фонарем. — Ни одна из вероятностей не равняется ста процентам и не равняется нулю, — холодно заключил он. — Думаю, то, что произошло — не более чем «попадание» в такую линию вероятности. Ты ведь не думала, что магия работает в ста процентах случаев? — Думала, — сурово ответила Грейнджер. — А ты — нет? — Думал, — спокойно заключил Малфой и отвернул голову. — Вот что, Грейнджер, я посмотрю, что есть в моей библиотеке по этому поводу. Может быть, что-то найду, и ты сможешь доложить обо всем Поттеру. — При чем здесь Гарри? — огрызнулась она. — Что за манера вечно его ко всему приплетать? — искренне возмутилась Гермиона, ощущая, как начинает по-настоящему злиться. И от этого не спасало ни количество промилле алкоголя в крови, ни общая усталость бесконечного дня. — Что за манера вечно попадаться мне на глаза в его компании? — в тон ей гаркнул Малфой. — Я планирую тебе помочь, — монотонно процедил Драко, сделав резкий жест рукой и так и не взглянув в суженные глаза Грейнджер, — а ты снова ведешь себя так, будто тебе жизненно необходимо дать мне пизды. — Научись предлагать помощь, Малфой. И люди к тебе обязательно потянутся, — Гермиона закинула ногу на ногу и поежилась, обняв себя руками. Температура за бортом уменьшалась прямо пропорционально количеству влаги, которая изливалась обиженно-чёрным небом. — В таком случае, научись принимать помощь, Грейнджер. И люди к тебе обязательно потянутся. И прекрати трястись! — было видно, что его нервы не выдерживают. Но вот чего — для Гермионы оставалось загадкой. Как и его мотивация, с которой Малфой жёсткими шагами приблизился к скамье, снял с себя пиджак и накинул на острые плечи Грейнджер. Затем он сделал несколько шагов: сначала от неё, прижавшей пальцами ткань к себе, потом к ней, чтобы злобно выдохнуть и сесть рядом, откинувшись на спинку и скрестив руки на груди. Какое-то время они молчали. Издалека, как раз со стороны нового бара, доносился женский смех, и иногда Гермионе казалось, что она даже чувствует запах сигарет, которые курит обладательница этого голоса, но, в действительности, это было не так. Небо щедро одаривало пространство природной сыростью, а в Грейнджер всё клокотала неясная ей злоба, которая, точно маленький хитрый зверь, оскаливалась на присутствие Малфоя. — Я хотел поговорить с тобой, — успокоившись, медленно начал Драко. — Ты могла бы мне рассказать о крестражах? — О чем? — даже сидя на скамье Грейнджер пошатнулась, как от звонкой пощечины. Её глаза округлились, губы сомкнулись, и она с вниманием посмотрела на Малфоя. — Я знаю, почему тебя не было в школе в седьмой год, — объяснил Драко, постаравшись не спугнуть и без того вмиг напрягшуюся Гермиону и, в то же время, ожидая любой реакции. — Может, потому что я грязнокровка, а замок кишел Пожирателями? — Грейнджер выдала ядовитую улыбку той невообразимой степени, на которую, видит Мерлин, сегодня она была готова каждой клеткой своего тела. — Нет, Грейнджер, — монотонно отозвался Малфой. — Вы искали крестражи. И вы их нашли. — С какой стати ты решил, что я буду обсуждать это с тобой? Ящик Пандоры в виде её же прошлого был бесцеремонно выдран из глубин сознания. И Малфой намеревался его подорвать. Именно подорвать, даже не потрудившись подобрать отмычку или что-то более деликатное. Странно сдавило грудь. Грейнджер не могла найти в себе сил, чтобы скрыться от проницательно-требовательного взгляда серых глаз, встать со скамьи и уйти прочь. Прошлое, таким, каким Гермиона силилась его забыть, парализовывало её с каждым новым кадром, что проносился перед внутренним взором, напоминая о вчерашних, ещё свежих, кошмарах. — Я не доверяю тебе, Малфой, — шепнула Грейнджер, вложив в эти слова всевозможные импульсы к защите себя от такого варварского вмешательства. — Ты даже представить себе не можешь, через что мы прошли. — Не могу, — честно сказал он и постарался нащупать её руку в темноте. Когда ему это все-таки удалось, теплая ладонь быстро выскользнула из его несмелой хватки. Глаза Гермионы сузились. Злобно. Отчаянно. — Не нужно, Малфой, — холодно отчеканила Грейнджер. — Ты знал о крестражах, когда мы целовались? Ни один мускул не шевельнулся на её лице: вся она казалось натянутой, точно струна, что вот-вот грозила порваться, издав неприятный звук. — Нет, Грейнджер, — уголок его бледных губ болезненно дернулся, но в остальном ничто в этом угловато-сдержанном образе не выдало ни волнения, ни уязвленности, — я целовал тебя, потому что хотел. Надеюсь, это ясно. — Теперь ясно, — выдохнула она. — Ты подумала, что я это сделал потому, что мне нужна была информация? — только теперь уязвленность и безнадега прорисовались, пробились сквозь эмоционально-недосягаемый заслон Драко. Гермиона прочитала это в глазах. Впервые ей удалось заметить такое почти неуловимое изменение — она будто могла нащупать это в сыром воздухе. В каждой секунде, которая то отдаляла их непозволительно-далеко, то снова приближала, когда каждый честно говорил. Честно отвечал и задавал такие же честные вопросы. — Не смей так думать обо мне, Грейнджер, — серьезно сказал Драко, не дождавшись ответа. — Ты можешь считать меня кем угодно, как угодно оценивать мои поступки и качества, но не смей думать, что я неискренен с тобой. И да, позволь угадать: ты не хочешь говорить со мной о крестражах потому, что думаешь, что я хочу его сделать? — Ты проклят, Малфой. Как я ещё должна была отнестись к твоему вопросу? — Резонно, — кивнул он. — Я не хочу сделать крестраж. Не хочу, Грейнджер, — он сделал серьезный акцент на последней фразе и внимательный его взгляд ощупал кругловатое лицо. — Я чувствую что-то, Малфой. Что-то странное, — неопределенно ответила она невпопад. — Как только я думаю, что приближаюсь к пониманию, как и для чего жить, то происходит что-то, на что я не могу повлиять или рационально объяснить. Когда ты рядом, мне кажется, я становлюсь честнее с собой, — монотонно проговорила Грейнджер. — И эти проблемы с палочками… Мерлин, никогда не думала, что захочу