Death tree

— Еле отбился, — с тяжестью в голосе выдохнул Джордж, открыв входную дверь Норы. — Я переодеваюсь, и мы можем выдвигаться, — примирительным тоном сказал он, оглядев всех присутствовавших на кухне. — Грейнджер, пойдем, будешь повязывать мне галстук, — крикнул Уизли, уже взбегая вверх по лестнице. — Я похожа на девушку, которая умеет повязывать галстук? — в ответ крикнула Гермиона, на секунду оторвав взгляд от пергамента, по которому то и дело водил пальцем Гарри, силясь запомнить содержание речи. — Мама! — донеслось сверху. — Сам спустится, — спокойно сказала Молли и взволнованным взглядом осмотрела дочь. — Джинни, детка, как ты себя чувствуешь? — Намного лучше, мам, — уверила та с улыбкой. Несмотря на то, что все уже были собраны и ждали только, когда Джордж закроет магазин, всё равно Грейнджер не покидало ощущение, что они ужасно опаздывают и ни к чему не готовы. Она несколько раз проверила собственный чемодан, который сейчас стоял у выхода: Гермиона знала, что сложила все свои конспекты с краткими авторскими пометками, которые намеревалась использовать во время начитывания лекций; помнила, что все вещи за исключением ненужных бумаг были надежно упакованы и уменьшены с помощью заклятий — дабы занимали поменьше места. Отпечаталось в памяти и то, что Грейнджер трижды пересчитала библиотечные книги. Их было семь. Столько же книг отправилось в её чемодан. Однако, все это нисколько не уменьшало чувства беспокойства и тревоги. — Гарри, я уверена, что ты все сделаешь замечательно, — ещё раз повторила Гермиона, как мантру, — всё пройдет хорошо. — Гермиона, это мне впору тебя поддерживать, — с виноватой улыбкой откликнулся Поттер. — Гермиона справится, — добродушно сказал Рональд, отправив в рот ещё один эклер с шоколадной начинкой, — чтобы наша Гермиона и не справилась! Да я бы мечтал, чтобы у меня был такой преподаватель. — Перестань лопать, — резко шепнула Джинни, — если ты запачкаешь воротник рубашки, я всем скажу, что ты не мой брат, — язвительно пообещала она. — Разве я виноват, что тебя весь день тошнит от еды? — вполне серьезно спросил Рон, подлив себе ещё немного чая. Это была правда: Джинни по дому сновала бледная и измученная, к еде не притрагивалась. Так было всегда, когда девушка нервничала и переживала по значительному поводу. Перед отборочными испытаниями в школьную команду по квиддичу, например, случилась абсолютно идентичная ситуация, из-за чего Полумна выбрала не спускать с подруги глаз и ходить за ней по замку хвостом. — Боюсь, Рональд, если бы у тебя был такой преподаватель, как я, то ты бы ненавидел меня так же, как Снейпа, — заметила Гермиона. — Нет, — покачав головой, сказал он, — это чувство невозможно переплюнуть. — Я же просил, — резко встрепенулся Гарри. — Не говорить ничего плохого про Снейпа. — Я ведь исключительно про школьные годы, — честно пожал плечами Уизли, вероятно, не чувствуя никакой вины. После этого все замолчали. Джинни, положив Гарри голову на плечо, пустым взглядом всматривалась в окно, за которым было уже темно. Сентябрь чувствовался в каждом дуновении холодного ветра. Колыхался тюль, внося в помещение крупицы разгоравшегося на глазах сентября, который должен был стать для Гермионы знаковым. Новой точкой отсчета. Даже майско-июньское пребывание в Хогвартсе не так воспринималось для Грейнджер: да, она уже знала, что будет преподавателем и приняла для себя решение, но всё это было как-то не по-настоящему. Сегодня она должна была войти в замок в своем новом статусе, и от предвкушения момента, от волнения и какой-то странной робости у Гермионы потели ладошки. Девушка чувствовала, как быстрый выбор из двух предлагаемых вариантов в прошлом становится самым осязаемым, реальным и, во многом, определяющим в настоящем. Послышался торопливый топот ног по скрипучей лестнице. Джордж быстро сбежал вниз в фиолетовом костюме, на ходу поправив слегка взъерошенные волосы, подлетел к матери, которая тотчас умело завязала ему галстук. Затем он отставил локоть и с фирменной улыбкой сказал: «Профессор Грейнджер, мы можем идти». Они встали почти синхронно, Рон торопливо смахнул с брюк какие-то крошки и странно кивнул. Молли, не стесняясь чувств, подбежала к ним и обняла по очереди. Сама она наотрез отказалась присутствовать на балу без мужа, хотя и получила приглашение — дело было в том, что Артур Уизли сегодня заступил на дежурство, и никакое значительное событие не могло заставить его отказаться от выполнения служебного долга. Казалось, миссис Уизли не слишком расстроилась этому обстоятельству, но всё равно, когда они выходили из дома, то посмотрели на одинокую фигуру Молли на кухне с тоской. Грейнджер следовала вперед, держа Джорджа за локоть. Он молчал, она тоже предпочитала не нарушать тишины, отдаваясь власти прохладного ветра и своим мыслям. Всего с неделю назад Грейнджер поняла, что хочет увидеть Малфоя. Эта мысль подкралась к ней незаметно и застала врасплох: в тот момент Гермиона переводила рунические вставки основного текста, посвященного гриндилоу. Информационный заряд появился в голове сначала совсем ненавязчиво: почему-то сначала девушка вспомнила лицо Малфоя, освещенное желтым светом фонаря, затем воскресила в памяти их поцелуй, а уже после воспроизвела его таким, каким он был в совокупности проявлений, и поняла, что хотела бы увидеть его. Просто так. Целую неделю до этой самой секунды, в которую Грейнджер шла вперед по пожелтевшему полю, она мучилась чувством вины и нахождением в неизвестности. Она не знала, жив Малфой или нет, потому как не получила от него ни единого письма за оставшееся лето. И странно, что не нашла в себе сил победить гордость и написать самой: они не договаривались держать связь. В конечном счете, именно она сказала: «До встречи в школе», дав понять, что до того момента никаких контактов не будет. Это было