просто спокойно жить без потрясений. Я привыкла, знаешь… Хотя, впрочем, неважно, — странно осеклась девушка и поспешила отвернуться, так, что стал виден только её профиль, облизываемый желтушным сиянием фонаря. — Говори, Грейнджер, — мягко надавил Драко. — Мы привыкли постоянно выпутываться из самых разных передряг. Делать хоть что-нибудь даже тогда, когда не знали, что делать. И, кажется, я устала, — опустошенно закончила она. — Что ж, придется быть твоим Веритасерумом, — хмыкнул Малфой. — Что? — Ты сказала, что становишься честнее с собой, если я рядом. Только если ты мне не расскажешь о крестражах, боюсь, что время твоей терапевтической честности сильно сократится, — холодно заметил он. — Клянись мне, Малфой, — Грейнджер соизволила обернуться и очень серьезно вглядеться в серые потускневшие глаза, — клянись, что не используешь эту информацию как руководство к действию. — С каких пор ты веришь клятвам Пожирателей? — ему не оставалось ничего, кроме как улыбнуться своей светской улыбкой, которая призвана была оттолкнуть каждого, кто подходил слишком близко к его внутренним барьерам. — И, прежде всего, ты мне всё расскажешь. — Каждый раз, когда я «всё тебе рассказываю», то потом мы либо пьем, либо целуемся. На сегодняшний день я рассчитываю на второй вариант. Признаюсь откровенно, — заговорческим тоном шепнул Драко, — поцелуи с тобой мне интересны в разы больше пьянки. Собутыльник из тебя слабый. — Малфой, — сурово произнесла она его фамилию, — прекрати. — А ты прекрати себя вести как девственница-католичка, — хохотнул Драко. — Я не веду себя как девственница-католичка. — Ведешь. Грейнджер нахмурилась и задумалась. То, что в последнее время она нарушала чуть ли ни все свои внутренние постулаты, становилось ясным как белый день. Ругать себя за это Гермиона устала, как и отчаялась искать рациональные причины такому своему поведению, но доверять Драко информацию о крестражах было действительно безрассудно. По крайней мере, со стороны. Изнутри же ситуации ей казалось это… вполне вероятным событием? Конечно, все эти взаимодействия только множили ложь, которой Грейнджер обрастала, точно коростой, в которой пряталась и замыкалась, отделяя себя бессознательно или сознательно от привычного хода вещей и взаимодействий. И то, что Гарри сумел что-то заподозрить в её поведении — что для него в особенности не составляло особой задачи — отнюдь не добавляло ей уверенности в завтрашнем дне. Она сказала Малфою правду: в его присутствии все «если» и «кабы» отползали на задний план, как надоедливые тараканы, пугающиеся вспышки света, но все же почти неистребимые. Совсем недавно Грейнджер давала себе задачу не спускать с Малфоя глаз, держать его на расстоянии, безопасном для себя, но в то же время достаточным для того, чтобы поражающее заклинание угодило точно в цель. И Гермиона действительно не спускала с Малфоя глаз. Только исполнение задачи получилось, мягко говоря, своеобразным и с некими вольными допущениями. Вот уж, правду говорят: бойтесь своих желаний и созданных планов. — Мы не будем говорить об этом в Хогсмиде, — твердо заявила Грейнджер, быстро решив, что им не нужны чужие уши. В прошлый раз, когда книга Оула Буллока находилась в библиотеке Хогвартса в свободном доступе, началась вторая магическая война. — Прозвучит странно, но, может, приедешь с визитом в Мэнор? — вполне серьезно спросил Драко. — Родители в Италии, если что. Думаю, для знакомства с честным семейством и просмотра родового склепа ещё рановато, — едко улыбнулся он. — Нет, Малфой, исключено. Нет, — она покачала головой так, будто отгоняла от себя наваждение. — Вылетело из головы, Грейнджер. — Да, — грустно сказала Гермиона. — Но, думаю, у нас есть хороший вариант, — искренне, наконец, улыбнулась девушка своим мыслям. — Выручай Комната? — Её также называют комнатой так и сяк… — Без справок, Грейнджер, — остановил он жестом руки. — Два с половиной месяца, вот чёрт, — получилось какое-то сухое резюме. — За это время мы оба сможем накопить новую информацию. Я взяла пару книг из Запретной Секции о проклятьях, так что думаю… — Замолчи. — Что не так? — Ненавижу сентиментальность в себе, Грейнджер, — Малфой отвернул голову влево, но Гермиона успела заметить, как напряглась его челюсть и как он сморщил нос. — Хочешь пойти обратно со мной? — Драко неопределенно махнул рукой в сторону закоулка, который снова мог при желании вывести их к бару. — Там ведь твои друзья, — быстро бросила девушка, — да и вообще, мне уже пора домой, — несколько поправила свой тон она. — Ну да, разумеется, — хмыкнул Драко. — Как думаешь, в ситуации, когда тебе остается жить всего ничего, сильно ли волнует чье-то мнение? — теперь он развернул своё лицо к ней и со каким-то ледяным спокойствием встретился со взглядом карих глаз. — А ещё, Грейнджер, будь ты в моей ситуации, стала бы ты отпускать девушку в дом, в котором она чувствует себя чужой, и которая тебе очень нравится? Ну вот. Он озвучил это. Грейнджер только с недоверием всматривалась в глаза Малфоя, который, кажется, говорил с ней вполне серьезно и искренне. Вот только разум Гермионы сопротивлялся принятию этого факта. Она ему нравится. И если в сегодняшнем дождливом вечере происходящее казалось вполне естественным следствием всего, произошедшего с ними в Хогвартсе, то если посмотреть на это через призму прошлого, они просто-напросто докатились до сюрреализма. И все равно, нутро верило. Верило, несмотря на всю противоречивость, эфемерность и непозволительность: что-то внутри Грейнджер откликнулось на эти слова быстрее, опередив потуги разума, силившегося всё разложить по полочкам. — Нет, Малфой, — с искренней улыбкой, наконец, ответила Гермиона, — сегодня у меня точно нет настроения пререкаться и отвечать на шуточки твоих друзей, — при этих словах девушка сняла с плеч пиджак и положила его между собой и Малфоем. — До встречи в школе. Когда Драко понимающе улыбнулся, Грейнджер уже растворилась в воздухе с характерным аппарационным хлопком.