гордо. Но это было глупо. Гермиона рвано выдохнула. — Так сильно волнуешься? — спросил Джордж с нежностью. — Да, есть немного, — суховато ответила Грейнджер. — А ты? — Ни капли. Знаешь, если бы у меня был такой красивый профессор, думаю, школу я бы все-таки окончил. Гермиона улыбнулась, и улыбка растворилась в сентябрьской темноте природного пейзажа, скрывшись от лазуритных глаз. Джордж говорил тепло. Мягкость, с которой он обращался к Гермионе, была знакома абсолютному меньшинству: обычно его тон был шутлив, говорил он громко, колко и разборчиво; так, что идти в глубокий контакт с ним могли только близкие, привыкшие к нему. За одно такое речевое снисхождение Грейнджер готова была себя изгрызть, когда вспоминала, как солгала Джорджу и как много скрывала не только от него, но от всех своих друзей. Во многом, именно поэтому девушка так ждала наступления сентября: в школе врать никому было не нужно, а потому и находиться там стало бы проще, несмотря на новые обязанности. Они, к слову, скорее приятно возбуждали, нежели вызывали приступ лени и нежелания трудиться. Намного труднее Гермионе было «придумывать» себе дела, чтобы не поддаться спокойному течению жизни в Норе. И пока Джинни, Рон и Гарри пропадали в Министерстве, она штудировала нужные книги по нескольку раз, готовила лекции в соответствии с учебным планом и мечтала приступить к работе, чтобы сбежать от летней вялости и бессобытийности. Грейнджер должна была стать самым молодым профессором в истории Хогвартса. Порой она опасалась, что юный возраст может помешать ей завоевать авторитет, но быстро успокаивалась, вспоминая, с каким трепетом младшие курсы когда-то смотрели на значок старосты на её мантии. Джинни вынула из кармана небольшой поломанный волчок и, направив на портал палочку, произнесла нужное заклинание. — Все здесь? — дежурно осведомилась она, оглядев лица друзей, спрятавшиеся в коконе темноты. — Чудно. На счет «три». Раз, два, три! В нос почти мгновенно ударил запах влаги. И всё-таки к этому ощущению привыкнуть было просто невозможно — быстро решила Грейнджер, поднимаясь с пожелтевшей травы, принимая протянутую руку Джорджа. Даже трансгрессия, по её субъективным впечатлениям, давалась легче — ощущение, что все органы сначала как бы распадаются, а затем сжимаются в одну новую точку сборки, было куда приятнее, чем чувство вращавшейся на максимальных оборотах реальности. От таких экзекуций её начинало подташнивать, впрочем же, это неприятное сжатие желудка быстро проходило. Гермиона лёгким взмахом палочки очистила свое платье, которому, видит Мерлин, она уделила за день времени больше, чем всему остальному. Затем она направила то же заклинание на запачкавшуюся брючину Джорджа. — Так-то лучше, — удовлетворенно сказала она в веснушчатое лицо. — А то Джинни сегодня намерена рушить родственные узы, — искренне улыбнулась Грейнджер. — Джордж и так не в восторге от семейных связей, — хохотнула Джинни, — когда я пыталась помешать им собирать ставки на турнире Трёх Волшебников и говорила, что мама бы этого не одобрила, они сказали, что видят меня впервые в жизни. — Брехня, — отозвался Джордж. — Чистая правда, — напирала Джин. — Смотрите! — её указательный палец ткнул в сторону Чёрного Озера. — Лодки с первокурсниками. И действительно: по гладкой чёрной поверхности вдалеке скользили небольшие лодочки, различимые в свете небольших жёлтых фонариков. — Клянусь, это было самое классное событие первого дня в школе, — восторженно откликнулся Рональд, — за исключением пира, конечно. Пойдемте, — махнул рукой он. — Не знаю, — рассеянно заявила Гермиона, — я опасалась, что на лодку нападут гриндилоу и утащат меня под воду. Ничего приятного, — туманно закончила она. — Мы не проходили гриндилоу на первом курсе, — встрял Гарри. — Ты не могла этого бояться. — Не проходили, — кивнула головой она. — Но в «Истории Хогвартса» есть глава, посвященная Чёрному Озеру. — И как я мог забыть? — театрально ударил себя по лбу Поттер. — Ведь совсем недавно освежал именно эту главу в памяти. — А кто клялся, что прочитает «Историю Хогвартса» после моей помощи с эссе по травологии? Вы мне божились, что хотя бы эту книгу вы прочитаете от корки до корки, — искренне возмутилась Грейнджер, на автомате отмечая, как красиво и узнаваемо выглядел замок. — Обманули, — пожал плечами Гарри. — Обесценили собственные клятвы, — хмыкнул Рон. Все находились в приятном расположении духа. Было странно думать, что ещё совсем недавно школа переживала свои наихудшие времена; Хогвартс встречал их привычно тепло своим монументальным могуществом. Разгорались оранжевыми огнями окна — по всему замку, наконец, зажглись факелы, и в каждом оконном проеме угадывалась крохотная часть их общей большой истории; доносился издалека смех первокурсников, который быстро затих, стоило флотилии скользнуть за заросли плюща — видимо, лодки уже вплывали в тёмный туннель, и все ускорили шаг, боясь задержаться. На самом деле, времени было предостаточно, но какой-то интуитивный, почти иррациональный страх гнал всех вперед, и если раньше такие чувства были вполне объяснимы возможностью испытать на себе недовольство строгой МакГонагалл, то сейчас это была скорее привычка, что не отрывалась от общей эмоциональной приподнятости и нервозности. Гарри при подходе к каменному мосту, отделявшему пятерку от главного входа, начал что-то бормотать себе под нос — вероятно, он снова повторял слова собственноручно написанной речи. Джинни быстро изъяла из кармана изумрудной мантии, купленной специально для бала, небольшое зеркальце и прямо на ходу в порядке особой срочности заправила выбившиеся из прически пряди за уши. Один Рональд, казалось, был безмятежен: он спокойно шёл впереди, запустив руки в карманы, и насвистывал какую-то детскую мелодию. Грейнджер ощутила, как все внутри неё сжалось, и только сердце гулко стучало в висках. Волнение накатывало волнами: дышать становилось то легче, то, наоборот, труднее, и она поспешила покрепче ухватиться за локоть Джорджа, который, не проронив ни слова, двигался вперед. Она думала, как, наверное, было больно ему идти в эти стены одному, без Фреда. Но сама Гермиона чувствовала, что ощущение глобальной потери оставляло её: не было ни кошмаров по ночам, ни тоски, которой в первый месяц не было видно ни конца, ни края — боль разворачивалась в ней, как ужасающая чёрная дыра, не дававшая двигаться вперед и осознавать себя в «здесь и сейчас». Как ни эгоистично, но теперь Грейнджер была озабочена только своим назначением и тайной пророчества, которую, как ни старалась, разгадать до конца она не смогла. Тотальная откровенность рождала понимание, что понять Грейнджер сумела только первую его часть, связанную с Гарри. Насущным оставался вопрос: кто был человеком, соседствовавшим со смертью? Если раньше таких людей в ближайшем окружении было меньшинство, то теперь ситуация была прямо противоположной. Как раз в подтверждение её мыслям над одной из башен, как чёрные тучи, пронеслись три фестрала, и все подняли головы вверх. Рон слегка притормозил у дверей и обернулся. Грейнджер догадалась, что несмотря на всю браваду и спокойствие, ему не хотелось вести диалог с Филчем тет-а-тет: тень миссис Норрис виднелась в треугольнике света, и Гермиона почему-то сжала свой чемодан покрепче. Глубокий вдох. Такой же глубокий выдох. Этот день должен был изменить её жизнь. До той поры ей казалось, что возможностей перед носом — несчетное количество; во время учебы Грейнджер планировала всерьез связать свою жизнь с наукой, потом размышляла над работой в Министерстве Магии, затем все сильнее крепла в ней жажда стать мракоборцем — мечтали Гарри с Роном, мечтала, не отрываясь от коллектива, и она. Сейчас она чувствовала, как вся энергия сконцентрировалась в точке её выбора; выбора, продиктованного искренним желанием, страстью, невозможностью найти себя на другом месте и в другой деятельности. С этим приятным, волновавшим ощущением Гермиона шагнула в главные двери Хогвартса, и ухо её сразу же уловило разговоры сотен голосов — Большой Зал был полон учеников, из-за чего дрожь снова накатила на неё, удушив своей навязчивой волной. Поспешив найти глазами Джорджа, который, не стесняясь, расспрашивал Филча о дисциплине в школе, очевидно, наслаждаясь тем, как старик злобно краснеет, вспоминая все проделки близнецов, она странным взглядом вгляделась в румяное веснушчатое лицо. Подойдя, Уизли изъял из стальной хватки Грейнджер чемодан, аккуратно положил его в общую кучу, вернулся к ней и, встав напротив, положил свои руки на её плечи. — Не переживай, Грейнджер, самое страшное ещё впереди, — с ехидством шепнул он в раскрасневшееся лицо. — Скоро начнется процедура распределения, — прохрипел Филч. — Идем, — стоически проговорил Поттер, двигаясь по большому холлу чуть правее, держа направлением штурма массивные деревянные двери Большого Зала. За ним засеменили Джинни и Рон. Держась чуть поодаль, пошли вперед и вбок Гермиона и Джордж. Последний, неловко сняв руки с её острых плеч, теперь держал их в карманах. Лицо его стало серьезнее, иногда он мельком поглядывал на Грейнджер, наверное, пытаясь невербально поддержать её. Откровенно говоря, получалось дурно. Ладони Гермионы вспотели, дышать стало тяжело даже в прохладе холла, но какой-то внутренний стержень все равно прорывался наружу сквозь неприятную пелену волнения. Она знала себя достаточно для того, чтобы точно сказать, что, как только они войдут в зал, она станет сосредоточенной донельзя и сделает всё настолько идеально, насколько возможно в конкретной ситуации. Такое поведение Грейнджер за собой заметила ещё во время СОВ: за две недели до экзамена она не могла спать, заучивала огромные страницы текстов и засыпала за учебниками; за неделю — уходила в себя и принималась разыгрывать в воображении самые ужасные возможные сценарии. Вот она проваливает экзамены, вот МакГонагалл говорит ей, что ужасно разочарована, вот её выгоняют из Хогвартса и помещают фотографию на доску позора. Плевать, что такой доски не было — Гермиона все равно её представляла. В день экзамена, предварительно немного поплакав над своим невежеством и глупостью, она собиралась с духом и делала всё на оценку «превосходно». Когда двери с шумом открылись, и карие глаза слегка зажмурились от обилия свечей, всё огромное пространство наполнилось аплодисментами. Переживания Грейнджер о том, что учеников в этом году может быть меньше, чем обычно, были напрасными: все четыре стола привычно были заполнены учениками. Даже при быстром взгляде бросалось в глаза: младшие курсы были облачены в стандартную школьную форму, на многих же учениках были надеты парадные мантии — всё в соответствии с указаниями разосланных писем. Зал был залит желтым свечением, и Гермиона улыбнулась против воли, поняв, что хлопки не становятся реже, слышался свист. Они двинулись вперед, заметив, что некоторая часть стола осталась пустой — на это место тотчас же приземлились они, за свой знакомый гриффиндорский стол. Она чуть было не села рядом с ними, но ощутила легкий толчок в спину и шепот: «Грейнджер, тебе туда», который утонул в общем звуковом гаме. Гермиона посмотрела за преподавательский стол: крайнее правое место было предназначено для неё. Путь до этой точки показался огромным. Но девушка начала шагать вперед, стараясь держать голову и спину ровными, и губы сами собой расплылись в улыбке. В это мгновение, когда гул аплодисментов не стихал, когда Грейнджер заметила сдержанную улыбку на лице обычно нечувствительной МакГонагалл, она знала, что поступила верно, выбрав эту дорогу, апофеозом которой стало преодоление заветных метров до нового, заслуженного места. Только в эту минуту Грейнджер