***

Воздух наполнен дыханием ледников: в каждом сантиметре окружающего пространства, в каждом движении стремительной холодной реки угадывается могущество природы, мощь и воля многовековых обитателей этой промерзлой земли. Он бросил беглый взгляд на себя: беззащитные стопы стоят прямо на бархатном покрове белоснежного снега, а длинные бледные руки сплошь исчерчены руническими символами. Но, к счастью, он не чувствует холода в обычном смысле этого слова: только по позвоночному столбу проползает что-то, напоминающее ощущение, схожее со сковывающим страхом. Такое ощущение рождается, когда смотришь на лезвие наточенного финского ножа. Или когда смотришь в зеркало и видишь, как за твоим отражением, из темноты выползает что-то, чему нельзя найти объяснения ни в энциклопедиях, ни где-либо ещё. В этот момент даже собственным глазам доверять не представляется возможным. Он с вниманием оглядывает окрестности, понимая, что пространство завлекает его, впечатывает в себя, почти растворяет. Оно плотное и энергетически наполненное. В каждой льдинке, в каждой капле воды, ниспадающей в реку, чувствуется особенная красота, притягательность: здесь все устроено как-то по-особому. Он оборачивается. Глаза сталкиваются с одной мощной природной глыбой — зимний лес стоит перед ним, точно живой, дышащий забор. В самой чаще, куда взгляд дотягивается едва-едва, горит небольшой костер. Ему даже кажется, что отовсюду и, одновременно, из ниоткуда доносится музыка тальхарпы, и тело сразу покрывается мурашками. Вблизи огня — возможно, это только картинка, рисуемая упрямым воображением — ему почти видится мужчина с огненно-рыжими волосами и тёмная фигура, скрытая под иссиня-чёрной мантией. Мужчина с хитрой улыбкой на устах длинной палкой тормошит прогорающее дерево в костре, и, в конце концов, заливается диким, хтоническим хохотом, от которого стынет кровь в жилах. — Малфой, ты там жив, филин тебя дери?! — голос Забини варварски разрушил тонкое пространство сновидений. — Просто подай чертов голос, и я уберусь обратно! Драко расправил затекшую от неудобной позы шею — кажется, он умудрился уснуть прямо в процессе работы. Ничто в библиотеке не давало возможности угадывать ни время суток, ни час: свечи освещали своим огнем пространство без каких-либо изменений — даже воск, стекавший по белым столбикам, тотчас исчезал, и каждый раз они выглядели как новенькие в своих серебряных подставках. Мерлин, все тело изнывало, но всё же Малфой заставил себя подняться на ватных ногах и проследовать к двери, попутно стерев холодную испарину, выступившую на лбу. В дверь ещё раз стукнули. На этот раз — Драко был уверен — Блейз пнул дверь родовой библиотеки ногой. — Забини, прекрати крушить поместье! — хрипло крикнул он. — Я иду, — с этими словами Драко распахнул дверь и чуть не сшиб ею Забини, впрочем, тут же сдвинув его вбок и закрыв за собой дверь. — Как ты вообще сюда попал? — Хороший вопрос, — Забини сделал вид, что призадумался, — возможно, дислокацию мне подсказал один нажравшийся чувак, который сразу после возвращения из бара решил скрыться в камине, проорав пароль? — Блейз сегодня явно был не в духе: ни в одном слове не прозвучало ни намёка на привычную веселость и лёгкость, с которой он старался относиться к жизни. — Мудак ты, Малфой. Мудак, который вечно всех пугает, — огрызнулся Забини. — Это тебя Паркинсон накрутила? — с улыбкой спросил Драко. — Бросьте, меня не было с десяток часов, а вы разыскиваете меня чуть ли не с собаками в собственном доме, — холодно заметил он, смахивая с себя налет сна. Всё ещё не исчезало ощущение, будто бы он здесь, но и не здесь одновременно. — Тебя не было трое суток. — Чего? Забини, ты снова обдолбался? — Тебя не было трое суток, Драко, — серьезно заявил он. — Мы волновались. — Пиздец, — Малфой осел на пол и прислонился мокрой спиной к холодному камню стены. — Я работал, меня вырубило, — наскоро объяснился он и вгляделся в смуглое лицо с нахмурившимися бровями, — нет, Блейз, без этого, я тебя умоляю, — взвыл он, обхватив голову руками. — Без чего? — Без выражения вселенской скорби и сочувствия, — резче, чем должен был, ответил Драко. — Тебе не кажется, что пора выбраться в Лютный переулок? — вполне справедливо спросил Блейз. — Мне не кажется. Мне нужно, — протараторил Малфой. — Первый раз такое. Я ведь даже не работаю с артефактами сейчас, какого, спрашивается, дьявола? — с невыносимой безнадегой спросил он. Конечно, риторически. — Тебе нужно поесть, Драко. Я не очень похож на заботливую мамашу, но начни уже заботиться о себе, — серьезно заявил он. — Паркинсон проплакала всю ночь, я еле её успокоил. — Прониклась, — зло хохотнул Малфой. — Ты идиот, — рявкнул Забини. — Я не шучу. — Над слезами Паркинсон? Да, ты прав, над ними шучу только я. — Посмотрел бы я на твою самодовольную безответственную рожу, если бы так ревела Грейнджер, — прошипел Блейз. — Мерлин, храни мои нервы, Грейнджер-то тут при чем? — Драко ощутил странную злобу, поднявшуюся откуда-то изнутри. Это произошло так же быстро, как окончательно рассеялся морок его сна. Трехсуточного, мать его. — Смотришь на неё, как истукан. Тогда, в баре. Потом пропадаешь на час. Никогда тебя таким не видел, Малфой, — кратко подвел к общему знаменателю Блейз всё, увиденное им. — А, да, потом ещё пьешь, как не в себя. — О, Забини! — театрально взмахнул руками Драко. — Ты ещё и в могиле меня никогда не видел, сколько же новых открытий тебе готовит день грядущий! — Да пошёл ты, — не выдержав такой театральщины, буркнул Блейз. Через несколько мгновений его силуэт исчез в зеленом пламени камина. И Малфой начал истерично смеяться.