заметила ещё один небольшой стол близ возвышения: внимание быстро выцепило дружелюбные лица Флёр и Билла, которые отчего-то не написали о намерении приехать на бал никому из семьи. Вероятно, как подумала Гермиона, всё дело было в занятности самого Билла: последнее его письмо, полученное Молли в августе, в красках описывало работу с маленькими Гебридскими чёрными драконами, находящимися на грани исчезновения — эти воспоминания, вырванные из кокона летнего сплина, сейчас рождали тоску по прошедшему лету и, вместе с тем, радость от нахождения в Большом Зале. Трепет от того, что все близкие сейчас здесь и смотрят, как она приближается к новому для себя рубежу. Идя, она намеренно не поворачивала головы влево — за столом Слизерина, как ни странно, аплодисменты тоже слышались, но беглый взгляд Грейнджер ещё издалека не выцепил из толпы белёсую макушку. Распределяющая шляпа жутко открыла глаза, что не скрылось от внимания Гермионы, залитой светом и румянцем. Щёки горели и были красными — это она могла понять и без зеркала; девушка вздернула нос и, поднявшись на возвышение, со сдержанной улыбкой заняла своё место. Мерлин. Зал с четырьмя огромными столами отсюда был виден как на ладони: Грейнджер могла при желании увидеть каждое лицо, и, конечно же, первым делом она снова нащупала взглядом вдалеке Джорджа. Он смотрел так, что под кожей жгло. Он смотрел так, что сразу же хотелось обратно, к нему. Такие редкие импульсы заставляли Гермиону помыслить, что через год эти взгляды будут принадлежать ей, если она того захочет. Даже сейчас, когда, казалось, точки над «i» были расставлены, Грейнджер стыдливо поджала губы и отвела взгляд, поняв, что в глубине души она надеялась. Надеялась, что человеком, соседствовавшим со смертью, был Джордж Уизли. И это не была любовь — теперь Гермиона знала это точно. То была близость, в которой можно было прятаться от бушевавших ураганов реальности. Ей хотелось рассказать о пророчестве, и пытка молчанием вытесняла из неё искренность и спокойствие. Грейнджер желала доложить об этом именно Джорджу, который мог бы спрятать её в прокуренной комнате с бархатным звучанием мужского голоса от тяжести новой проблемы. Разделить её с ней. Она мысленно чертыхнулась и ответила улыбкой на широкие улыбки других преподавателей, запретив себе терять концентрацию. Первокурсники сгруппировались у преподавательского стола, и видно было, как каждый из них стесняется, трепещет и волнуется. На первом курсе Гермионе казалось, что от распределения на факультет зависит, буквально, вся её жизнь. Так, пожалуй, и было в какой-то степени. МакГонагалл постучала ножом по хрусталю бокала, и почти сразу воцарилась тишина за столами. Хагрид, взяв в руки шляпу и огромный свиток, подозвал к себе темноволосую девочку — начиналась стандартная процедура распределения. Какое-то время Грейнджер сосредоточенно наблюдала за тем, как шляпа выкрикивает названия факультетов и как поочередно столы разражаются приветственными радостными криками. Она была довольна собой: никакое волнение не сумело сбить её с привычного вектора движения, в котором главенствовали сдержанность, холодность и разумность. Весь заготовленный план по самовыражению полетел в Гиннунгагап, стоило чайным глазам заметить-таки чужеродный объект, зревший на её узурпированной невозмутимостью реальности подобно кисте. Холодное, белое лицо, острое донельзя, с туманно-серыми глазами встретилось с её румяным. Малфой улыбался ей странной, больной улыбкой узнавания, приветствия и скуки. Грейнджер поспешила перевести взгляд на стол, за которым, помимо Флёр и Билла, сидели Кингсли, Элен Эванс, Полумна, её отец и мракоборцы, участие которых в битве она помнила. Она всмотрелась в присутствовавших потерянным взглядом. Память быстро нарисовала для неё недавно увиденную картину: Драко сидел в окружении слизеринцев. К нему жалась светловолосая девушка, лицо которой казалось Грейнджер знакомым. Рядом также были и те, кого Гермиона видела в баре: Блейз Забини и Пэнси Паркинсон. И Малфой, очевидно, смотрел на неё достаточно долго для того, чтобы дождаться ответного взгляда. Грейнджер, отреагировав холодными аплодисментами на распределение Элизы Грин на Когтевран, сразу отследила свои неприятные переживания. Они словно растекались по кровеносной системе, захватывая всё внимание, поглощая целиком. Малфой был жив, и этого должно было быть достаточно для того, чтобы успокоиться. Но оказывалось, что этого знания, прекращавшего жизнь и течение садистического незнания, было ничтожно мало для того, чтобы выдохнуть и забыть о существовании Драко. Он сидел в компании симпатичной девицы, имени которой Гермиона не знала или не помнила. И это не было ревностью. Наверное, не было. Это было необычное столкновение с прошлым, благодаря которому больше нельзя было расставлять привычные защиты, надевать маски и делать вид, что ничто не тревожило ни памяти, ни сердца. Это был капкан новых обстоятельств, в который Гермиона угодила ещё в июне, проявив неясный порыв, от которого сейчас испытывала стыд. Теперь оставалось только одно: лепить маску невозмутимого лица, надеясь, что когда-то удастся освободить себя из западни. Клясть каждый свой шаг, который она совершала не от него, а к нему, ни разу не подумав о том, как будет затем неприятно сидеть на высоком стуле с шёлковой обивкой и как горько будет смотреть в сторону слизеринского стола. В этот момент последний первокурсник по имени Кевин, встречаемый ободряющими криками, прошёл в сторону гриффиндорского стола. МакГонагалл, поднявшись, неспешно прошла к золотистой высокой стойке, изображавшей собой сову. — Поздравляю всех с новым учебным годом, — сдержанно начала свою речь директриса, — в этом году должность профессора Защиты от Тёмных Искусств займет мисс Гермиона Грейнджер. И весь зал снова утонул в аплодисментах.