***

Дверь лифта с лязгом закрылась, и Грейнджер, успев среагировать оперативно, ловко ухватилась за ручку. Перед глазами быстро мелькнуло тускло освещенное пространство ночного Атриума, после чего темнота шахт приняла её в свои объятия. Скорость у лифтов Министерства была просто необыкновенная, и всё же нос Гермионы в какой-то момент сумел учуять приближение к подземным этажам: тут же пахнуло неприятной сыростью. Этот запах Грейнджер узнала бы из тысячи: так пахла смерть Сириуса Блэка в Отделе Тайн. Хвала всем богам, лифт вел её в другом направлении: круто повернув, он понёсся куда-то правее, и от тотального ощущения полной беспомощности девушку отделяли только желтые лампы лифта, хоть немного освещавшие пространство. Сердце бешено колотилось, и дело было отнюдь не в скорости перемещения. Скорее, в самом факте ночного пребывания здесь после получения письма от Кингсли. И хотя иногда ухо Грейнджер улавливало какие-то голоса, всё равно её не покидало ощущение таинственности, трепета и страха перед неизвестностью. «Явитесь в Министерство. Постарайтесь выйти незамеченной. На развилке коридора повернете налево. С уважением, Кингсли Бруствер». Гермионе благоволили, наверное, все высшие силы, потому как именно сегодня на кухне не случилось привычных ночных посиделок Джорджа и Джинни. В последнее время они взяли за правило обсуждать мировые новости квиддича по ночам, и этому было рациональное объяснение. Во-первых, сам Уизли занялся восстановлением магазина, но что-то всё же заставляло его возвращаться вечерами в отчий дом, чему, как Гермиона ни старалась, она не могла найти логических объяснений — о его мечте съехать подальше узнала, в конце концов, даже Молли, принявшая этот удар стоически. Во-вторых, Джинни задерживалась в Министерстве вместе с Гарри и Роном, хотя её должность штатного мракоборца не подразумевала таких переработок. Таким образом, для сбора у сообщества любителей квиддича оставалось только ночное время. Лифт затормозил, не потрудившись объяснить, на какой этаж доставил Грейнджер. Она шагнула из кабины, а двери тотчас закрылись с тем же противным лязгом, из-за чего девушка непроизвольно вздрогнула. Длинный мраморный коридор с двумя обещанными развилками. Гермиона достала палочку из кармана брюк для собственного успокоения. В этом месте, очевидно, никто не собирался на неё нападать, но оружие при определенной степени внутреннего беспокойства необходимо держать наготове. Почти не дав себе времени, чтобы оглядеть стены со скромными по величине факелами, девушка двинулась вперед, отмечая, что каждый шаг отдается эхом в пространстве. Когда путь до развилки был-таки пройден, Гермиона, как и было обговорено, повернула налево. Если бы не министерская печать на конверте и подпись Кингсли, тревога Грейнджер натолкнула бы на мысль, что её заманивают в ловушку — услужливая память быстро воспроизвела перед её внутренним взором события с пятого курса. Дверь казалась ничем не примечательной — обычное дерево, которое было свойственно почти всем дверям Министерства Магии. Гермиона толкнула дверь вперед и замерла. Об этом месте она слышала исключительно из обрывков речей старших товарищей по Ордену. И то нечасто. Вдоль длинной стены, уходившей вправо, тянулась характерная решетка. Это были камеры. Камеры для содержания людей, готовившихся предстать перед коллегией Визенгамота. — Мисс Грейнджер, сюда, — донесся до её уха голос Кингсли откуда-то издалека. Глухо капала вода, тёкшая с потолка и разбивавшаяся о столкновение с полом. Если не учитывать это, то в огромном неприглядном пространстве стояла гробовая тишина, в которой было невыносимо находиться, но Гермиона, переборов неприятное ощущение в районе живота, двинулась на голос Кингсли. Все камеры на сегодняшний день были пусты — что ж, нельзя не сказать, что коллегия и авроры работали эффективно и скрупулёзно. Череда судов прошла мимо внимания Грейнджер, если не принимать в расчёт краткие сводки из «Пророка», которым уделялось не так много времени, как прежде. Ум Гермионы быстро схватывал текущие тенденции: было очевидно, что сейчас как нельзя кстати для публики было читать про восстановление замка, успехи Министерства в Румынии и коммуникацию с Шармбатоном и Дурмстрангом. Люди устали тревожиться и печалиться. И, что не скрылось от глаза девушки, жизнь постепенно возвращалась как на видимом плане: по Хогсмиду вовсю снова сновали волшебники, так и на уровне её личных ощущений — Нора ожила. Всё налаживалось. Она не могла не держать голову чуть повернутой влево, пока двигалась по длинному проходу, и не могла не сжимать древко палочки. Малфой снова исчез. Не то чтобы Гермиона ожидала чего-то особенного, но, хотя бы, он мог бы потрудиться и написать пару строк. Вообще она заметила этот нездоровый тренд: сначала Малфой наводил шороху, а затем исчезал из её жизни так, будто ничего и не произошло. Из-за этого ей было трудно внятно объяснить себе, как относиться к этим… отношениям? Взаимодействиям. Ни больше, ни меньше. Кровь прилила к вискам, и, наконец, Гермиона различила в темноте мощную фигуру, восседавшую на табурете и направившую палочку вперед с видом усилия. Рядом с Кингсли стоял ещё один табурет, на который Грейнджер села после дежурного дозволяющего кивка. За решеткой, свернувшись калачиком, лежала фигура огромного мужчины. О том, что он был жив, можно было догадаться только по движению спины вследствие непрерывной работы лёгких — спал он бесшумно, точно зверь, готовый вот-вот проснуться из-за малейшего источника звука поблизости. Дыхание Гермионы перехватило: она знала, что наблюдает за чем-то, что большинство сотрудников Министерства не видят за всю свою жизнь. — Панка Драган, — спокойно объяснил Бруствер без всякого приветствия, — один из главарей Пожирателей в Лесах Жизни. Мистер Малфой был прав: он наполовину оборотень. Гермиона, уже привыкшая к темноте, смогла заметить только несколько признаков, которые говорили бы о сходстве с оборотнями: большие размеры тела и сильное оволосение ног, противоестественное для обычного человека. — Почему Вы направляете на него палочку? — тихо спросила Грейнджер. — То, что он оборотень — это половина беды. Кроме отличного знания леса это ему, ровным счетом, не дает ничего. Он — анимаг. Этот товарищ уже умудрился несколько раз сбежать, обратившись в крысу, от конвоиров. Спасает только то, что лифт с этого этажа не едет без моего разрешения; и, всё же, ловить его долго, потно и энергозатратно, так что примерно через полчаса на дежурство заступит Луиза Бейли, — спокойно объяснил министр, даже не повернув головы к Гермионе. — Крыса… Как узнаваемо, — оскалилась против воли девушка. — Что значит «не едет без разрешения?» Насколько мне известно, лифты могут спокойно перевозить волшебников; даже тех, кто попал сюда нелегально. — Ты помнишь, в какой лифт ты садилась, Гермиона? — девушка заметила, как по круглому тёмному лицу поползла улыбка. И она вернулась немного назад. В деталях Грейнджер помнила, как пламя камина привело её к пустому Атриуму, как шумел фонтан и как приятно от него пахло влагой; как она наскоро пересекала нужное пространство и даже как начинала держаться левее, сворачивая к лифтам. Но, как ни силилась, Гермиона не могла вспомнить ничего, после поворота; следующим же кадром становились захлопнувшиеся решетки лифта. Кингсли удовлетворенно кивнул. — В Министерстве двадцать лифтов. Ты шагнула в двадцать первый, — объяснил он. — Если ты сейчас выйдешь отсюда и посмотришь на шахту, то она будет пустой. — Звучит жутко, — холодно заметила девушка. — Получается, он как бы фантомный? — Да, вроде того, — согласился Бруствер. — Панка Драган был задержан мною собственноручно. — Не думала, что министры совершают вылазки вместе с Центром, — недоуменно откликнулась она. — Поверь, Гермиона, министры и не такое делают, только всё это совершается под грифом секретности, — именно в этот момент, когда Кингсли произнес эти слова, мужчина в камере дернул ногой, из-за чего палочка быстро поднялась в широкой руке выше, чтобы через пару мгновений вернуться на прежнее место. — Значит, Гарри не в курсе? — тонко подметила она, что, в общем-то, породило в её голове только новую цепочку вопросов. Было ясно, что ничего неясно. Впервые Грейнджер наблюдала такую откровенность со стороны Кингсли, несмотря на то, что воспринимала его, в первую очередь, не как Министра Магии, а как самого настоящего друга — сказывалось количество передряг, преодоленных рука об руку. И всё же, Кингсли Бруствер оставался для неё загадочной фигурой: никто в точности не знал, откуда он родом и как прошли его детство и юность. Известным оставался один-единственный факт: Кингсли Бруствер закончил школу Чародейства и Волшебства Хогвартс. И то, известным этот факт становился только тогда, когда мужчина позволял себе пошутить про проделки Пивза в школьные годы во время ужинов на Гриммо. — Не в курсе, — в его тоне явно угадывалось довольство ситуацией и то, что Гермиона соображает быстро. — И, как ты понимаешь, узнать не должен. Как и Рон, Джинни, Джордж и остальные. Тон Кингсли льстил Грейнджер. — Почему? — сухо спросила она. — У меня есть на это веские основания. Первое — Гарри хороший исполнитель, и всегда им был, но ему трудно удержаться от бурной деятельности тогда, когда требуется занять выжидательную позицию, — Бруствер, наконец, повернул к ней лицо и что-то в его выражении показалось ей слишком узнаваемым. — Вы мне его напоминаете, — сощурившись, произнесла Гермиона, объятая каким-то внутренним благоговением и ужасом. — Дамблдора… — шёпотом закончила она. Кингсли только понимающе улыбнулся и пожал плечами. — Он мой отец, — спокойно произнес затем он. — Не родной, разумеется, — уточнил министр, заметив на лице Грейнджер эмоцию шока. — В общем и целом, это имеет отношение к тому, что я говорю тебе сегодня. Всегда ценил в тебе это, Гермиона: увидеть то, что другие не видят, даже если оно лежит на поверхности, — довольно заключил он. Девушка замерла. Ей не хотелось ни ускорять исповедь министра, ни замедлять: и так напряжение казалось невыносимым — оно давило на темечко, из-за чего Гермиона часто моргала и хмурилась. — У меня с Волан-де-Мортом похожая история, как ни иронично. Я тоже из приюта, — объяснил он, и было ясно, что ничего более подробного сегодня Гермиона не услышит. Хотя и этой информации было достаточно для того, чтобы отупеть окончательно. Так, по крайней мере, Гермиона себя почувствовала — бесповоротно глупой и не знающей ничего о людях, входивших в Орден. То, что они почти ничего не знали о Дамблдоре… С этим, наверное, Грейнджер успела примириться. — Вторая причина заключается в том, что я выполняю волю того человека, которого считаю своим отцом, — продолжил Кингсли после некоторой паузы. — Что ты получила от Дамблдора после его смерти? — «Сказки Барда Бидля». — Пригодились? — с иронией спросил Бруствер. — Более чем, — строго отозвалась девушка. — Я получил от него пророчество. Каким