***

— Кажется, с Защитой наши пути расходятся, — тихо фыркнула Дафна, заправив золотистую прядь волос за ухо, — ненавижу её. — Кого? — дежурно отозвалась на голос подруги Паркинсон, постаравшись не нарушить общей тишины. Получалось плохо — на них то и дело оборачивались особенно внимательные гриффиндорцы, пытавшиеся не упустить ни обрывка из речи старухи. Против воли Драко закатил глаза, посмотрев на одного такого смельчака, и в привычной манере скривил тонкую линию губ. — Грейнджер, — оскалилась Дафна. — Мне она всегда казалась, как минимум, странной, — заключила она, презрительно сжав пухлые губы. — А вот Драко другого мнения, — улыбнувшись, съязвил Забини. Малфой пропустил эту реплику мимо ушей, никак не отреагировав. В общем смысле, ему было всё равно на то, что подумают об этом обстоятельстве Пэнси и Дафна. Последняя объявилась в его жизни тогда, когда, наверное, этого делать не стоило по всем показателям — Драко был чертовски зол. Злость вообще стала привычной. Он встречал её в себе сразу после пробуждения — та появлялась, стоило только открыть глаза и заметить полоску холодного света нового безрадостного дня за шторами. Малфой выдыхал, поднимаясь на локтях в постели, и чувствовал, что злится. Злится, что не нашел ничего, что могло бы приблизить его к цели; злился, что, точно послушный щенок, не находил в себе сил написать Грейнджер письма и вытянуть её из объятий Уизли. Псу дали команду «сидеть», и пёс послушно сидел. В таких формулировках, по крайней мере, сейчас Драко описывал для себя всю сложившуюся ситуацию. Ему было противно нарушить их с Грейнджер негласный договор. И он не предпринимал попыток хоть к чему-нибудь. И, видит Мерлин, зря. Грейнджер вплыла в Зал в компании высокого рыжего парня. Она улыбалась. Скорее даже, сверкала как только-только отчеканенный галлеон. Блистала в своем чёрном платье-футляре и в лодочках в тон. Жизнь утекала. Проходила мимо. А он, как самое трусливое существо на свете, не мог найти в себе сил и мотивации заставить себя изобразить хотя бы иллюзию жизни и борьбы. Честность с собой вынуждала его сделать самый неутешительный вывод: была бы возможность — он бы отпиздил сам себя за собственные же аристократические фокусы. Драко Малфой готов был сожрать себя заживо за то, что за весь вечер Грейнджер посмотрела на него ровно единожды. Точнее, она бросила взгляд. Аккуратный, несмелый и чужой. Далекий и холодный. Обвиняющий. О да, призывов к тому, чтобы повиниться, в нём было предостаточно. — Да начнется пир, — привычно-сдержанно сказала МакГонагалл, и тотчас блестящие тарелки на столе наполнились яствами. Пир во время чумы, ей-боги. Малфой презрительно посмотрел на пуддинг, затем на тушеные овощи. Блюда презрительно посмотрели на него в ответ своим аппетитным видом. — Снова болит голова, Драко? — с участием поинтересовалась Гринграсс, взяв с тарелки зелёное яблоко. — Душа у него болит, Дафна, — с наигранными слезами в голосе сказал Блейз, накладывая себе говядину в сливочном соусе. — Травмированного обидеть может каждый. Как только Зал наполнился рокотом голосов, находиться в нём объективно стало приятнее: можно было разговаривать, не делая вид, что тебя сильно волнует вступительная речь. И все равно, «веселье» только угрожало начаться: до бала они так и не добрались, а значит, в запасе у грядущего вечера было много «приятных» сюрпризов. Например, в виде Поттера и семейства Уизли — те всё ещё сидели за гриффиндорским столом и сейчас над чем-то смеялись. Драко замечал, как Грейнджер тоскливо то и дело посматривает в их сторону. И, вместе с этим, находил в себе желание подойти и вмазать Джорджу Уизли по ехидному лицу. Самый маггловский и самый отвратительный, противоестественный его воспитанию метод решения проблем сейчас казался Малфою как нельзя кстати подходящим. Он с тоской посмотрел на бокал тыквенного сока. — Смотри-ка, — Забини протянул Драко небольшой пузырек с пурпурными гранулами, — думаю, твоей душе должно сегодня стать веселее, — он улыбнулся пухлыми губами и снова опустил взгляд в тарелку. — Что это? — поинтересовался Малфой. — Это изобретение родом из магического Ирана, — с воодушевлением объяснил Блейз, — у них сухой закон. Мы были там около двух недель, когда думали, что за нами ведется слежка. Один парень, — замялся он, силясь вспомнить, — не помню имени… — Ятим, — подсказала Паркинсон, улыбнувшись, — такой душка! Он всё время называл меня луной и говорил, что мои глаза как два сапфира, — явно довольная Пэнси сделала глоток сока и покосилась на Забини. По мнению Драко, глаза Пэнси, конечно, не имели ничего общего с сапфирами, но он улыбнулся почти нехотя, увидев, как Забини кривляется, явно передразнивая влюбленный взгляд иранца. — В общем, — продолжила девушка, — Блезу это надоело, и он решил с ним разобраться. Закончилось все тем, что он вернулся спустя три часа в номер пьяным и притащил с собой эти пузырьки. — Я думал, он хотел тебя украсть, — довольно сурово сказал Забини, хотя в чёрных глазах и плескались искорки веселья. — Но, в общем, он оказался довольно милым парнем, — в конце концов, добавил Блейз. — Объясняю, — завидев непонимающий взгляд Малфоя, начал он, — можно добавить в любую жидкость и получить напиток, очень похожий на огневиски. Только более терпкий. — Я тоже хочу, — живо откликнулась Гринграсс, — забыла, что здесь всё настолько убого, — снобистски шепнула она, откусив от своего яблока маленький кусок. Дафна Гринграсс была его однокурсницей. Отличалась способностями к трансфигурации, чарам и минету. В общем и целом, Малфой не имел ничего против неё, кроме того, что она решила по наводке Паркинсон заявиться в Мэнор в конце августа. Её отца осудили ещё в мае, а потом, по её же собственным словам, они вместе с матерью и сестрой жили в поместье на окраине Австрии. Тори, а если быть точнее, Астория Гринграсс — сестра Дафны, миловидная и живая девушка года на два младше Малфоя — решила не продолжать обучение в Хогвартсе. Исходя из истерики Дафны, стало ясно, что она выбрала для себя замужество с малознакомым мужчиной, который мог спасти бедственное положение их семьи. Мистер Гринграсс был одним из тех, кто избрал незавидную участь для своих родных, и на этом контрасте Драко становилось проще относиться к Люциусу если не с уважением, то хотя бы с принятием. Но в Гринграсс раздражало её желание быть ближе, которому, говоря откровенно, противиться было тяжело. Дафна была конвенционально красивой, стройной, если не сказать худой, и компания её была приятна. Малфой не соблюдал аскез, не давал обещаний, не играл в целибат, но отчего-то не мог так просто сдаться в объятия девушки, хотя случаи такие в Мэноре представлялись почти ежедневно. Трахаться не хотелось на каком-то фундаментальном уровне, и он тратил почти все свое время на чтение книг в библиотеке и приготовление зелья по рецепту Северуса. К слову, оно стоило того. Все его телодвижения выразились в единый результат: ломота в теле ушла, головные боли не мучили, и если ему пришлось бы работать — а Драко был уверен, что, несмотря на ударную майско-июньскую работу, найдутся в Хогвартсе артефакты, нуждающиеся в починке — то он был бы готов. Да, зелье было изворотливым, и Малфой поблагодарил себя за то, что взял чуть больше ингредиентов по весу, чем было необходимо: первая попытка оказалась плачевной уже на втором этапе, когда необходимо было медленно всыпать корень ядовитой тентакулы в заготовленный раствор и дождаться, когда зелье приобретет пудровый цвет. Его зелье стало огненно-рыжим, и участь того была незавидна: Драко тотчас осушил котел заклинанием. Но вторая попытка, удачная, пополнила его запасы как минимум на полгода и избавила от необходимости мешать между собой зелья с разным эффектом. Если он доживет до Рождества, то на каникулах можно будет повторить приготовление зелья. Он запрещал себе загадывать так далеко, но всё же загадывал. И злился, что ничто не приближало его к Рождеству по части решения вопросов, связанных с проклятьем. Малфой снова оглядел своих друзей. Оглядел и пузырек. Откупорив пробку, он добавил пару пурпурных гранул в свой стакан с тыквенным соком. Дафна настойчиво придвинула свой стакан ближе, что, в общем, повторили и Забини, и Паркинсон. Так, дело было сделано. — За новый учебный год, — оскалившись, приподнял свой бокал Блейз. Они аккуратно, почти незаметно чокнулись и выпили. — Ешь, пожалуйста, — с заботой в голосе попросила Паркинсон Дафну, которая так и откусывала от своего яблока маленькие куски. — Я не потащу тебя до гостиной. — Меня потащит Драко, — иронично мурлыкнула она. — Драко напьется и пойдет чистить морду Уизли, — полусерьезно заметил Блейз. — Я буду его оттаскивать и говорить преподавателям, что он не в себе, а Пэнси будет плакать и добавлять драмы для того, чтобы Малфоя не исключили. Так что ешь, Гринграсс. Дафна только хмыкнула. Что ж, всё было не так уж отвратительно. По пищеводу скользнуло тепло, и Драко с каким-то новым остервенением посмотрел на преподавательский стол. Грейнджер смотрела прямо на него. И это, мать его, ощущалось как обезоруживающее заклинание. Как выстрел в упор. Драко боролся со жгучим желанием вытащить её из этих декораций и как следует встряхнуть, чтобы сбить с лица выражение холодной безучастности и немого сопротивления. Он хотел держать её в своих объятиях до тех пор, пока Грейнджер не перестанет видеться отстраненной. Он хотел вернуть ту Грейнджер, в преподавательской комнате которой он просыпался. Он хотел видеть, как ровная, строгая фигура поворачивается к нему, как приближается и как меняет повязку. Он хотел, чтобы Грейнджер снова дышала в его лицо, держалась за его плечи, и чтобы они вместе забывали о том, что их не учили жить так. Что их заставляли обходить друг друга. Что они были разными. Что они просто не имели права приближаться друг к другу так близко. Грейнджер снова отводит взгляд, и он чуть не воет. Драко Люциус Малфой на пороге своей смерти оказался в полном эмоциональном дерьме. Из этого вулкана эмоций, ощущений и мыслей его вырвала Шляпа. Все затихли, заметив, как показалась прорезь возле полей, и голос, напоминавший старческий, начал вещать что-то странное: «Пусть будет незыблем мир и порядок, Пусть славится дом мой, родной Гриффиндор. И если нужда есть в разгадке загадок, Пускай не утихнет львиный задор. Пускай будет страшно и жутко порой, Но любовь есть лекарство от гнева богов, Пройдете вы старой, забытой тропой, Искупившись от древних и мрачных счетов». Все дружно зааплодировали. По воспоминаниям Малфоя, это было одно из самых лаконичных и туманных посланий Шляпы — из всего изложенного было понятно только одно: та обращается с восхвалениями к Годрику Гриффиндору и возлагает некоторые надежды на учеников одноименного факультета. Обычно Шляпа была более разговорчивой: часто она рассказывала новую историю своего происхождения, но, очевидно, в этот раз решила обойтись краткостью в курении фимиамов львам. Старосты факультетов после какой-то негласной команды принялись организовывать младшие курсы, чтобы увести их в гостиные. Столы редели, слышались разочарования, преимущественно, от третьекурсников, которые, очевидно, считали себя достаточно взрослыми для того, чтобы присутствовать на балу. Драко в принципе не понимал надобности в этом сборище — конкретного повода, кроме выигранной войны против Лорда, не было. Наверное, для них, участников этой мясорубки, этот повод был достаточно существенным, только все равно Малфою не удавалось найти радости на лицах присутствующих. Или всё дело было в том, что сам он оставался безрадостным, а потому видел в других отражение собственного состояния. Если бы не Пэнси и Блейз, Малфой бы отправился в гостиную, как самый настоящий пай-мальчик, коим, конечно, никогда не являлся. Откровенно говоря, утренние сборы, в которых было слишком много суеты от Пэнси и Дафны, утомили его; хотелось поскорее лечь в кровать. Во многом ещё и из-за того, что его злило постоянное присутствие рядом Грейнджер, которая казалось холодной и недосягаемой. И если бы не необходимость получить информацию о крестражах, Драко, наверное, реагировал бы на это обстоятельство не так болезненно. Рациональный вывод, продиктованный желанием заглушить рокот навязчивых мыслей, был именно таким. Директриса хлопнула в ладоши, и желтизна, отбрасываемая свечами, постепенно превратилась в оранжевое марево, создав совсем иное ощущение и настроение.