образом он его сохранил — один Бог знает, — сухо рассказал он. — О чем говорило пророчество, Кингсли? Грейнджер чувствовала, что сейчас произойдет событие, которое перевернет её жизнь на «до» и «после». Отформатирует каждый прием завтрака, каждый отход ко сну. Сердцу стало тесно в костяной клетке. Она уже знала такие ощущения: они были ей знакомы, стали узнаваемыми, почти… привычными. И, как бы болезненно и извращенно это ни звучало, Гермиона ощутила странную, маниакальную жажду жить. — Стоит начать с записки, — поправил министр. — Вместе с пророчеством было письмо. Он написал: «Открой пророчество после того, как Гарри убьет Тома». — Значит, он даже не сомневался. — Значит, не сомневался, — утвердил он, как диагноз. — Что странно, — чуть не задохнулась от потока мыслей Грейнджер, — Гарри рассказывал о воспоминаниях профессора Снейпа. Он доверил ему их перед смертью, — быстро объяснила она. — Если судить, исходя из них, Дамблдор не был уверен в победе Гарри до конца. — Вот, что нам и остается, — устало выдохнул Кингсли, — судить о Дамблдоре по обрывкам разных воспоминаний. — Я — участник этого пророчества, так что я действительно смог его открыть. Участник, конечно, второстепенный, но все-таки… Это предсказание Сивиллы. Оно было записано, когда вы обучались на четвертом курсе, если я истолковал все верно. — Когда Волан-де-Морт вернулся? — По моему пониманию: чуть раньше. Пророчество уничтожено. — Но как? — нахмурив брови, спросила девушка. — Я разбил его, — качнул головой Кингсли. — Зачем? — Необходимость этого также была указана в письме, — сухо сказал он. — Дело в том, что записанные прорицания смещают вероятности в сторону, освещаемую ими; поэтому то, что пророчества Отдела Тайн были уничтожены, вообще-то, даёт нам большую свободу действий, — вкрадчиво объяснил Кингсли. — Гермиона, я не могу озвучить тебе конец пророчества, но могу озвучить остальное содержание. Дамблдор просил оставить тебе право выбора. Решай, хочешь ли ты знать. — Как Вы поняли, что оно именно для меня? — Исходя из содержания и визуального ряда. Ты там видна. У меня нет оснований полагать, что это твоя сестра-близнец, — постарался смягчить остроту момента Бруствер. — Я хочу знать, Кингсли, — с решительностью заявила она. — Если Дамблдор так велел, если он Вам все это рассказал… Да, я хочу знать, — Гермиона усиленно закивала головой и прикусила губу. — «Когда родившийся на исходе седьмого месяца победит Тёмного Лорда, на мир снова падёт тень испытаний. Гордыня, эго и принципы одного разрушат договор, заключенный со Смертью на века, для других. Только тонкий ум любимицы богов в союзе с человеком, познавшим соседство со Смертью, позволит восстановить нарушенный баланс», — процитировал Кингсли так, как будто очень тщательно к этому готовился. Вероятно, так и было. — Мерлин, — только выдохнула Грейнджер. — Кто второй, Кингсли? Вы сказали, что видели мой образ в пророчестве, а кто был вторым? — устало, на очередном выдохе спросила Гермиона. — Мы все знакомы со смертью, все, кого я знаю близко. — В этом и загвоздка, — согласно закивал он. — Второй образ не был виден. В момент, когда Гермиона одними губами повторяла содержание пророчества так, чтобы выучить его наизусть, вдалеке послышался натужный скрип открываемой двери. Шаги вошедшего были донельзя лёгкими, точно кошачьими. Грейнджер знала, что их полчаса неумолимо заканчиваются: последние песчинки воображаемых песочных часов готовились объединиться в единую субстанцию. — Почему Вы позвали меня сегодня? — Потому что сегодня в медовухе, которую пили в кабинете, было снотворное с небольшой отсрочкой в действии, — холодно улыбнулся Кингсли мудрой улыбкой. — Предвидя твой вопрос: Джордж тоже заглядывал по кое-каким делам. Да, несомненно, Кингсли Бруствер был чертовски похож на Альбуса Дамблдора. Даже его методы были смутно напоминавшими методы старика. — Гермиона Грейнджер, — обладательница этого имени тотчас вздрогнула от неожиданности, — рада, очень рада познакомиться. Я Луиза Бейли, мы встречались с Вами на ежегодном тестировании, — девушка протянула свою руку, почти ткнув ею в Грейнджер. — Здравствуйте, Министр. — О, здравствуйте, Луиза, — Гермиона машинально пожала протянутую ей руку и со взглядом помощи посмотрела на Кингсли, уже встававшего с табурета. Грейнджер быстро поспешила проделать то же самое в тот момент, когда липкая ладонь скрылась в темноте. — Приступайте к дежурству, Бейли, — мягко кивнул Бруствер. — Пойдем, я тебя выведу, — светло-карие глаза, казалось, посмотрели куда-то за спину Гермионы, но она, не придав этому значения, зашагала за фиолетовой спиной по прямому коридору. Буркнув себе под нос, что сегодня обязательно воспользуется запасом снотворного, Грейнджер юркнула за дверь и выдохнула, почувствовав, как безнадега, главенствовавшая в каждом уголке того помещения, потихоньку отступает. Что самое страшное: Гермиона приняла всю информацию как данность — она знала, что шок придет значительно позже, когда она выспится и станет разрабатывать план действий. Сейчас же, когда они свернули правее из тёмного коридора, Грейнджер разглядела вдалеке пустую шахту без какого-либо намека на то, что полчаса назад здесь было возможным движение лифта. С немым вопросом Гермиона посмотрела на Кингсли: тот только шепнул что-то в пространство, и через пару секунд кабина всё же появилась, словно из ниоткуда. Грейнджер перед тем, как двинуться вперед, осмотрела пришедший лифт пустым и отрешенным взглядом.