***

Джордж умело вел её в вальсе. Так умело, что Грейнджер иногда переживала, что может запнуться, но настойчивый взгляд лазуритных глаз приковывал внимание, не давая даже на секунду взглянуть на собственные ноги. Они двигались по импровизированному кругу, и иногда ей удавалось периферическим зрением уловить рыжую копну волос Джинни. — Не могу представить, что не увижу тебя завтра, — тихо сказал Джордж, не разорвав зрительного контакта, становившегося всё более напряженным и требовательным. Гермиона молчала в понимании, что говорить ничего и не нужно — получилось бы слишком наигранно и не к месту. Она смотрела в эти знакомые, родные глаза, точно кобра, загипнотизированная факиром. Музыка лилась, наполняя собой весь огромный зал, из зачарованного граммофона, и становилось ясно, что Джордж близок к тому, чтобы нарушить собственные обещания, принципы и табу. Он прощался. Долго, пронзительно, не давая Грейнджер возможности ускользнуть из его хватки. Прощался так, будто всегда врал, что ненавидит долгие прощания. Грейнджер смущалась: постепенно становилось всё неуютнее находиться, танцевать здесь со знанием, что каждый присутствующий видит то, что происходит между ними. Хотя, конечно, такое представление было исключительно субъективным ощущением, рождавшимся в тот момент, когда внимание Гермионы замкнулось на скуластом веснушчатом лице: она могла разглядеть даже аккуратные носогубные складки, вызванные мимической активностью, могла чувствовать, как от ворота белой рубашки тянет мускатом и лаймом. Ничего. Ничего, кроме этой близости, не существовало для нее в этот момент. — Я люблю тебя, Грейнджер, — наклонившись к самому уху, прошептал он. Музыка затихла. Раздались аплодисменты. Грейнджер еще чувствовала мягкое касание губ к мочке уха. Ощущала эту короткую сцену где-то внутри себя. Она тлела в ней, обжигая внутренности. И, наверное, этот внутренний ожог она будет ощущать ещё долго. Джордж отошел на расстояние, которое можно было назвать приличным. — Выйду покурить, — сухо бросил он. И в это мгновение Гермиона осталась одна в центре зала. Одна, окруженная толпой волшебников, янтарным светом свечей и не стихавшими до сих пор аплодисментами. Она и её ожог.

***

— Малфой, я умоляю тебя, не твори глупостей, — лицо Пэнси исказилось гримасой неподдельного страха. Она сжала своими тонкими хрупкими руками его локти. Драко знал, что скинет их через пару мгновений, но почти с покорностью стоял напротив, опустив взгляд вниз, к лицу низкорослой Паркинсон. Ярость сотворила пелену, сквозь которую было тяжело видеть что-то, кроме выхода из Зала. Кругловатое лицо расплывалось. Грудное дыхание не спасало от ощущения позорной асфиксии. — Ради всех богов, оно того не стоит, — с надеждой шепнула Пэнси. — Тебя могут исключить. Блейз замер рядом со своей девушкой. И только на его лице Драко увидел эмоцию немого понимания. — Отойди, Пэнс, — холодно шепнул Малфой в исступлении. — Не вынуждай меня тебя отталкивать. Музыка давила на голову. Волшебники танцевали, и ему казалось, что какая-то ужасающая, лихорадочная воронка развёрстывается прямо перед ним, угрожая утянуть его туда, откуда выхода уже не будет. Кулаки сжались. — Пожалуйста, Драко, — со слезами в голосе попросила девушка, разжимая руки. Следующее «пожалуйста» утонуло в гуле голосов, звучании музыки и ударилось в спину Малфоя. Он шёл. Нет, почти несся к выходу из зала, пропустив мимо ушей обличительную реплику от парня с Когтеврана, которого случайно задел плечом. Свежий воздух не унимал общего жара. Разгоряченные легкие с напряжением гоняли кислород. Он огляделся, выйдя на широкую каменную дорогу, освещенную светом. Зачарованный огонь плескался в железных чашах, олицетворяя собой те процессы, которые сейчас протекали в нём самом. Критическое мышление снизилось до своего минимума. Глаза Драко, суженные, гневливые напряженно выискивали в знакомом пейзаже длинную фигуру. И он нашел её. Чуть дальше того места, где они целовались с Грейнджер. У него не было заготовленного плана, пока он двигался по мокрой траве. Малфой не знал, что говорят в таких ситуациях и говорят ли в таких ситуациях вообще. — Чего тебе, Малфой? — сухо спросила длинная фигура, потерявшая в темноте лицо. — Что у тебя с Грейнджер? — ледяным тоном спросил Драко, сохраняя дистанцию. Держать её было всё труднее. Фигура присвистнула. Джордж сделал несколько шагов вперед, к нему навстречу, и его лицо стало различимым в плевке света. Поджатые губы. Сведённые брови. Взгляд острый, колкий, едкий. — Почему ты позволяешь себе лезть в это? — парень, сделав последнюю, глубокую затяжку, бросил окурок на траву. Лицо его снова на несколько секунд скрылось в пелене никотинового тумана. — Мне повторить свой вопрос, Уизли? — А мне — свой? — уголок его губы дернулся. И это рефлекторное движение, помноженное на взвинченность, которая, казалось, передавалась воздушно-капельным, поставило точку в их кратких переговорах. Они бросились друг на друга почти одновременно в порыве адреналинового выброса. Малфой ощутил, как мощный кулак проехался по его лицу в районе губы. Он отмечал боль только инстинктивно: она существовала где-то на задворках сознания. Было только оскалившееся лицо прямо напротив его собственного. Уродливое, веснушчатое, отражающее все то, что Драко так ненавидел — то была квинтэссенция