***

Солнце смилостивилось и с самого утра начало жадно облизывать своим сиянием поля и задний двор Норы: как нельзя кстати этот день совпал с общим выходным, и даже Джордж, нехотя, отложил свои дела в магазине и вместе с остальными бросал квоффл в зачарованное кольцо. Грейнджер, сев под раскидистыми ветвями липы на старый плед, разложила рядом с собой книги, привезенные из библиотеки, и пергаменты с собственными заметками. Ей даже удавалось увлечься, хотя иногда она всё же с удовольствием поглядывала на сосредоточенные и восторженные лица друзей, жмурясь от лучей припекавшего солнца. Она была благодарна за возможность участвовать в общем веселье опосредованно — никто, зная всю нелюбовь Грейнджер к метлам, уже даже не пытался уговорить её «хотя бы попробовать». Тем лучше: потому что с самого утра Гермиона размышляла над пророчеством, словами Кингсли и пыталась разгадать метафоры, заложенные во всём озвученном. Даже громкий звонкий голос Джинни за завтраком не мог отвлечь её когнитивной работы. Уизли сетовала на невозможность подготовиться к балу из-за отсутствия подходящего платья. В конечном итоге, у Рона задергался глаз и, поспешив скрыть смущение, он сказал только: «Не знал, что тебя это так волнует». О платьях Грейнджер думать не могла. Пока что ей удалось вычленить очевидное: родившимся на исходе седьмого месяца был Гарри — это, к сожалению, они ещё давно вычислили эмпирическим путём. Но гордыня и эго? Гермиона была уверена, что это никак не касалось личности и особенностей Поттера. Пожалуй, он был самым альтруистичным человеком из всех, кого она знала. К тому же, сильно давило и другое обстоятельство: Грейнджер привыкла делиться свежей информацией и новыми знаниями со своими близкими, а сейчас, когда необходимо было держать язык за зубами, она буквально изнывала в каком-то томительном исступлении. Гермиона глубоко вдохнула свежий воздух и с шумом выдохнула, прислонившись спиной к стволу дерева. В руках пошарпанный томик «Противоядий от Темной Магии» показался совсем крошечным. Иронично, что в библиотеке Хогвартса информации о Тёмной Магии было действительно немного, но, однако, книга «Тайны наитемнейшего искусства» в руки Тома Реддла попасть сумела. Гермиона фыркнула в ответ своим же мыслям. А было ли вообще пророчество? Грейнджер в действительности не видела ни одного весомого доказательства: если письмо Дамблдора существовало, то почему Кингсли его не показал? С другой стороны, вряд ли бы сама Гермиона захотела делиться со всеми подряд чем-то сакраментальным: о Дамблдоре Бруствер говорил с нескрываемым трепетом и тоской, и теперь тому была ясная и объективная причина. В целом, словам Кингсли можно было доверять. Погрузившись в свои мысли, Грейнджер не заметила, как Джордж, отбросив метлу, сел рядом с ней. — Узнаю прежнюю Гермиону Грейнджер, — сказал он не из особенной наблюдательности, а из желания хоть как-то начать диалог. В последнее время необходимость постоянной коммуникации с Джорджем куда-то исчезла. Этому не было никаких объективных причин: они не вздорили, не расставляли новых границ в общении, не произошло ничего, что могло бы отдалить их друг от друга, однако же, это произошло. Гермиона была склонна искать причины этому исключительно в себе: череда лжи, молчания и скрытности постепенно заставляли её больше концентрироваться на себе и предстоящем годе обучения. — Хороший сегодня день, — невпопад ответила Грейнджер, не взглянув на Уизли. — Мне нужно тебе кое-что рассказать, — серьезно сказал он, коснувшись её плеча, и только тогда девушка оторвала свой взгляд от книги и вгляделась в сосредоточенные лазуритные глаза. Что если Джордж был тем самым человеком, «соседствовавшим со смертью?» Почему-то первой ассоциацией, возникшей у Гермионы, была его комната с двумя идентичными кроватями, одна из которых изо дня в день оставалась пустой. Не соседство ли это со смертью? — Хорошо, — Гермиона закрыла книгу и отложила её. В этот момент, совсем близко к земле, пронеслась Джинни, сжимавшая в руках квоффл. — Этому рассказу нужен наглядный материал, — улыбнулся Джордж, — в моей комнате, — с этими словами он поднялся и протянул Грейнджер руку, которую она, конечно, ухватила.

***

Драко Малфою повезло: Крис Джонс был торгашом. Торгашом в самом фундаментальном смысле этого слова — его позиция всегда была подчеркнуто-нейтральной в отношении сотрудничества с людьми. У кого деньги — тот и почетный гость небольшого магазина в Лютном Переулке; если в твоем кармане всё еще достаточно галлеонов, ты можешь рассчитывать на то, что тебе нужно. У Драко Малфоя денег было по-прежнему предостаточно. Даже несмотря на то, что ингредиенты сильно скакнули в цене — вполне оправдано из-за глобального дефицита — сейчас они уже лежали в кармане его мантии. Пэнси что-то увлеченно рассказывала Забини, ведя его под руку в сторону «Секретов Вуда» — магазинчика в самой отдаленной части Косой Аллеи для привилегированных покупателей. Основную улицу Малфой всегда помнил оживленной и многолюдной. Обычно он посещал её с родителями в августе, аккурат перед новым учебным годом, сейчас же был просто-напросто не сезон: мимо них иногда проходили волшебники-одиночки, передвигавшиеся перебежками из одного трактира в другой в своих остроконечных несуразных шляпах. После того, как Пэнси узнала о бале в начале учебного года, она, разумеется, решила подыскать что-то новое для этого особенного случая, из-за чего визит Малфоя не стал одиночным. Паркинсон, конечно, решила подать это под соусом заботы. Драко же трижды проклял себя за то, что заикнулся об этом событии: было бы приятнее, если бы о бале Пэнси узнала из традиционного письма, и тогда бы Малфой мог сослаться на то, что купил все необходимое давным-давно, и, таким образом, остаться в поместье. Что примечательно: Забини с каким-то странным выражением на лице выслушивал весь эмоциональный спич своей девушки и даже умудрялся что-то говорить в ответ и кивать. Драко не трудился хоть немного прибавить в скорости и поравняться с друзьями. Голова болела от жуткого недосыпа, а звенящий голос Паркинсон действовал ему на нервы. Он боялся спать. Малфой больше не мог доверять своему организму, но надеялся, что зелье по рецепту Снейпа решит эту проблему. В конце концов, судя по ингредиентам в составе, оно способно было поднять на ноги даже мертвого. Каменная дорога вела их вперед, и вдалеке уже виднелась зеленая крыша нужного магазина. Пэнси прибавила шагу, Малфой снова не поддался на эту уловку и, засунув руки в карманы, медленно шёл в своем темпе. Ему придётся все рассказать Грейнджер. Эта мысль не пугала и не вызывала злобы, отчуждения и ненависти. О том, что произошло на Айлей, не знали ни мать, ни отец, ни кто-либо ещё. Драко в деталях помнил, как лежал в постели, и фарфорово-бледное лицо Нарциссы склонялось над ним, чтобы снова отдалиться и исчезнуть, раствориться в урагане агонии и жара. Беспомощность тяжелой печатью залегла в голубых глазах. Рядом сновал колдомедик, разводивший в стакане какую-то дурно пахнущую жидкость, которая была предназначена для снятия жара. Жар не стихал. Драко очень хотелось довериться кому-то. Он не хотел умирать, забрав с собой тайну Айлей в могилу. После случая в библиотеке, наверное, он осознал свою смертность так явственно и отчётливо, что его чуть не стошнило. Было бы чем. Внутри него была только истерика, которая вырвалась наружу с уходом Забини. Какая-то часть Малфоя, до конца не верившая в происходящее, всё равно опрометчиво надеялась, что смерть может случиться с кем угодно, но только не с ним — даже разраставшееся на теле проклятье, судороги, жар, головные боли не могли до конца уверить Драко, что все это происходит с ним. С молодым восемнадцатилетнем парнем, чье здоровье колдомедики всегда называли отменным. Когда страницы многочисленных книг подходили к концу, когда пергаменты Снейпа были изучены «от» и «до», Малфой всё равно не верил, что он умрет. Он искал способы выжить скорее по инерции, потому что так «надо», но не из истинного страха перед конечностью жизни. Когда-то Драко закроет глаза и больше их никогда не откроет. К сожалению, он даже не сможет предугадать: в какой именно из моментов это произойдет. Не будет ни звонкого голоса Паркинсон, ни дороги в Косой Аллее, ни воспоминаний — всё это просто растождествится с ним. И в ту секунду, когда солнце заливало улицу, когда Малфой слегка жмурился, вглядываясь в исчезавшие за дверью магазина спины друзей, он снова почувствовал приступ тошноты и беспомощности. Ему хотелось схватить кого-нибудь за руки, проорать ему в лицо, срывая глотку, что все обязательно сдохнут и ни у кого не найдется причин для отсрочки этого мгновения. Он был с этим осознанием один на один. Драко всматривался в пустоту. Пустота приобретала форму и начинала всматриваться в него в ответ. — Может, мне обратиться к психологу? — отрешенно спросил он, зайдя в магазин, нащупав взглядом лицо Блейза и проигнорировав приветствие хозяина лавки. Забини уже сидел на одном из небольших диванов и только скривил губы, посмотрев на Малфоя. — Боюсь, ты любого психолога доведешь до ручки, — с улыбкой сказал Блейз. Драко сел рядом с ним, согласно кивнув, и они оба принялись рассматривать фигуру Паркинсон, которая, как заведенная, носилась от одной вешалки к другой, придирчиво рассматривая содержимое. — Как ты это выносишь? — шёпотом спросил Драко, наклонившись к уху Забини. — Признаюсь честно: ходить по магазинам я не люблю, — развёл он руками, — но люблю видеть Пэнс довольной. В этот момент Малфой снова подумал о Грейнджер.

***

— Ну, что там написано? — с нетерпением спросил Джордж. — Ничего особенного, — сухо отозвалась Гермиона, склонившись над помятой тетрадью с рунами. — Это просто личный дневник, — заключила Грейнджер. — Так и знал, что ерунда, — хмыкнул он. — Зря тебя дёрнул, — эти слова были произнесены извиняющимся тоном, который резанул слух девушки. — Здесь есть довольно занятные сочетания рун, — задумчиво произнесла она. — Я ещё не встречала таких. Я могу забрать тетрадь себе? — обернувшись, спросила Грейнджер. — Исключительно в академических целях. Улыбка выглядела правдоподобной, потому что Джордж искренне улыбнулся ей в ответ и кивнул. Итак, искусство лжи начинало даваться Гермионе с наименьшими моральными потерями — почти ничего не всколыхнулось в ней, когда она вышла за дверь прокуренной комнаты и поняла, что предстоящая встреча в Выручай Комнате может стать поистине интересным событием.