его переживаний, вылившаяся в резкое движение руки. Уизли пытался уклониться, но Малфой успел его опередить и почувствовал, как костяшки встречаются с носовой костью. — Хватит! — раздался вдалеке знакомый голос как раз в тот момент, когда потерявший равновесие из-за подсечки противник Малфоя уже летел вниз. — Прекратите! Голос надрывался. Драко стоял, сверху вниз смотря на угловатую фигуру. Жар стихал. Постепенно. Просто с каждой секундой становилось всё проще дышать. Реальность, её ощущение и восприятие незаметно напирали на Малфоя, и ему не оставалось ничего, кроме как обернуться на знакомый звук. Лицо Грейнджер, искаженное чем-то, похожим на ненависть. Он знал это выражение. Слишком хорошо помнил, как оно выглядит. За ней следовали Забини и Паркинсон. Ну, конечно, Блейз. Теперь становилось понятным, почему он так спокойно реагировал на всё. — Он не в себе, профессор Грейнджер, — серьезно сказал Забини. Паркинсон ревела, как и предвещал друг. Ебанный экстрасенс. Ошиблась наша Кассандра только в одном: Малфой не напился. Он пошел чистить морду Уизли абсолютно и бесповоротно трезвым. — Вы оба, — Грейнджер подлетела, точно разъяренная, разгневанная фурия, — просто идиоты. Вы сейчас же подниметесь в больничное крыло и скажете, что просто упали по случайному недоразумению. А затем, — прошипела она, — один отправится в свою гостиную, а другой — в Нору. — Грейнджер, — подал голос Уизли. — Не хочу ничего слышать, — отрезала она и, развернувшись на сто восемьдесят, стала удаляться.

***

— Прекрати идти за мной. Голос эхом отразился от стен. На третьем этаже было пусто. Отсюда не слышалась даже музыка. Гермиона мечтала остаться в одиночестве. Она знала, что скоро всё напряжение выльется в то, что она просто-напросто разрыдается, и для этого необходимо было пройти в свою комнату, запереться и дать волю эмоциям. Почему? Ну, почему каждый бал для неё заканчивался этим ужасным ощущением гнева, опустошения и безнадеги? Грудь саднило. Грейнджер ускоряла шаг. Шаги за её спиной также ускорялись. Мерлин, ну, не сейчас, пожалуйста. — Проваливай, — не сбивая темпа, бросила она тому, кто брел за ней следом в полном молчании. — Уходи, пожалуйста, я не хочу тебя видеть, — получилось с мольбой. Это всё больше напоминало погоню. Свернув в очередном коридоре направо и увидев большую каменную лестницу, освещенную одиночным факелом, Гермиона остановилась. Замерла, чувствуя, что сейчас всё полетит в пропасть. Она стояла на краю, наблюдая, как что-то важное осыпается вниз. Что-то, до чего она уже не дотянется, даже если упадет следом. Пять секунд до собственного падения. Ожоги. И катастрофически мало воздуха. Только знакомый запах — одеколон с древесными нотами. Так ему подходящий. Он молча уткнулся носом в её затылок. Что-то сразу же надорвалось. Слезы боли, обреченности, невозможности всего происходящего глупо прочертили свои дорожки на щеках. Крепясь, она подавила всхлип. — Я ужасно скучал, — выдал Малфой шёпотом. — Драка, по-твоему, лучший способ это выразить? Пропасть вгляделась в неё. Облизнулась, зная, что уже ничто не удерживает мешок с костями от падения. Попытки к сопротивлению силе гравитации получились жалкими, заранее обреченными на провал. — А ты? — Что я? — Ты скучала? — Это все глупо, Малфой, — надрывно и горько шепнула Грейнджер. — Скажи «нет», и я уйду, — твердо выдал он. И это не прозвучало заманчиво. Скорее, страшно. Даже не шантаж. Уверенная, ледяная жесткость. — Да, — призналась она. — Что «да?» Гермиона почувствовала, что он улыбался. Услышала в интонации. Просто, мать его, знала. — Я скучала, Малфой, — почти одними губами. Но он услышал. Услышал, потому что на секунду отпрянул и развернул её к себе. Алебастровое лицо, тускло освещенное, выглядело сосредоточенно-серьезно. И только серые глаза выражали неясную эмоцию. Что-то похожее на трепет, которого Грейнджер в них, наверное, никогда не видела. — У тебя кровь, — глупо и тихо сказала Гермиона, посмотрев на его рассечённую губу. Он ничего не ответил. Только медленно наклонился к её лицу, не разорвав зрительного контакта. Руки Малфоя настойчиво притянули её ближе за талию. Тишина звоном забилась в ушах. Впрочем, в его абсолютно выдержанном, свинцовом молчании, в голосе, произнесшем такое странное покаяние, было намного больше звучания и будущности, чем в чем-либо ином. Как и в его поцелуях. Драко медленно скользнул губами по её щеке. Это невесомое касание можно было скорее отождествить с приветствием. Он говорил телом то, о чем шептали минутами ранее его же бледные губы, измазанные кровью. Малфой с осторожностью сжимал её в своих объятиях: настойчиво, смело, и, вместе с тем, дав ей пространство для какого-то маневра. И Грейнджер совершила его. Сама. Она, повернув голову чуть левее, нащупала своими губами его губы. Наверное, именно в этот момент они оба упали. Потому что оба впились друг в друга с лихорадочностью, маниакальностью, неистовством. Она с готовностью прильнула к нему ближе, чувствуя, как язык Малфоя проникает в её рот. Железо. Кровь. Они скучали. С глубоким вдохом Драко отстранился и улыбнулся. — Суббота, двенадцать, Выручай Комната, — сказал, наконец, он. И через некоторое время она снова осталась одна, как того и хотела. С отсутствием желания плакать и с грохотом сердца в груди. Гермиона Джин Грейнджер и её ожоги.